11
7 ноября 2021 г., 21:00
Направляясь из одной точки земного шара в другую, человек самонадеянно мнит, что путь обязательно приведет его в иную Вселенную, где ветер дует с пятой стороны света, где вода имеет неповторимый вкус, а гравитация, сжалившись, убережет колени от падения.
Но конец начинается с начала, и по возвращению человек, воодушевленный преданным рассветом и призраком иллюзии, не сразу поймет, что камни отбрасывают те же тени, что ему так же больно падать на колени, а ветер, не изменяя себе, пронизывает кости холодом. Что везде одно и то же.
Но будет ли он таким, как прежде, когда догадается, что обманулся, просчитался с мечтой и поверил не в то? Понадеялся, что прошлое можно оставить как камень с его тенью у подножья, чтобы снискать милости у будущего.
Его голову сдавливала боль. Мягкость подушки не отпускала его, а пребывание между сном и явью навевало на него тошнотворную сонливость, удручающую необходимость выбрать что-то одно. Просыпаться совершенно не хотелось. Он чувствовал себя, как разбитая хижина с дырявой крышей на берегу озера, которая должна во что бы то ни стало держать свои стены. Даже первое похмелье не так отравило его организм, как это сделали мысли.
Не открывая глаз, он догадался, что один в комнате. События ушедшей ночи вереницей прошли перед ним, возвращая его в плоскость нужного времени и пространства. Он потянулся, зевнул, искоса посмотрел на пустующую половину кровати и с облегчением выдохнул. Они так и не пришли к нужной модели поведения, негласно сговорившись оставить этот вопрос в подвешенном состоянии. Удобная позиция для обоих: держать тросы, удерживающие стены их дружбы до тех пор, пока неподвластный им качающийся маятник изменений, раскачавшись достаточно, не разобьет их. Понимание этого успокаивало его. Он боялся наделать ошибок.
Когда он вышел, то вместо привычной утренней картины за столом увидел Юнги, сидящего на месте Чжихён и исполняющего её роль. Он громким шёпотом доказывал Хосоку, оседлавшим стул и положившим локти на спинку, невозможность его просьбы, на что тот, таким же шёпотом, доказывал обратное. При этом они методично двигали друг к другу расцвеченную прямоугольную коробку.
— Доброе утро, — осторожно вклинился он в их спор.
— Доброе, Чимин, — кинув на него мимолетный взгляд, ответил Юнги.
— Вот, — не поворачиваясь, указал на него пальцем через плечо Хосок, — вот тебе подстраховка.
— Ты прикалываешься?
— А что такого?
Вместо ответа Юнги закрыл глаза и спрятал лицо в ладони, не в силах найти сокрушающий эту твердыню аргумент.
Он переменно смотрел то на Хосока, то на Юнги, пытаясь понять, о чем идёт речь и почему Юнги так скептично настроен против его участия в какой-то "подстраховке".
— Зря ты так. Малец надежен, — встал на его защиту Хосок.
— Никто и не сомневается, — сказал Юнги, старательно избегая на него, до сих пор стоявшего в дверях комнаты, смотреть. Он постучал ногтем по столу, что-то обдумывая.
— Тогда в чем дело? Просьба пустяковая. А если и Малыша возьмёшь, так вообще двух зайцев пристрелишь: послужишь на благо семьи и, если повезёт, проверишь, на что он годен.
Хватая каждое слово, он все же присел на краешек стула, силясь отгадать по выражению их лиц, что на этот раз с ловкой подачи Хосока принесёт ему сегодняшний день. Юнги напротив него недовольно дернул уголком рта.
— Хоби, у тебя порой проявляется хреновая привычка — за всех всё решать. Ты его спросил?
Хосок выставил перед собой раскрытые ладони, отражая от себя незаслуженные обвинения, и пожал плечами, выражая оскорбленное недоумение:
— Не соглашусь. Я просто уверен в его ответе. Чимин~а, — обратился он к нему, — ты как, составишь компанию этому зануде?
— Он тебе не прогуляться со мной предлагает, — встрял Юнги, серьёзно на него посмотрев, — а поработать курьером в отнюдь не живописном районе, пронеся туда хрен знает что под мышкой.
— Да брось, — махнул рукой Хосок, — отличная конспирация! Любой дурак подумает, что ты идёшь к кому-то на День рождение или в гости.
— Любой дурак подумает, что я иду куда угодно, но только не туда, — отпарировал Юнги. — Ты, блядь, какой головой пользовался, когда придумал спрятать свою бандероль в это? Той, что на плечах или в жопе? Кстати, ответь мне, наконец, прямо: там наркота или сувенир из набора ботаника-контрабандиста?
— Ой, да что ты так завёлся? — состроил недовольную гримасу Хосок. — Ничего такого там нет! Но на всякий случай пришлось подстраховаться. Мало ли что. И вообще, если ссышь, так и скажи. Никто тебя не заставляет.
Юнги провел руками по волосам, сцепил их за шеей и склонил голову.
— Да кто ссыт-то, манипулятор хренов? — устало пробубнил он. — Ты лучше скажи, — он поднял на друга мрачный взгляд и отчеканил каждое слово: — Почему. Игрушечная. Машинка? Ты "Один дома" насмотрелся? А ты досмотрел его до конца? Неужели так и не вывел для себя никакой морали, придурок? Напомнить, чем всё закончилось у тех четверых идиотов? Только учти: их было четверо, а ты — один. Опустим тот факт, что твоей безбашенности ещё на троих хватит.
— А что мне, по-твоему, в мандарины это прятать или в задницу?! — разозлился Хосок. — Нет, если бы это были камешки, то я, конечно же, снабдил бы тебя мартышкой и слабительным, но там, увы, не камешки.
Юнги опять уронил голову, уйдя от перебранки.
— Я попросил тебя, — продолжил Хосок, понизив громкость и выдержав паузу, — потому что не хочу там примелькаться. А тебя там никто не знает, вроде как.
— Меня по волосам засекут, — и через секунду поправил себя: — Нас.
— Перекрасим! — с вернувшимся энтузиазмом в голосе воскликнул Хоби.
— И свела же нелёгкая... — пробубнил Юнги. — Ладно, — рука придвинула коробку к краю стола, — сделаю. Чимин, ты со мной?
Юнги красноречиво посмотрел на него, надеясь, что он расшифрует знак остаться дома, но он предпочёл проигнорировать его.
— Да.
— Ну, вот и замечательно. Из вас получится превосходный дуэт! — и с этими словами Хосок напутственно накрыл руками их плечи. Юнги сбросил с себя его руку и безапелляционно заявил:
— Только на этот раз.
Они не стали брать Шарлотту по двум причинам, озвученным Юнги: 1) сильнее их броскости волос, была только машина Хосока; 2) у Юнги не было водительских прав. На его вопрос, как он умудрился, не попадая никому на глаза, привезти прицеп с фруктами, Юнги ответил: "За счёт кармического кредита под месячный процент".
В их маршрут входила поездка на метро и автобусе, что, конечно же, не могло оставить его равнодушным. В автобусе Юнги уступил ему место у окна, зная, что до конца пути он будет приклеен к стеклу как рекламная листовка, правда, периодически занимая его самого вопросами.
Солнце било в окно широкими теплыми лучами, слепя глаза и выпивая яркость красок из окружающего транспорт пространства. Он щурился, прикладывал руки козырьком ко лбу, чтобы рассмотреть незнакомую местность получше, но то и дело отворачивался, не в силах бороться с неистовым световым потоком, выполняющим свою обязанность по расписанию. Когда он, ища спасительной тени, повернулся к Юнги, чинно сидящему, сдвинув колени и прижав к себе обеими руками коробку с машинкой, золотой платок косо упал на его лицо, отчего его глаза, казалось, превратились в одно из вместилищ Солнца. Юнги, заметив это, долго держал взгляд на его лице, словно он невиданное чудо природы, которое, если выдать своё изумление, — исчезнет. Он рассматривал его так, будто наконец догадался что к чему, понимание на долю секунду блеснуло в глазах и скрылось за привычной патиной невозмутимости.
— Что? — спросил он, поймав в фокус своего внимания его взгляд.
— Ничего, — Юнги поспешно отвернулся к противоположному окну.
До въезда в туннель он глядел на профиль его лица, а затем отвернулся, подперев подбородок рукой. Этот, казалось бы, незначительный эпизод незаметно опутал тиной его настроение, и почти до самого пункта назначения, он думал над тем, что же его так задело. Проматывая момент на повторе, он понял: на него смотрели не как на чужака, пришельца, а скорее, как на того, кто навечно останется загадкой и что никто не захочет эту загадку решить. Из-за страха узнать ответ.
Петляя улицами, лишенными людей, он удачно вымарывал непрошеную мысль с новым поворотом. Юнги то и дело озирался через плечо на одиночных прохожих, и он решил попридержать замечание о том, что так они выглядят ещё подозрительнее.
Остановившись перед непримечательным домом из белого кирпича без опознавательных знаков и затертым номером, Юнги велел ему стоять у входа, а сам вошёл внутрь. Изучая панораму унылого вида перед собой, он гадал про себя, почему они пришли именно сюда, а не прямиком к Кичжуну домой, где он мог ещё раз встретиться и поговорить с его женой-художницей. Не как потерявшийся ребёнок, выдающий себя с головой, а как обычный человек, научившийся прятать свои секреты. Царапая асфальт носком ботинка, он грелся в таявшем озере лучей: фронт туч набирался сил, уверенно заполняя островки синего неба. Вопрос времени, когда дождь зальет им за ворот одежды ушат воды.
— Всё, возвращаемся, — сказал, слегка запыхавшись от лестничных пролетов, Юнги.
— Ты видел, что было внутри? — любопытство его так и распирало.
Юнги фыркнул.
— А как же. Так Кичжун и станет светить перед моим носом своей противозаконной деятельностью.
Они пустились вниз по улице неспешным шагом.
— То есть? Хосок ведь сказал, что...
— Не стоит верить всему, что говорит Хоби. Особенно, если вопрос касается его крытых делишек. Вспомни, с каким весельем он вводил тебя в наш мир вещей и правил.
Сейчас это казалось ему забавным, но в первый месяц его пребывания с ними, он попадал благодаря собственной доверчивости и красноречивому языку Хоби в весьма неловкие ситуации. История с ластами до сих пор вгоняла его в краску. (— ʺХосок, что это?ʺ — ʺПриспособление для помывки полов.ʺ — ʺДолжно быть, наверное, удобно.ʺ — ʺВот и проверь.ʺ) Хотя из-за нестандартного — издевательского — метода Хосока он адаптировался намного быстрее, чем мог предположить, так что в каком-то роде он обязан ему больше, чем остальным.
— Но ты согласился, — напомнил он ему утренний протест сознательного гражданина.
— Да, потому что он выручил меня, — поймав его скептичный взгляд — и что? отныне это обязывает постоянно так "выручать" в отместку за услугу? — он ответил: — Хоби — не идиот, чтобы втягивать меня в свой дилетантский нуар-фильм.
— Чего? — выгнул он бровь.
— Сейчас объясню.
Слушая его разъяснения, переменно кивая в знак того, что все понял, а через минуту сознаваясь, что кубики языка, на котором говорил Юнги, переворачиваются не теми гранями и ему нужна длительная пояснительная преамбула, он окончательно сместил центр концентрации своего внимания на Юнги, забыв о том, что по привычке нужно фиксировать все, что попадает в поле зрения.
Скинув с себя тяжелую ношу ответственности, Юнги был расслаблен и немного беспечен. Его руки плавно жестикулировали, уголок рта подрагивал от улыбки, и походка в целом принадлежала человеку, необремененному заботами. Отвечая что-то Юнги, выслушивая его аргумент, он посмотрел на себя как будто со стороны: просто беседа, просто прогулка. Без подспудного чувства, что в каждом слове Юнги, повороте головы, взмахе рук коротким проблеском вот-вот обнажит себя напоминание, что жизненные неурядицы, проблемы, волочащиеся за ним грудой мешков, никуда не делись, что они накрепко привязаны к его ногам, вынуждающие его самого ощущать беспричинно вину и стыд, несмотря на то, что в поведении Юнги и близко не было чего-то подобного — требовать от кого-то испытывать неудобство от собственной безмятежной жизни. Вероятно, причина была в том, что от частых постукиваний судьбы, на его деревянной двери появились вмятины: усталость как дым просочилась в поры Юнги и добралась до вен, пустилась в ленивый пляс по артериям. Одна из главных составляющих вещества той химеры, которая неотступно следует за ним по пятам, кормится его сном и мыслями, и лишь изредка позволяет усыпить свою бдительность. Тогда это бросается в глаза: резко и ощутимо, приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять, в чем же дело, увидеть перемену и вздохнуть с облегчением, словно тот камень приподняли над тобой, а не над ним. В подобные моменты ему хочется продлить это ощущение, растянуть на лишнюю минуту, чтобы Юнги успел запомнить и понять: необязательно всегда придерживать память о плохом и тревожиться за будущее, когда тебе хочется смеяться.
Обрывки их разговора эхом расходятся по улице, стареющий день кланяется земле, как согбенное дерево, пришпиливая их тени к недвижным серым рекам, и фоновое сопровождение остального мира ненавязчиво вмешивается в их путь — так непривычно буднично и спокойно.
Было.
До следующего перекрестка.
Непредсказуемость превращает каждый миг в приключение, возможность. И каждое приключение, и возможность могут стать последними. Такая важная деталь как блаженное неведение, видимо, привела кого-то в неописуемый восторг, раскрасила невиданными перспективами того, как окончательно уничтожить скуку, что он возвел её в почётный ранг незаменимости для того, чтобы жить.
Юнги запнулся на полуслове, уставился куда-то вперед, замедляя шаг. Он проследил за траекторией его взгляда, и увидел в проулке троих мужчин, которые о чем-то между собой спорили. Они находились от них не настолько далеко, чтобы не уловить знакомые черты лица, но и не так близко, чтобы их заметили.
— Юнги? — он вопросительно посмотрел на него: тот подобрался, сжал челюсти и не спускал с незнакомцев глаз. Давешняя беззаботность улетучилась как песчинка под ветром, и вот они снова на корме против волн.
Юнги сжал его руку пониже локтя и тихо сказал:
— Уходим. Не оборачивайся.
Он кивнул и послушно развернулся.
Но стоило благополучно пройти несколько метров, как дорогу им перегородил другой незнакомец, придерживающий большим пальцем пакет за плечом. Высокий, угольные короткие волосы отстрижены по-военному, цветастая рубашка выглядывает из-под зелёной куртки.
— Ха! Какие люди! — он нависает над ними своим ростом, скалит зубы в ухмылке, не предвещающей ничего хорошего. — Вот так сюрприз! Давно не виделись, Юнги~я.
— Я бы предпочёл, чтобы так и продолжалось, — посуровев, бросил Юнги.
Тот недовольно цокнул, покачал в наигранном неодобрении головой.
— А ты себе не изменяешь, все такой же невоспитанный полумерок, — он шагнул к Юнги. Последний оставался на месте. — Ну, разве так встречают старых друзей? — оскал, чужая лапища фривольно опустилась на плечо Юнги.
— Что-то не припомню, когда мы в последний раз делили рубашку на двоих, — он, дернув плечом, скинул руку "друга".
— Да брось. Неужели ты до сих пор дуешься? — и парень натужно засмеялся лающим смехом, при этом взгляд его оставался холодным. — Эй, Юнги~я, — лицевые мышцы стремительно каменели, опускали уголки губ вниз, подчеркивая то, что плескалось в глазах, под стать тону, — это я должен злиться, а не ты.
В наступившем молчании они сверлили друг друга взглядом, а он стоял и ничего не понимал. Между этими двумя искрила совсем иная атмосфера, чем когда он встретил Юнги и Донгона, — нечто, связующее обоих, то, что покрылось ядовитым налетом событий и никогда не сможет стать прежним. Черноволосый первым разрубил тишину, водрузив прежнюю приятельскую ухмылку на лицо:
— Расслабься! По доброте душевной я, так и быть, пересилю себя и все тебе прощу — разве не об этом нам так часто втирал учитель Со? — при условии, если согласишься выпить со мной. Такие совпадения происходят не часто, так что подобную удачу надо ловить за хвост. — Он свистнул тем, кто был у них за спиной. Свист прорезал воздух и несколько секунд эхом прятался в ушах. Затем парень склонил голову, подмигнул и заговорщицким полушепотом добавил: — Давай, как в старые добрые? Вспомним прежнее веселье, а? Мне тебя не хватало, Юнги~я.
— Инбон, отвали, — Юнги остался равнодушным к его тираде.
— Что? Ты дружка стесняешься? — взгляд смазано скользнул по нему. — Мы можем и его взять за компанию, — гнул свое Инбон.
— Ты глухой? — Юнги вдавил ногти в ладонь. — Я сказал, иди нахуй.
Инбон коротко засмеялся, выделяя каждое "ха-ха-ха", будто решил снизойти до сценария, которого решил придерживаться Юнги. Он бросил пакет к его ногам, и тот с мягким шлепком упал на асфальт.
— Ты ведь знаешь, что пойдёшь со мной: либо по-хорошему, либо по-плохому, — процедил он сквозь зубы.
— Но по итогу меня все равно ждёт одно, ведь так?
— Верно, — согласился Инбон, кривя рот в гаденькой ухмылке.
— Знаешь, "старый друг", — шаги звучали всё отчетливее, земля под собственными ногами стала тверже, ощутимее, никто из них не хотел поворачивать головы, — тебе бы стоило взять за привычку читать утренние гороскопы. — Юнги усмехнулся и, воспользовавшись мыслительной запинкой во взгляде Инбона, резко ударил кулаком последнего ниже солнечного сплетения. Затем, не теряя ни секунды, схватил его за руку и крикнул "бежим!" Они ринулись вперед, стремительно проматывая пройденный отрезок маршрута назад. Он даже испугаться толком не успел — все произошло так быстро.
За ними кинулись вдогонку, бросая на бегу предупреждения и оскорбления, но в топоте, сбившемся дыхании, доносящемся все ближе, таилась угроза куда болезненнее, чем в словах. За поворотом Юнги отпустил его, чтобы бежать быстрее, держать на огне лёгкие и мышцы. Он, не привыкший бегать на такие длинные дистанции, поспевал за ним, как мог, чувствуя, как горят в ботинках стопы, как асфальт становится мягче в его воображении. И когда казалось, что они наконец оторвались, шум преследователей настигал их снова, будто они кролики в ловушке у стаи волков.
Юнги свернул в проулок. Он, подумав, что это финиш, остановился, согнувшись пополам и приводя дыхание в норму — голоса стихли, гонка прекратилась. Юнги, заметив, как он беспечно отдыхает посреди дороги, резко потянул его за куртку и оттолкнул к стене. Прижавшись спиной к кирпичной кладке, шумно дыша, он слышал такое же дыхание рядом. Раскаленный воздух жег легкие, мышцы горели. Их местонахождение кое-как скрывал мусорный бак до момента, когда кто-то, заинтересованный в их поимке больше других, не посмотрит в эту сторону. Юнги закрыл глаза, переменно сглатывая слюну, смачивая пересохшее горло.
— Что дальше? — спросил он.
— А ничего, — не открывая глаз, словно молясь невидимому богу, — ждать.
Он повернул голову и только сейчас заметил — тупик. Да, ничего кроме ожидания им не остаётся. А точнее: кусочка удачи. Когда он захотел спросить ещё кое-что, Юнги жестом руки велел ему молчать, а сам, склонив голову и подавшись вперед, обратился в слух. Он последовал примеру и через какое-то время понял, что встреча с преследователями вот-вот обернется тесным знакомством. Но Юнги об этом знал больше, поэтому он сжал его запястье, повернулся к нему и решительно заявил:
— Слушай внимательно, Чимин. Как только они здесь появятся, я беру их на себя, отвлекаю, а ты убегаешь. Понял?
Он, дернув кадыком, смотрел на него, в его глаза, требующие беспрекословно выполнить его просьбу.
— Нет.
— Спятил? — шикнул на него Юнги, больно стиснув запястье. — Ты понятия не имеешь, кто они и на что способны. Даже я не знаю, на что они могут быть способны.
— Нет, — упрямо повторил он, ощущая холодок, ползущий вниз по спине. Это был не тот "холод", беспричинно его преследовавший, это был обычный страх перед неизвестным. Как бы сейчас ему пригодилась последняя страница с ответами.
Юнги сократил между ними расстояние и приблизил его к себе за шею, ловя в силки своего взгляда его взгляд.
— Что я тебе говорил, м? Когда противник силен — не геройствуй, а беги. Ты ничего не сможешь сделать.
— Ты бы не сбежал, — разгромил он своим контраргументом его позицию.
Юнги зажмурился будто от боли, вздохнул, не в силах преодолеть эту стену.
— Дурак, — только и сказал он.
Шаги стали отчетливее. Юнги, так и не отпустив его, обернулся. Голос Инбона отдавал приказы, перекрывал собой остальные.
Он замер, смотря то на Юнги, то на доступный клочок обзора, перетягивая одеяло его тревоги и на себя.
— Хён! — крикнул кто-то высоким голосом. — Мы тут ещё не проверили!
— А какой смысл? — вмешался другой голос. — Они уже давно смылись.
— Закрой рот, — холодной сталью отрезал Инбон. — Здесь не район, а настоящий лабиринт. Не всякая мышь сможет сбежать с первой попытки.
— Да бля, хён, мы так полдня потратим! — заныл, гундося, ещё один незнакомец. — И ради чего? Чтобы...
Окончание забулькало в горле, сдавленное рукой Инбона.
— Бин, не раздражай меня, ладно? Делай так, как я говорю.
В ответ послышался хрип, а затем сдавленный кашель.
— Обыскать здесь все.
Пока друзья Инбона вяло соглашались, Юнги прижал его рукой к стене, будто та могла его на время поглотить и спрятать, а сам затаил дыхание. Проблема не в том, что их поймают, а в том — смогут ли они сбежать.
Он почти не дышал. Напряжение, сковавшее Юнги, превратило последнего в статую, в городскую инсталляцию, что могло бы помочь, будь они среди манекенов, а не рядом с мусорным контейнером. Но как бы он не задерживал дыхание в обмен на удачу, как бы Юнги не старался сравниться со стеной — их обнаружили. Когда казалось, что угроза миновала, кто-то из банды решил вернуться и перепроверить.
Мясистый рот растягивается в улыбке, глаза сверкают радостью от находки и предвкушения минутного возвышения на фоне других.
Выслужиться и взять кость.
Не отрывая взгляд от Юнги, счастливчик кричит:
— Эй! Я нашёл их!
Юнги успевает закрыть его своей спиной и предстать один на один с давним другом.
— Держись позади меня, понял? — шепчет он.
— Юнги, почему мы не можем позвать кого-нибудь на помощь? — он смотрит, как к ним приближаются остальные, и ищет любые пути отступления. Сердце заполошно стучит, когда он видит через плечо Юнги глаза Инбона: холодные, жёсткие и неуступчивые. И это пробуждает в нём что-то знакомое, что-то неприятное, но сосуд с воспоминанием оказывается полым.
— Потому что никто не придёт, — тихо отвечает Юнги.
— Так-так-так, — злобно ощерившись, проговаривает Инбон, шаркая подошвами ботинок. — Заставил ты нас попотеть. Доволен? Набегался?
— Хватит, Инбон. Нам нечего больше делить, — твердым голосом говорит Юнги. — Всё давно осталось в прошлом, и я не хочу больше к этому возвращаться!
Инбон с минуту смотрел на Юнги слегка приподняв брови, будто тот выдал наискучнейшею вещь на свете.
— Мне, в общем-то, тоже плевать. Да и много воды с того времени утекло.
Он заметил, как от удивления опустились плечи Юнги.
— Но, — продолжил Инбон, и его ухмылка стала шире, — упустить такую возможность я не могу. Ты-то должен меня понять, Юнги~я. Поменяйся мы местами, и ты вряд ли предложил бы мне по-дружески выпить за одним столом после всего случившегося.
— Хах, — не смог удержаться от насмешки Юнги и в тон ответил: — Извиняешься перед тем, как не оставить от меня даже мокрого места? У тебя, что, появился духовный наставник или ты решил сам обрить голову?
— Вроде того, — тот задумчиво почесал ребром ладони под подбородком. — Ну, так как? Пойдёшь со мной добровольно или мне придётся выбить из тебя дерьмо?
— Пойду, если его отпустишь, — мотнул головой Юнги в его сторону.
На долю секунды взгляды его и Инбона пересеклись. Пока последний размышлял о том, сколько нужно выделить процентов своего великодушия, чтобы не прогадать в ущерб себе, он пытался объективно оценить сложившуюся ситуацию: несомненно, он и Юнги проигрывали по всем пунктам. Интуиция подсказывала, что никаким обещаниям и словам этого парня доверять нельзя, что было и так очевидно. Он так же видел, что Юнги побаивается Инбона: не в открытую, наступив на горло своему страху не столько за себя, сколько за него, попавшему под раздачу из-за каких-то его ошибок в прошлом. Знание того, что будет, что может быть, подначивала Юнги спрятать когти и стиснуть зубы.
И когда Инбон дал слово, что отпустит его, когда приказал своим верным друзьям отступить, на что последние, воплощая собой его благородство и не смея ослушаться, отошли предусмотрительно к стене, — какая удобная позиция, чтобы при случае заломить противнику руки за спину, — он вдруг вспомнил Хосока. Хосока и его жизненно-необходимые советы, почерпнутые из собственного опыта и дорам, которые тот его заставлял пересматривать вместе с ним.
Он ещё раз обвел взглядом обстановку в поисках спасения. И решение нашлось. Безрассудное и чокнутое. Такое, какое мог бы одобрить только Хосок.
— Как думаешь, почему иногда целая толпа расступается перед одним человеком, когда они одним только перевесом в числе способны его затоптать? — спросил однажды его Хосок, хрустя чипсами на диване. Он сидел на полу и, не отрываясь от эпичной сцены на экране, сказал:
— Почему?
— Потому что он — псих, — с наигранной восторженностью ответил Хосок. — Без единого болта в черепушке. А там, где бесшабашность — в одном ряду стоит и непредсказуемость. Последнего люди боятся даже больше, чем самого безумия.
— И? — он повернул голову и вопросительно посмотрел на него. — Главный герой не кажется сумасшедшим.
— А я в целом. Когда твою задницу хотят поджарить — необязательно по-настоящему сходить с ума, чтобы спастись. Достаточно просто сделать вид. Люди, на самом деле, те ещё трусы. Ты прошлепаешь по лужице, а они скажут — Иисусом пробежал по морю.
И кто бы мог подумать, что ему придётся прибегнуть к этой хитрости.
Страх сам по себе толкает на не то чтобы безумные поступки, но отчаянные.
— Чимин, иди, — сказал ему Юнги, не сдвинувшись с места.
Он посмотрел на него, на Инбона, на двоих, пристроившихся у стены, будто они не действующие лица, а просто зрители, и протиснулся вперед с другой стороны, поближе к мусорному контейнеру. Сердце колотилось о ребра, сдавливая своим набатом горло.
ʺГлавное, не смотреть на то, что может тебя выдать,ʺ — напутствовал он себя, неуверенно подбираясь к третьему незнакомцу, стоявшему ближе к Инбону.
— Вот видишь, Юнги~я, я держу слово, — Инбон развел руками. — Теперь твоя очередь.
— Да, — насупившись, отозвался Юнги. — Но, не пойми превратно, я бы хотел удостовериться в твоём новом навыке — выполнять обещания.
"Быстро, резко, неуловимо", — повторял он про себя, вспоминая манеру героев дорам действовать в таких ситуациях.
Инбон что-то отвечает, все внимание направлено на Юнги, который открыт для них и безоружен что заяц в поле. И он использует это отвлечение себе на пользу, рывком выдергивая стеклянную бутылку за горлышко из раскрытого мусорного мешка и разбивая её об угол бака, чтобы затем толкнуть замешкавшегося парня, тем самым дезориентировав его, зайти ему за спину и приставить осколок к шее.
— Не двигаться! Или я убью его!
Рука сжимает чужие волосы на загривке. Они пропитаны запахом дешевого табака и едой на вынос.
— Эй, парень, ты с ума сошёл? — Инбон, не ожидавший подобного, нервозно усмехается, надеясь, что это какой-то дешевый розыгрыш, но все же выставляет руки перед собой.
— Я сказал, не двигаться! — кричит он.
Тело не дрожит. Он чувствует, как зазубренные остатки бутылки упираются в чужую плоть, он чувствует упругость шеи, тонкость артерий и вен — немного надавить и польется кровь.
— Эй... Хён, не двигайся... П-пожалуйста.
Он видит отражения страха этого парня в изумленном лице их неприятеля, то самое, что вынуждает людей "расступиться".
— Блять, Юнги! — Инбон поворачивает голову. Происходящее выбило его из колеи. — Это что ещё за чокнутый? Скажи ему отпустить его!
— Чимин, — Юнги смотрит в глаза своему бывшему другу. Теперь клыки можно обнажить. — Не отпускай.
— Ты рехнулся? — шипит Инбон. — Да я же из твоей задницы парашют сделаю!
Двое у стены, лишенные команды с указаниями, недоуменно переглядываются.
Как он выглядит со стороны?
— Видимо, не сегодня, — отвечает Юнги, на миг улыбнувшись. — Ты бы не мог отойти? Будь любезен.
— Ты, блядь, вообще меня не слышишь?! — орёт Инбон, потеряв остатки самообладания, и указывает пальцем на него с заложником: — Сейчас же скажи этому ублюдку отпустить его! Или ты думаешь, я поверю, что он взаправду пырнет его?!
— А вот этого я и сам не знаю, мой друг немного чудно́й, — спокойно отвечает Юнги. — Если так хочешь, давай проверим.
— Охуел?!
— Считаю до трех, — собственный ровный голос кажется чужим, хладнокровность и решимость кажутся инородными. Он прижимает свое оружие сильнее и из-под лезвия стекла выступают алые бусинки, срываются и тонкой струйкой стекают по шее. — Не отойдете — я убью его.
— Блядь, хён! — визжит парень, в панике заглатывая воздух.
Инбон, сдавшись, медленно пятится назад, не сводя с него глаз. Он отвечает тем же. А остальные молча стоят на своих местах, облегчая ему задачу.
— Найду ведь, — говорит он, покачивая головой вверх-вниз.
Юнги как ни в чем не бывало проходит мимо и встаёт за его спиной, ненавязчиво тянет его за одежду пониже локтя, и он понимает намёк.
— Найду и прикончу, — плюется угрозой Инбон. — Обоих.
Он отходит, тащит за собой ношу с дрожащими коленками до тех пор, пока ловушка не остаётся позади.
— Чимин, — спокойный голос за спиной.
Услышав скрытый призыв за своим именем, он грубо толкает вперед заложника и бежит. Рвется вперед, отрываясь стопами от асфальта, как от огненной реки в поисках спасительных скользких камней.
— Брось! — не оборачиваясь, кричит ему Юнги.
Он швыряет к каменной изгороди осколок бутылки. Слышится звон разбитого стекла.
За ними вновь погнались, с куда большим усердием, чем до этого, но теперь Юнги знает, как выпутаться из лабиринта. Он ведёт голодных псов к сытой, притаившейся для них угрозе. Поворот, перекресток и снова поворот.
Перед ним открывается вид на патрульную машину, мимо которой они проходили ранее, и расслабленного представителя полиции, который выполнил все предписания обеда и теперь со спокойной совестью что-то чиркает в маленьком блокнотике. Юнги сбавляет темп, а он, в свою очередь, оборачивается и видит, как те четверо последовали их примеру. Он ощущает долетающую до него пыль ярости, которую они перетирают от бессилия зубами, и не может не позлорадствовать.
Патрульный — слишком юн, чтобы нагнать страху и слишком представителен в своем обмундировании, чтобы проигнорировать — замечает их и вскидывает голову, прикрытую фуражкой.
— Что здесь происходит? — выпрямившись, подозрительно спрашивает он, накрыв ладонью рацию на груди.
Юнги, остановившись и уперев руки в колени, усмиряет сердцебиение.
— Ничего, господин офицер, — приветливо улыбается он, пытаясь отдышаться. — Мы просто пробежку на выносливость устроили. Не обращайте внимания, — и машет рукой.
Офицер, успокоившись, прислоняется к машине, но к своему занятию возвращаться не спешит. Он следит из-под козырька за странной компанией, взгляд скользит за их спины и до него, по-видимому, что-то доходит. Он включает рацию и зовёт своего напарника. Приметив это движение, Инбон решает уйти.
— Юнги, — запыхавшись, зовёт его он.
Тот оборачивается, улыбка до сих пор не стерта.
— Чимин~а, — говорит он, не скрывая своего восхищенного удивления, — тебе стоит объясниться.
Он невольно краснеет. Юнги хлопает его по плечу, велит следовать за ним, скрываясь с поля зрения полиции. Ближе к выходу из района, к трассе, им попадаются больше людей, что радует и успокаивает.
— Ну? — возвращает он его к действительности.
— Что?
— Может, сразу скажешь, чего от тебя ожидать? — в голосе неприкрытая веселость.
— Это Хосок, — не моргнув и глазом, дает он чистосердечное.
— Интересно, каким боком здесь причастен Хосок? Хотя постой, не говори, — останавил его Юнги, — кажется, я догадываюсь.
— Я решил использовать похожий трюк, как и один из героев вчерашней дорамы, — на всякий случай поясняет он.
— Можешь не продолжать, — Юнги смеётся, затем добавляет нарочито серьезным тоном: — Хорошо, что фильм был не про самураев.
Они какое-то время идут молча, пока Юнги не поворачивает голову и не ловит его взгляд:
— Чимин.
— Что? — проглотив смущение, отзывается он.
— Может, сходим в кино?
Как сказал сам Юнги, когда они поднимались по эскалатору, он вдохновил его своим поступком на поход в кинотеатр. К тому же, он не был там несколько лет, так что успел забыть ту атмосферу, когда тебя обволакивает сумрак и мерцание экрана, ненавязчиво переключая внимание от людей вокруг на картинку.
Он знал о существовании этого места, но знать о нем из ʺвторых источниковʺ и оказаться здесь самому — разные вещи. Юнги перемещал его как картонного манекена, стоило ему остановиться у какой-нибудь афиши, замереть у входа в один из залов, потому что исходящий оттуда звуковой рев вселял опасения — ещё немного и что-то, пробив дверь, вот-вот вырвется наружу, — или уставиться завороженным взглядом на аппарат с попкорном. На счёт последнего Юнги сжалился над ним и, не спрашивая, взял один стаканчик с карамелью на пробу — бывали моменты, когда то, что всей троице и половине мира было по вкусу, ему оставляло на языке послевкусие чего-то отвратительного в своём сочетании.
— Только ешь аккуратней. Им можно зуб сломать, — предупредил его Юнги.
Он растерянно посмотрел на него, на попкорн, не понимая, зачем есть то, что может навредить, но спорить не стал.
Он был эмоционально возбужден, когда дело касалось чего-то нового, вертел головой по сторонам, то и дело пробовал подлокотники на мягкость и изумлялся странному отверстию в них, изучал исполинское белое полотно и донимал Юнги, неподвижно сидящего в ожидании фильма.
Когда свет погас, и пол под ногами задрожал от музыки, он почти погрузился в сюжет, в упорядоченную смену кадров и отпечатанных на них чьих-то фальшивых улыбок и слез, пока не повернул голову, чтобы что-то спросить и не увидел Юнги. В ту же секунду радость от предвкушающего ожидания и волнующего свершения улетучилась, сорвавшись птицей в небо и разбившись о потолок. Свет и тень играли на нем, в попытках украсить его лицо эмоцией, которую он должен или не должен был испытывать, но покорить мраморную отрешенность им все-таки не удалось. Юнги был далеко отсюда, он был погружен в себя, блуждал по давно поросшим травой тропам воспоминаний, и раскаты его мыслей были куда громче того рокотания, проходившего дрожью от пола к ногам.
Ничего не выражающий взгляд Юнги, направленный почти всегда в одну точку, похоронил его прежний энтузиазм и всколыхнул неясную тревогу. Он лишь смутно догадывался о причине, и в такие моменты особенно остро ощущал, насколько же он мало о нем знает.
Откинувшись на спинку кресла, он до конца сеанса сжимал картонный стаканчик, так и не притронувшись к содержимому, неосознанно последовав примеру Юнги. Только подходящих троп у него не было.
Он облегчённо вздохнул, когда Юнги не стал расспрашивать его о впечатлениях от фильма, а только обратил внимание на по-прежнему полный стаканчик, потому что, видимо, сам упустил содержание.
— Тебе не понравилось?
Он проследил за траекторией его взгляда и уставился на покрытый карамелью попкорн в руке, подняв брови, будто лишь сейчас увидел то, что держал несколько часов.
— Я как-то забыл про него.
— Непохоже на тебя, — сказал Юнги и направился к выходу из здания.
— Поможешь? — он сравнялся с ним и протянул стаканчик. Юнги зачерпнул небольшую горстку и отправил несколько штучек в рот.
На улице прохожих стало больше. Солнце было зажато меж двух высоток, а туч как не бывало. Он выставил ладонь, защищая глаза от лучей, и заметил, как несколько незнакомцев остановили свой любопытный взгляд на нем. Он отвернулся. Чем дольше он пребывал здесь, тем неудобнее ему становилось каждый раз, когда его рассматривали. Он заметил, что теперь по нему не скользили былым равнодушием, что что-то изменилось, а он не успел зафиксировать перемену, понять, что именно не так. И пусть они выделяли его среди толпы, запоминали, оборачивались вслед, — все равно они его не видели.
Они шли несколько остановок пешком, растягивая попкорн на двоих, потому что в транспорт их с этим вряд ли бы пустили. Через раз сталкиваясь с пальцами Юнги в тесном пространстве картонных стен, он сосредоточился на захвате сладости, противостоя длинным пальцам Юнги своими маленькими. Когда ему удавалось взять одну воздушную штучку, Юнги брал по две-три. И сколько бы он не клал это в рот, не мог определить — нравится ему или нет. Пока не напоролся зубом на сердцевину. Увидев его недовольную физиономию, Юнги прыснул в кулак. Как ни странно, этот инцидент немного разрядил напряженную обстановку, обволакивающую их сырыми листьями невысказанных вопросов и побега от последних ещё до похода в кино.
В автобусе они не могли поговорить, окруженные со всех сторон людьми. Но когда они вышли, стряхнули с себя воспоминание о чужих прикосновениях, он первым сделал шаг:
— Так что на счёт этого твоего...
— Пообещай мне вот что, — не глядя на него, перебил Юнги, — если тебе доведется встретиться с ним один на один — беги. Геройствовать будет не для кого, так что твоя совесть останется чиста.
Он шёл рядом, раздумывая над словами, и невидящим взглядом буравил асфальт под ногами. Перед глазами замаячила узкогубая улыбка Инбона, его лающий смех, сопровождающий темные мысли.
— Что между вами произошло?
— Не важно — что. Важнее — что может произойти, — отрезал Юнги и серьёзно посмотрел на него. — Не слышу твоего согласия.
— Хорошо, обещаю, — вздохнув, ответил он.
— Что-то убедительности в голосе не хватает.
Он покосился на него и отвернулся.
— Я настолько убедителен, насколько ты — искренен.
Юнги иронично выгнул бровь и фыркнул.
— Ты только что попытался меня послать?
— Нет, — все так же не глядя, напустив на себя тень обиженного.
Он услышал усталый вздох Юнги. Дом был близко. И знакомые улицы с перекрестками подбивали Юнги поскорее закончить этот неудобный для него разговор.
— Есть вещи, о которых я бы предпочёл не говорить. Не потому, что они обличают слабости меня прошлого, а, скорее, потому, что некоторые из них заставляют меня чувствовать то, что чувствовать я как раз очень не хочу. Поэтому пусть это событие останется обычной неприятной встречей, идёт?
Он задумчиво откинул носком ботинка мелкий камешек. Тот, как в бильярде, ударился об бордюр и выкатился опять на дорогу. Они остановились недалеко от дома.
— Юнги, — он выдержал паузу, поднял на него взгляд. Юнги ждал. — Как ты не устаешь от постоянного молчания?
Внезапная улыбка озарила его лицо, высмеивающая нелепость его вопроса, потеплевший взгляд, не отпускающий тину чего-то смутно ему знакомого, заслоняя то самое тепло.
— А что в нем плохого?
Когда мысль в его мозгу сформировалась, и он было открыл рот, чтобы аргументировано разбить его позицию, — атмосферу натянутой доверительной беседы вдруг расколол голос не пойми откуда взявшегося Хосока, громыхнувший над всей безлюдной улицей.
— Эй! Вы чего там замерли? Юнги! Помоги мне с этим барахлом!
Юнги посмотрел ему за плечо, подал Хосоку знак, что сейчас подойдёт и вернулся к нему, к его лицу, растерянному от этой внезапной встряски. Слова разлетелись, выкинув в спешке из себя жалкие буквы на землю.
— Лучше поговорим потом, — сдался он. Юнги в согласии кивнул и прошёл мимо.
"Ничего плохого в молчании нет. Ничего. Кроме одного", — думал он, закусив губу и ступая следом за Юнги.
Они обогнули дом, и зашли через распахнутые двери гаража, внутри которого вовсю трудился Хосок, раскладывая на полу пластмассовые желтые ящики. Прицеп с мандаринами стоял на своём месте как портовый корабль, чьи трюмы предстояло освободить начисто и отправить обратно в плавание. Запах цитрусовых заполнил помещение снизу до верху.
— Что ты делаешь? — озадаченно спросил его в спину Юнги.
— А на что похоже? — Хосок сидел на корточках и боролся с разделом ящиков, чьи днища были насажены друг на друга.
— Ты нашёл способ, как от них избавиться?
— Ага.
Юнги подошёл, взял мандарин и принялся методично избавляться от кожуры. Хосок, заметив его действие, обернулся к нему и сказал:
— Не спорю, это тоже неплохой способ, но ты быстрее так аллергическую сыпь на жопе заработаешь, чем успеешь расправиться с ними до того, как они начнут гнить.
— Я буду стараться изо всех сил, — съязвил с набитым ртом Юнги.
Хосок покачал головой — "что с него взять?" — и вернулся к занятию, спонтанно подброшенное ему Юнги.
Он помог управиться Хосоку с его работой, пока Юнги, срезав верхушку оранжевой пирамиды, помогал им своим методом на диване, разбрызгивая липкий сок по столу и рукам. За разговорами об их поездке, они понемногу раскалывали сладкую глыбу на отдельные части поменьше, трамбуя их в ящики. Когда Юнги интригующим тоном заявил: "У меня есть для тебя такая занимательная история", Хосок сразу же забыл обо всех делах и уставился на него в ожидании продолжения.
— Брешешь, — не скрывая скептицизма, заключил он, когда Юнги закончил рассказ.
— Я не менее удивлён, чем ты.
За все повествование, где главная роль принадлежала ему, он не поднял головы, чтобы не встречаться с ними взглядом, и с преувеличенным усердием подтачивал башню до основания, а когда настала пауза — полная недоверия и удивления, — он вдруг обнаружил всю уникальность существования такого фрукта, как мандарин. Хосок смотрел на него с торжествующей улыбкой наставника, ученик которого оправдал его ожидания и даже больше — открыл в себе никому не виданный потенциал.
— Чимин~а, — протянул он его имя, взирая на него с гордостью старшего брата. — Ах ты, рыжий лис! — и одобрительно хлопнул его, не рассчитав восторженной силы, по плечу, да так, что он слегка пошатнулся. — Что у тебя ещё в рукаве припрятано?
— Да я...
Но Хосок не дал ему закончить, а применил к нему захват, взяв в плен и легонько взлохматив волосы на макушке кулаком.
— Я же говорил, что наш Малыш не подведет! — радостно восклицал он, превращая его расчесанные волосы в осиное гнездо.
— Хоби, ты меня задушишь! — он вцепился в его предплечье, пытаясь ослабить железную хватку, но его лишь сильнее прижали к себе.
Юнги смотрел на их ковыляющий туда-сюда дуэт с мягкой улыбкой, и не думал вмешиваться даже для виду, чтобы вызволить его. Хосок все равно не отстанет, пока не выплеснет на него весь свой запал энергии, используя не только модуляции голоса, но и тело: щипать его за щеку, взъерошивать волосы, душить в объятиях. И когда он поймёт то, в какую смесь чувств привёл Хосока совершенный им поступок, последний, обессилев, отпустит его.
Закончив с наполнением ящиков, они выкатили прицеп наружу, а когда вытерли взмокшие лбы, Юнги, оценив свершенный подвиг, заключил:
— Мы — идиоты.
— Это ещё почему? — возразил Хосок.
— Да потому, что сначала надо было загрузить в него ящики, а потом толкать. А лучше загрузить, прицепить к престарелой дамочке и доставить в пункт назначения, — Юнги запрокинул голову и накрыл лицо ладонью. — И почему сначала я слушаю твой план, а потом уже думаю?
— Потому что мой план всегда звучит блестяще, — Хосок подвигал вверх-вниз бровями и, не меняя игрового тона, сказал: — И за "престарелую дамочку" оставшуюся часть работы будешь выполнять сам.
Но по большому счету, этому ему пришлось заканчивать с погрузкой, пока Хосок, устало сев на ступеньку перед дверью гаража, лениво прикуривал, а Юнги, расслабившись, прислонился к стене. Он бы соврал, сказав, что усталость его телу неведома, но глядя на этих двоих, решил, что будет лучше закончить всё самому.
Замешкавшись с предпоследним ящиком, на пути к выходу, он услышал их разговор. Хосок был серьезен, Юнги отвечал в своей манере: устало, лениво, не придавая значения теме диалога, на последствия которой все равно нельзя никак повлиять. Он замешкался, не зная, как быть. Им не было смысла приобщать его к беседе, потому что они знали, что он задаст уйму вопросов, но от силы поймёт лишь малую часть. Тихо отойдя от границы двери, он опустил ящик на пол и прижался к стене, чтобы его не уличили в подслушивании.
— Придумал, что будешь делать? — выпустив струйку дыма, спросил Хосок.
Тихий смешок проскользнул через губы. Юнги несколько раз щелкнул крышкой масляной зажигалки, пряча в щелчках свою нервозность.
— А какой в этом толк?
— Он знает?
— Не думаю.
— Вряд ли ему известно, где ты теперь живёшь. Хотя бы здесь можно выдохнуть.
— Если он (а я в этом уверен) занимается тем, чем и раньше, то достать мой адрес ему не составит труда — моё имя светится в бумажнике у каждой собаки заместо семейной фотографии.
— Н-да, — окурок пролетел мимо пустой банки из-под краски, служившей пепельницей. — Этот Инбон из тех твердолобых, кто, несмотря ни на что, будет продолжать класть обрубок хвоста на рельсы.
Они какое-то время в тишине рассматривали прицеп перед собой, пока Хосок опять не продолжил допрос:
— Что там с Донгоном?
— Все не так плохо.
— Деньжат подкинуть?
— Иди нахрен, — беззлобно сказал Юнги, — я не раз говорил, что не хочу быть должником ещё и тебе.
— А мне не нужно ничего отдавать, — серьёзно ответил Хосок.
— Я сам разберусь.
— Твоё "я сам разберусь" бесит меня до чесотки!
— Не заводись, — Юнги сполз по стене на землю и положил запястья на согнутые колени. — Я, правда, могу всё уладить, — и прозвучало это так, словно он убеждает скорее себя, чем Хосока.
— Я в тебе не сомневаюсь. Мне не внушает доверия этот гондон, — нахмурившись, жёстко заявил Хосок.
— Мне ещё ни разу не встречались кредиторы-душки, так что для них это вполне привычное явление — быть дерьмом.
Хосок вымучено застонал, и откинул голову назад.
— В момент, когда мы заживем как нормальные люди, первым делом поедем на горячие источники. Клянусь, меня даже падающий метеорит оттуда не вышибет.
Юнги рассмеялся на его пламенное усердие в отстаивании долгожданного ещё не сбывшегося умиротворения, что лишь подстегнуло Хосока с новым рвением доказать серьезность своих намерений — удержать заслуженное в руке невзирая ни на что.
Он слушал их с затаившейся в дыхании тревогой. Да, он мало, что понял, но то, что понял, внушало ему смутные опасения, короткой вспышкой проносящиеся где-то на задворках сознания.
А под конец он вдруг явственно ощутил всю полноту своей обособленности от них, увидел ощерившуюся расщелину, разделявшую их: он уйдет, а они продолжат жить. Думая о нем вскользь, бегло, на несколько секунд, когда дела отпустят и голова прояснится от суеты. Они посмотрят на дно чашки, с которой он пил чай, или на проход меж столами, пол которого он так часто подметал, или на сцену, на которой он сидел и слушал их долгие перепалки, или на цветочные горшки, которые он то и дело спасал живительной водой, или на книгу, в которой он выделял только пару слогов, — и вспомнят. Но будут ли они скучать?
По внутренностям прошла неприятная щекотка, желудок сжала невидимая рука. Он зажмурился до белых сполохов под веками и открыл глаза. У него нет права желать большего. Он здесь не для этого. Но сердце, защемившись, говорило обратное: он хочет остаться, хочет главную роль в их сердцах, и желание быть значимым для них все возрастало, причиняя своей неосуществимостью ноющую боль. Можно ли было это предвидеть?
Пальцы сжались в кулаки. Не то зависть, не то злость, не то обида. А может все вместе. Но на кого они направлены? Он помотал головой и отошёл от двери, вглубь помещения. Бесплодные мысли, ненужные эмоции. Взгляд выхватил пространство, заполненное неряшливостью, и руки проявили инициативу, но мутная взвесь тех чувств продолжала подниматься со дна, терзая его.
Фонари на улице зажглись прежде, чем Чжихён обнаружила их. У Хосока имелся набор из чашек разной высоты и объёма и чайник. К тому времени, когда она замаячила на горизонте, они безмятежно потягивали растворимый кофе из пакетиков, наслаждаясь сладостью в мышцах от труда.
— Что вы тут делаете? Я вас полдня ищу! — крикнула она им.
Она приближалась с каждым шагом, отстукивая каблуками. Отросшие кончики волос теперь полностью закрывали плечи. Кофейное пальто было расстегнуто, открывая обзор на платье, не доходившее до колен. Макияж и укладка свидетельствовали о том, что она с кем-то встречалась, заранее не сказав ничего о встрече им.
Хосок поперхнулся, Юнги оставался невозмутимым, а он выбрал середину.
Она остановилась, переводя взгляд с прицепа на них. Её глаза с подозрением сощурились.
— Я требую объяснений, — заявила она.
— Юнги тебе сейчас всё расскажет, — растянув губы в беззаботной улыбке, перевёл стрелки Хосок и вернулся к напитку.
— Привет, Чжи, — поздоровался он.
— Чимин, ты что, теперь заодно с ними? — она пристально посмотрела на него, не теряя надежды, что хотя бы одного сумеет удержать на стороне законопослушников.
— А кто, как не мы, покажем ему многогранность жизни? — встрял Хосок. — И вообще, не стоит отбрасывать мысль, что по возвращению в свои изначальные настройки, он может затмить все наши достижения!
Чжихён медленно набрала в лёгкие воздух, чтобы сдержаться и не вступить с ним в спор.
— Что "это", — указала она через плечо большим пальцем на прицеп, — делает здесь?
— Мы занимаемся бизнесом, — ответил Юнги, выдержав её испытующий взгляд.
— Продаёте мандарины? — сморщила она в недоверии лобик.
— Это конкуренция, Чжи, — самодовольно заулыбался Хосок, пытаясь вывести её на эмоции. — А конкурентам не стоит приходить без разрешения, иначе мы примем твоё вторжение за угрозу.
— Тебе жить надоело, что ли? — помрачнев, бросила она.
Их туманные объяснения все же не смогли достигнуть границ её доверия. Она поджала губы, окинув их сердитым взглядом, и велела не задерживаться. Когда она ушла, они пребывали какое-то время в тишине. Мандарины, светящиеся огненной кожурой в падающих электрических лучах, омывались беглой рукой ветерка, донося до них цитрусовый запах.
— Так у кого ты их все-таки стырил? — не удержался Хосок.
— Помнишь того владельца игровых автоматов, у которого я работал? Ты тогда слямзил у него один.
— И?
— Он теперь поставкой фруктов занимается. Я у него хотел подработку выпросить по старой памяти, а он на меня словесные помои вылил.
Хосок заулюлюкал.
— Ну, надо же! А ты, оказывается, та ещё злопамятная задница! — похвалил его Хоби. — Я бы на твоём месте вредителей ему подкинул и вызвал сан инспекцию.
— У меня не было ни времени, ни желания строить долгосрочные планы мести.
— Ладно, — Хосок встал на ноги и шлепнул себя по бедрам. — Зато мы получили выгоду и недельный запас витамина С. А, вот ещё что, — его настроение разом изменилось, он посмотрел сверху-вниз на Юнги, разбавляя зловещий взгляд с искусственной доброжелательностью на губах, — пока меня не будет, расспроси-ка Чжихен о том, где она была.
— Непременно, — незамедлительно согласился Юнги, лишь бы он перестал на него так смотреть.
Ещё один день закончился — ушёл стремительно, впопыхах разбрасывая тени. Он стоял у окна, рассматривая тусклые, пробивающиеся через слой электросвета звёзды. Он выдохнул и изо рта наружу вырвался парок. Внизу прошёл человек, постукивая тростью. Неравномерное ʺтук-тукʺ стихло за углом. Ещё один день.
Сегодняшнее яркое событие потускнело так же, как и эти звезды. Будто оно произошло не с ним, а с кем-то другим. Он попытался вспомнить те лица, но память уже задействовала к ним процесс разложения — глаза, нос, рот стерты, но стоит сменить ракурс, отойти подальше, опустить взгляд, и можно увидеть цвета их одежды, потертость на ботинке, форму пальцев, ряд кривоватых зубов в мстительном оскале.
За спиной открылась и закрылась дверь. Послышались тихие шаги Юнги, шуршание одеяла. Комната представлялась вакуумом от внешнего мира, и по возвращению в неё создавалось впечатление, что настоящее существует только в пределах её стен, в которых подводятся итоги прошлого и воздвигаются хрупкие опоры будущего. Для него казалось, что прошли не десятки дней, а один долгий-долгий день, чья протяженность терялась за плотной завесой туманного "завтра", и что череда случившегося ранее с ним заменяла очевидные пробелы там, где у нормальных людей все расписано с раздражительной дотошностью — от первого и до последнего вздоха. Что нет ничего странного в том, чтобы иметь запас опыта, длинной в несколько месяцев, самонадеянно полагая, что это поможет стать таким, как все.
Он привыкал и забывал. И никогда ему ещё не было так спокойно.
— Тебе было страшно? — раздался в полумраке голос Юнги.
Он понял, о чем речь, и обернулся. Глаза после освещенной улицы привыкали к темноте.
— По началу, — ощущение от сжимания разбитой бутылки вернулось в руку. Пальцы сжались-разжались в кулак, будто она до сих пор была с ним: бесплотная как призрак. — Я боялся, что допущу ошибку, и они схватят нас. Но затем, осознав это как нечто неизбежное, сердце само успокоилась. Я подумал, что пусть даже так, но попытаться стоит. В конце концов, нельзя сказать точно, когда твоя воля перекликнется со счастливой минутой и сделает прореху в той самой неизбежности.
— Кто бы мог подумать в первую встречу, что в тебе столько храбрости, — в голосе послышалась улыбка, затронувшая горячей кисточкой кончики его ушей.
— А ты? — он всмотрелся в его силуэт, сцепленные за шеей руки. — Тебе было страшно?
— Мне всегда страшно, — ответил Юнги.
Больше слов не последовало. Юнги смотрел в потолок, думая о своём. Он закрыл окно и забрался под одеяло. Тишина требовала избавить её от щекотливых попыток озвучить толпящиеся слова во рту и позволить ей утопить в себе излишнюю громкость. Он повернул голову, профиль Юнги выделялся размытой линией.
— Почему?
— Жизнь страшна своей непредсказуемостью, — дал он ему размытый ответ. Поняв, что он сейчас опустит подбадривающее опровержение, Юнги перевернулся набок и накрыл его лицо ладонью: — Знаю. Я знаю, что это глупо — бояться.
— Я.. — но что должно было последовать за этим "я" он так и не решил. Запнулся на полуслове и уставился на него.
Какое-то время ладонь Юнги согревала его щеку, осторожно поглаживая большим пальцем вдоль неё, и казалось, что в действительности это его жар, плещущийся внутри, согревал его руку.
Промелькнувшая мысль сильнее прежнего раздула костерок его смущения. Знакомая волна поднималась снизу-вверх. Вероятно, Юнги это почувствовал: на место ладони неожиданно пришла прохлада, а сам Юнги, бросив с преувеличенным зевком "пора спать", отвернулся к стене.
Тени ветвей покачивались в такт ветру на потолке. Закрытое окно прибавляло громкости каждому шороху и движению в комнате. Слушая свое и его дыхание, он физически чувствовал наводнивший пространство сумрак.
— Это нормально, — сказал он через какое-то время, зная, что Юнги не спит. — Нормально — бояться.
— Спасибо, — тихо ответили ему.
Его веки тяжелели, поступь сна приближалась, перекрывая пути к отступлению. Ещё немного и разум канет во тьму: краткосрочную и беспамятную.
Страх, думал он, ему самому ведь тоже страшно.
