Если бы у бабочки было одно крыло

      Раздвоенность Вселенных. Расплывчатые границы оттенков. Перевернутость временных линий. Для чего? Что спрятано на стыке их существования? Пустота? Или ответ? Кювета для тайны — на виду у всех и в тоже время невидима. Или это никакая не загадка, а корешок книги? Немного сил, горсть желания и она захлопнется. Два мира соединятся, звезды смешаются с тьмой, а время превратится в точку. Две пирамиды песка в стекле станут одним целом, разбив барьер, разделяющий их.       Будет ли этого достаточно, чтобы покончить с нескончаемым одиночеством, вечным исканием, или слияние всех частей пробудит голод до того сильный и необузданный, что единственно верным решением станет вновь разъединиться? Потому что значимость жизни — заключающей, самой прекрасной в своей подлинности — определяется в миг её законченности. В ту самую секунду, когда притяжение всего противоположного завершится в хлопке книги.       Когда он открыл глаза, в комнате уже никого не было. Случившееся вчера ещё сильнее потускнело. Он сел, смаргивая остатки сна. Мерклый свет заливал стены. Ему не нравился этот свет. Пропущенный через загрязненную лупу, едва касаясь земли, он лишь подчеркивал сырость и холод, а в обещаниях на заветное тепло было столько откровенной лжи, что самый дождливый день внушал больше доверия и симпатии.       Он потянулся, откинул одеяло и, не глядя в сторону окна, направился к выходу.       За столом на своих положенных местах сидели Чжихён и Хосок. Юнги, повернувшись к ним спиной, был занят тем, что варил свой крепкий кофе, придерживаясь своих предпочтений, которых никто толком не мог всецело удовлетворить. Постоянство этой картины скрашивало неугодную погоду.       — Доброе утро, — поприветствовал их он, сонно потирая глаз.       — Доброе, — как можно дружелюбнее отозвалась Чжихён, что было подозрительно.       Хосок что-то пробормотал, а Юнги даже не обернулся. Решив не заострять внимания на их странном поведении, он ушёл в ванную.       Когда холодная вода коснулась его лица, до его слуха через бурлящий пенящийся поток из крана донеслись их громкие голоса. Наспех протерев лицо и руки полотенцем, он поспешил выйти.       — Ты издеваешься?! Или с ума сошел? — кричала Чжи, смотря на Хосока, сдвинув брови. Тот сидел с невозмутимым выражением на лице, слегка наклонившись корпусом вперед, обняв свободной рукой локоть, и бездумно перемешивал палочками рис. Сделав глубокий вдох, она задала вопрос: — Я хочу знать, куда ты дел труп своей совести?       — Наверное, туда, куда и здравый смысл, — вставил Юнги, наливая кофе из кофейника в чашку.       — Что происходит? — спросил он.       Его голос заставил их умолкнуть. Они вскользь окинули его взглядом и отвернулись. Чжи, фыркнув и сложив руки на груди, отвернулась к окну, всем видом показывая свой протест. Он сел на свой стул так осторожно, переменно всматриваясь в их лица, будто от излишнего шороха ножек по полу разорвется спрятанный в стенах снаряд.       Хосок, покусав нижнюю губу, искоса посматривая на него, первым заговорил:       — Чимин~а, у меня к тебе небольшая просьба.       То, как это было произнесено: робко, каким-то извиняющимся тоном, что было так не присуще Хосоку, — сразу же насторожило.       — Какая?       — Ты бы мог сегодня пойти со мной к Чао? — теперь он смотрел на него в упор. Палочки спикировали прямиком в рис, над чаем завивался пар.       — Не слушай его, — вмешалась Чжихён, — это опасно.       — Прекрати опекать его, как наседка. Он взрослый парень! — отпарировал Хосок.       — И? — вскинула она брови, глядя на Хосока. — Ему теперь идти в твою банду записываться или как? Именной нож в подарок, посвящение после драки, так что ли?       — Я всего лишь хочу знать, о чём эти сраные китайцы будут шептаться. Это подстраховка. Я, по-твоему, головорез, что ли? Никто не будет кидать его на амбразуру!       Он растерянно наблюдал за их спором.       — Нельзя дать точных гарантий, что у них шарики за ролики не заедут, — подал голос Юнги, лениво перемешивая ложку сахара в чашке.       О его вчерашнем подвиге никто из них, естественно, и словом не обмолвился Чжихён. Хосок не мог пройти мимо такого таланта в сочетании с чертами, которые он одобрял в мужчине, а Юнги, который не желал поддерживать энтузиазм друга, в силу их дружбы, однако, не решался пойти в обход и воспользоваться гневом Чжихён, пусть бы и он попал под раздачу.       — Вот-вот, — закивала Чжи и направила на Юнги указательный палец, — он дело говорит.       Хосок, сцепив руки за шеей, вымучено застонал, будто имел дело с непробиваемыми тупицами, и посмотрел в потолок.       — Не нужно закатывать глазки, словно перед тобой идиоты сидят, — прочла его мысли Чжихён. — Это бредовая затея и ты сам это прекрасно знаешь.       — Может, его для разнообразия спросим? — сказал Хосок, повернувшись к ней.       — Ладно. Чимин? — обратилась она к нему, и в её глазах читалась непоколебимая уверенность в том, что он непременно оправдает её ожидания.       Но он ответил:       — Я не против, — и не потому, что хотел получить одобрение Хосока, а потому, что он и правда не был против. Ему было интересно, пускай многие затеи Хосока были увенчаны опасностью.       Хосок победоносно хлопнул рукой по столу, радостно воскликнул и сказал с улыбкой, предназначавшейся Чжи (ʺну что, съела?ʺ):       — Что я говорил, а? Я ведь говорил, что он согласится!       — Потому что он не понимает, во что ты его втягиваешь и насколько это опасно! — уязвленная, она крикнула на него, попытавшись образумить ещё раз.       — Да присмотрю я за ним! Хватит изводить себя, иначе седые волосы появятся, а ты и так уже не молода.       — Смотри, чтобы они у тебя раньше времени не появились, — процедила сквозь зубы Чжихён.       — И все-таки какой-то слабенький у тебя план, Хоби, — Юнги, прислонившись поясницей к кухонной тумбе и сжав край столешницы, сделал глоток, а затем, смотря на Хосока поверх чашки, сказал: — Мало ли что им в голову взбредет. Думаешь, Чао тебе чай с кексиками предложит? Один Линг чего стоит.       — Мы живем в цивилизованном мире, — словно это заполняло все бреши в его идее, возразил Хосок, на что Чжихён только языком щелкнула. — Любой вопрос можно уладить.       — Такая себе цивилизация, — ответил Юнги.       Чжихён оказалась права в том, что серьезность затеи Хосока никак не тревожила его, потому что он и близко не воспринимал опасность, которая крылась за ней. Ведь им предстоит всего-навсего вести диалог, и не столь важно, что, говоря на одном языке, люди не всегда способны слышать друг друга. Неисчерпаемый оптимизм Хосока сохранял стабильность его спокойствия не столько из-за того, что он верил ему и в его решительность, которая могла повернуть непредвиденные обстоятельства на удобный ему курс, сколько из-за того, что его тревожило совсем другое.       — Отлично. Просто замечательно, — сказала Чжихён, идя на попятную, выставив перед собой раскрытые ладони. — Зачем прислушиваться к здравому смыслу, верно? Зачем я вообще распинаюсь, если меня все равно не услышат?       — Перестань, — посмотрел на неё Хосок, — ясно же, что ничего страшного не случится.       — Делай, что хочешь. Но если что-то пойдет не так — вся ответственность ляжет на тебя. Я даже пальцем не пошевелю, чтобы приклеить на твою твердолобость пластырь.       Встав, она напоследок посмотрела на него, сидящего, виновато ссутулив плечи и царапая ручку чашки, и ушла.       — Боже, — устало откинулся на спинку стула Хосок, когда дверь её спальни закрылась. — На Рождество ей нужно подарить пачку отменных успокоительных.       — А лучше всего стать законопослушным гражданином, — осадил его Юнги.       — Это сложнее, чем ты думаешь. Придется сжечь Санту на костре.       Хосок поторапливал его с завтраком, вынуждая кинуть в рот пару ложек риса, чтобы имелись силы бежать в случае чего. Юнги тем временем, сев на место Чжихён, маленькими порциями опустошал чашку, порой делая затяжку, медленно выпуская струйку дыма, но в основном лишь стряхивая пепел. Его взгляд был нацелен на поверхность стола, ноготь большого пальца изредка проходился по краю фильтра сигареты, и кто знает, что за мысли роились в его голове. Не сказав ему за всё утро и слова, не посмотрев на него даже вскользь, Юнги ушел, пока он переодевался в комнате.       Озадаченный его поведением, он спустился к Хосоку. Встреча с Инбоном повлияла на Юнги больше, чем он думал.       Пока Шарлотта с гордым видом разъезжала по улицам, Хосок, сжимая одной рукой руль, а другой — жестикулируя в его сторону, напутствовал его подбадривающим голосом:       — Ты главное молчи. Ничем не выдавай себя. И запоминай столько, сколько сможешь. Сумеешь?       — Да, — в одном он точно был уверен — за эти месяцы он отлично напрактиковался в тренировке памяти. — Но проблема в том, что я не смогу определить китайский язык. Все языки для меня звучат как один.       — Я дам тебе знать. Например, кашляну в кулак или покажу ʺптичкуʺ за спиной, — Хосок кинул на него взгляд и снова сосредоточился на дороге. — Ещё кое-что. Не смотри на них, иначе они поймут, что ты прислушиваешься. Лишних проблем нам не нужно. Справишься?       — Да.       — Отлично.       Они остановились перед автомастерской, откуда к ним направился прогулочным шагом Юсон — неизменно в костюме, но на сей раз в белой рубашке, изменив своей привычке носить только чёрные или цветастые. Юсон похлопал по крыше над водительским местом, а Хосок опустил окно, поворачивая ручку вокруг оси:       — Ты опоздал, — сказал Юсон низким голосом, затем, увидев его, он удивленно вскинул брови: — Ты зачем мальчишку притащил с собой?       — Надо. Запрыгивай, расскажу.       Когда план был раскрыт новому лицу, в салоне повисло короткое молчание.       — Да ну? — послышалось недоверчивое от Юсона.       — Отвечаю, — заверил его Хосок.       Юсон наклонился вперед, сжав край спинки его сидения и обратился к нему, вперившись немигающим взглядом в его профиль:       — Ты чё, из Людей Икс?       — Из кого? — нервно отозвался он.       — Ай, прекрати! — помахал ладонью в сторону приятеля Хосок. — Его кто-то по голове стукнул, теперь бедняге приходится заново открывать для себя мир.       — Аа, — протянул Юсон и откинулся на сидение.       Юсон был выше и крупнее Хосока. Резкие черты лица — острые скулы, квадратный подбородок, прямой нос, — словно вытесанные из камня, эмоции, искрящиеся в чёрных глазах, в полной мере выражали его характер — надёжный, принципиальный, с ноткой лукавости. Он и Хосок давно работали плечом к плечу и в силу схожести своих личностей отлично ладили. Их безрассудность и непредсказуемость, запальчивость и умение враз остывать, порой служила им хорошую службу, но в основном подкидывала одни неприятности. Но, в отличие от Хосока, Юсон чаще держал голову на плечах и умел здраво оценивать ситуацию: когда стоит влезть в драку, а когда лучше, поправ гордость и спрятав хвост, побыстрее исчезнуть. Он редко имел возможность поговорить с Юсоном, обычно их диалог ограничивался приветствием и обсуждением погоды, но были дни, когда они вели длинные пространные диалоги, пока Хосок что-то обсуждал с боссом в кабинете наверху. Он сидел рядом с машиной, которую Юсон чинил, красил, проводил над ней серьезные манипуляции, и внимательно слушал, что тот говорил. О его же скрытых талантах, кроме троицы, никто не знал.       — Выходит, ему и помощь дядюшки сатира должна понадобиться? — хохотнул Юсон.       — Кого? — всё так же не понимая, о чем речь, он растерянно смотрел то на Юсона, который тянул шаловливую улыбку, то на Хосока, который, не будь он с ними, поддержал настроение друга.       — Эй, придурок, завязывай, — беззлобно оборвал его Хосок.       — Я ведь из лучших побуждений, — он снова наклонился к нему. — Чимин~а, тебе кто-нибудь нравится?       — Что? — моментально покраснел он.       — Ну, девушка у тебя была? — казалось, такая ответная реакция только раззадорила Юсона, и он с неподдельным интересом стал допрашивать его и ставить в неловкое положение.       — Да отстань ты от парня.       — Разве это не обязанность старших помогать младшим в таких делах? — спросил он Хосока и снова, вскинув брови, с плутовской ухмылкой: — Ну, так что?       — Нет, не было, — чуть заикаясь, ответил он.       — Ага, — Юсон провел указательным пальцем вдоль нижней губы, явно что-то обдумывая. — Значит, надо это как-то исправить.       — У нас на пути китайцы, — напомнил ему Хосок, — так что давай отложим твой порыв альтруизма до лучших времен, ладно, помощник хренов?       — Как скажешь, папаша.       Но Юсон этим не ограничился, и, прежде чем ещё раз проработать безопасные темы и пути отхода, задал несколько каверзных вопросов, которых он, конечно же, не понял, и от которых краснел, подспудно зная, куда ведет извилистая дорожка юсоновского любопытства.       Машина остановилась в незнакомом ему китайском квартале перед пятиэтажной постройкой: непримечательной, со скучными аляповатыми вывесками и мигающими гирляндами на окнах первого этажа. Чао с несколькими подопечными временно, как выразился Босс, ʺзалегли на дноʺ после того, как несколько рейдов пожаловали в их клубы.       Хлопнув дверцами Шарлотты, они постояли на открытом пространстве, осматриваясь в поисках скрытой угрозы за углом. Хосок поправил и без того нормально сидящее на нём новое пальто (тот же цвет, тот же материал), проверил складной нож в заднем кармане джинс, ощупал второй, спрятанный в высоком ботинке, и, взяв пачку сигарет из бардачка, направился к зданию. Внутренняя его часть была уныла, сера и с кое-где разбитыми и неработающими лампочками. Они минули длинные обшарпанные коридоры, марши ступеней и оказались на лестничной площадке, где двое неизвестных сторожили вход, спрятанный за металлической дверью. Они перегородили им путь, сделав шаг вперед.       — Здрасьте, — первым заговорил Хосок, подбоченясь и ничуть не испугавшись двух неприветливых крупных парней. Он и Юсон стояли за ним.       — Кто вы и по какому делу? — спросил высокий и плотный — короткая стрижка, крупный нос, на пальцах татуировки.       — Мы к господину Чао. От Донмина.       — Не знаем такого. Что ещё за Донмин?       — Из булочной. Нам назначено, — отрапортовал Хосок.       — Что-то ты не сильно на булочника похож, — сказал второй с мало отличающейся внешностью от первого.       — Это потому, что без колпака, — рассудительно пояснил Хосок, растягивая своё терпение.       — Хватит нам зубы заговаривать, — процедил первый, толкнув пальцем Хосока несколько раз в грудь. — Ты кто такой? Зачем тебе к Чао?       Хосок, опустив взгляд в пол, издал неодобрительный смешок и исподлобья посмотрел на охранника. Было ошибкой вот так нарушать его личные границы.       — Я его первая любовь, — съязвил он, и снова, угрожающе, будто это объясняло всё на свете: — Я Чон Хосок, твою мать!       — Да мне плевать, кто ты, ублюдок! Проваливай отсюда!       Этого Хосок стерпеть не мог.       — Что за дебилы работают на Чао? — раздраженно послал он потолку вопрос. — Вы в парочке потому, что одному ширинку расстёгивать приходится? Слушай сюда, ты пропустишь нас, иначе потом, когда Чао обнаружит огонь на своей заднице и озадаченно поинтересуется, откуда же он взялся и почему его бизнес тонет в дерьме, я скажу ему, что один тыквомордый однажды не пропустил меня к нему. И если ты, — тут он приблизился к нему вплотную, понизив тон, чуть ли не рыча в лицо, — ебаная папайя, ещё раз дотронешься до меня своими сосисками, твои останки будут продаваться в мясном отделе. По акции. Ты меня понял?       На несколько секунд повисла тишина. Хосок продолжал буравить взглядом охранника, пока тот, видимо, проводил важную работу мысли, взвешивая его слова и прикидывая, как уложить их друга с нескольких ударов. Он было подумал, что сейчас завяжется драка, но неожиданно, второй похлопал своего напарника по плечу и тот, без лишних слов, отступил. О Хосоке были наслышаны многие. Им велели поднять руки и, пошлепывая ладонями по контуру тела, спускаясь к низу, обследовали каждого из них на наличие оружия. Спрятанной нож в подкладке пальто отобрали, но Хосок не слишком расстроился — второй был при нём. Удовлетворенно хмыкнув, он зашел пружинистой походкой внутрь, будто вернулся из дальней командировки к своим подчиненным на проверку.       — Ты без этого не можешь, да? — прошипел Юсон, пока они шли через пространство, нагроможденное строительным мусором, всяким хламом и пустыми коробками к конечной цели, расположившейся под единственным нормальным источником освещения в самом конце.       — Мне, по-твоему, очочки банкира нацепить и вести с ними светскую беседу?       — Нет, но нахера нарываться? Нас двое плюс мальчишка, смекаешь?       — Да всё будет пучком, не парься, — беспечно заверил он его через плечо.       — Блять, Хоби. Будь потише. Я как бы не птица, с пятого этажа улететь не смогу.       — Не ссы. Я всё улажу.       — Вот поэтому я и жалею, что на мне одна пара трусов.       Разговор оборвался. Они подошли ближе к группе людей. Возле ряда мутных окон справа стоял длинный хромированный стол с задвинутыми стульями, у стены напротив примостился кожаный диван и несколько таких же кресел стояли по бокам от него, в углу был зажат холодильник и тубус с водой. На низком столике в беспорядке лежали фишки, рядом с ними бумажный пакет и чьи-то ручные массивные часы. Новых лиц было пятеро. Трое вели игру в карты, один ел, неприятно чавкая чачжанмёном, не обращая внимания на пришедших, а ещё один сидел с газетой в кресле, чья высокая спинка показывала им лишь лысеющую макушку.       Он повел носом, принюхиваясь к запаху: слои пыли, табачный дым, затхлость и что-то цветочное.       — Зачем пожаловал? — раздался густой голос, исходивший от макушки.       — Разрешить недопонимания, — ответил Хосок. Юсон нервно переступал с ноги на ногу, а он, в свою очередь, стоял, уткнувшись глазами в пол.       — Гм, — протяжно, чуть насмешливо. — Что-нибудь ещё?       — Да. Хотелось бы узнать, в стране Алисы знают, что Траляля и Труляля теперь работают на вас? У них хоть визы есть?       — Ты, мать твою, о чем сейчас болтаешь? — макушка повернулась, предоставив им лицезреть профиль.       — Не суть важно, — охладев, сказал Хосок, явно раздосадованный, что его шутку не оценили. — Сколько вы намерены оттяпать у нас территории?       — Значит, он доверил тебе решить этот вопрос? — мужчина сложил газету и бросил её на столик, затем он поднял руку и жестом велел их троице подойти ближе. Те, кто играли до этого в карты, встали и заняли место у стола, чтобы лучше следить за ними.       Хосок взял металлический стул и поставил напротив кресла мужчины. Сев на него, закинув ногу на ногу, он уставился с толикой спеси на Чао. Он и Юсон держались поближе к окну. Помня о своей роли, он старательно избегал смотреть на этих людей, только изредка — исподтишка — бросал взгляд на главного, на самого Чао.       — Так-так-так, — это был невысокий мужчина, вероятно, такого же возраста, что и босс Хосока, с яйцевидной головой, узким длинным носом, усами-ниточками, делающими его похожим на сома, и выступающими передними зубами, чей контур угадывался, даже когда рот был закрыт. Его острый взгляд из-под набрякших век задевал каждого из них — надменный, циничный, настороженный. — Кажется, Донмину плевать на свой бизнес, если он поручил вести переговоры своей бешеной рыси, её дружку и… — Чао прищурился и критически посмотрел на него. — Это ещё кто?       — Мой секретарь, — невозмутимо сказал Хосок, сцепив руки в замок на животе. — Выполняет мелкие поручения. Будущий протеже.       — Неужели у вас всё настолько плохо? Ладно, — он отмахнулся, — не важно. Передай Донмину, что это бизнес. Чьи клыки острей, того и овцы. Ничего личного.       Хосок фыркнул.       — Да бросьте. Все знают, что одно звучание имени нашего босса заставляет вас счесывать зубы.       — Следи за языком, парень, — приструнил его Чао, недобро сверкнув глазами.       — Я пришел сказать вам те же слова. Вам придется держаться установленных границ, иначе то, что вы имеете, отберет по ʺслучайнойʺ наводке полиция и отправит вас бандеролью обратно на родину. Как вы и сказали: ведь это бизнес.       — Как бы не так, — ухмыльнулся Чао. И самоуверенность, проскользнувшая в углу его рта, вынудила Хосока непроизвольно выпрямить спину.       Со стороны выхода послышались шаги. Все повернули головы на источник звука.       — А, всё-таки пришел, — ощетинившись, бросил Хосоку гнусавым голосом незнакомец. И, поклонившись Чао, сказал: — Я всё сделал.       — Молодец, Шэнь.       Шэнь, ростом с Хосока, одетый в костюм не по размеру и с плохо завязанным галстуком, остановился рядом с креслом своего начальника, засунув руки в карманы пиджака, и принялся сверлить глазами Хосока. Его смоляные волосы были завязаны сзади в небрежный пучок. Лицо, хоть и было симпатичным, чем-то да отталкивало, какой-то скрытой червоточиной. Парень, который до этого ел чачжанмен, отставил от себя тару и отодвинулся к подлокотнику дивана, остальные при виде Шэня напряглись и стали чаще посматривать в их сторону.       Вдруг Хосок громко кашлянул в кулак, и он запоздало понял, что этот тайный сигнал относился к нему. Он напряг слух и стал вслушиваться в каждое слово, не слишком вникая в смысл, так как было бесполезно уловить логику в диалоге Чао и Шэня. Затем они вновь возобновили беседу с Хосоком.       — Что ж, — подняв подбородок, сложив пальцы домиком перед лицом, сказал Чао, — я так понимаю, что ты на сегодня что-то вроде рупора для угроз. Помимо этого, тебе есть, что сказать?       — Зачем ссориться, если можно мирно сосуществовать?       Чао отрывисто рассмеялся.       — И это говоришь мне ты.       — Я принес с собой не только угрозу, но и предложение. Убытки, которые вы нам нанесли, босс великодушно простит, если взамен вы будете сидеть там, где вам положено. Так же мы рассматриваем идею, продавать товар нашим ближайшим соседям, расширить рынок. Чтобы сделать это как можно качественнее, босс не прочь заключить с вами сделку.       — Да нахер нам ваши подачки? — взвизгнул Шэнь, но Чао взмахом руки велел ему замолчать.       Повисла тишина. Мужчина приложил указательные пальцы к подбородку, переплетя остальные, и посмотрел куда-то за плечо Хосока. Молчание затягивалось. Видимо, Чао всерьез воспринял слова Хосока, и впервые за весь промежуток времени стер с лица насмешливое пренебрежение. Хосок снова кашлянул в кулак, когда Шэнь обратился к Чао. Подчиненный явно был чем-то недоволен: он повысил тон, размахивал руками, переходя грань субординации, о чём резкий выкрик Чао напомнил ему, и тот замолчал.       — Где подвох? — нахмурившись, спросил Чао.       — Нет подвоха.       — Не смеши. Старик Донмин не из тех, кто будет заниматься благотворительностью.       — Только при нем так его не называйте. Он крайне обидчивый.       — Сколько нам причитается? — пропустил Чао мимо ушей замечание.       — Тридцать процентов.       — Пятьдесят, не меньше.       — А вот это уже смешно.       — Либо половина, либо мои люди растащат ваши палатки и точки кусочек за кусочком.       Хосок поднял бровь, выдвинул вперед нижнюю челюсть, но ничего на это не ответил. Он увидел, как Хосок сложив руки на груди, сжал одну в кулак.       — И вот ещё что, — продолжил Чао, — я жду свои деньги, которые ты мне задолжал.       — В какой из жизней вам это приснилось? — нарочито спокойным тоном осведомился тот.       — Ты много проиграл.       — Я давным-давно всё выплатил.       — Хосок, — вздох человека, вынужденного доказывать очевидные истины глухому, — ты не умеешь пить и одновременно ловить удачу за хвост. Зайди в заведение Линга и тот тебе пальцем покажет все твои расписки, на которых стоит твоя печать. И не задерживайся с выплатами. У нас свои методы, как лучше мотивировать должника. Сколько он должен? — повернув голову в сторону Шэня, спросил его он.       — Кажется, около ста пятидесяти миллионов, — Шэнь растянул губы в злорадной усмешке.       Юсон, стоявший рядом с ним, поперхнулся слюной и попытался заглушить кашель, прижимая кулак ко рту. Хосок недовольно поморщился.       — Вам это ночные русалки нашептали?       — Я больше повторять не буду. Ты отличный парень, Хосок, я и так делаю тебе поблажку. Согласись, это очень щедро с моей стороны, но, если до конца следующего месяца деньги не будут лежать на моем столе, мне придется самому как-то изъять их из тебя.       — Боже, что за варварские методы, — скривился он в наигранном отвращении.       — Что касается сделки — передай Донмину, что на уступки я не пойду. Захочет пообщаться — он знает, где меня искать.       Губы Хосока дрогнули в улыбке, он наклонился корпусом вперед, обвёл с театральным недопониманием в глазах пол, стены и уставился на Чао, будто тот сейчас же осознает свои ошибки в репликах и начнёт читать строго по сценарию.       — Прошу меня извинить, — с неуместным весельем в голосе сказал он, — но, мне кажется, вы пытаетесь меня наебать, господин Чао, — в последние слова он вложил добрую горсть небрежности, произнеся их в подчеркнуто-почтительной манере.       Краем глаза он уловил движение: трое китайцев у стола переменили позу, потянувшись к ножам, закрепленных у них за поясом или спрятанных в карманах штанов. Атмосфера моментально изменилась. Чао, сжав рот, враждебно смотрел на него, ожидая от Хосока действий.       — Ты чё из себя возомнил? Ты понимаешь, с кем разговариваешь? — вмешался Шэнь.       — Ага, — не отрывая взгляд от Чао, бросил Хосок. Былая учтивость испарилась. — Вот, значит, как вы деньжата загребаете — делаете поддельные расписки, пока зашедшие к вам бедолаги в угаре лежат под столами от просроченного пойла. Какие-то детские у вас шалости. И с подобными принципами вы думаете, что сумеете забрать у нас территорию и переманить клиентов? Видимо, это вы забыли кто вы и где вы.       — Ты не охуел, Пиноккио сраный? — подопечный Чао сократил расстояние и сжал ворот рубашки Хосока, но тот продолжал смотреть на его начальника, над головой которого сгущались тучи.       — Шэнь, отпусти его, — велел ледяным тоном Чао.       — Но…       — Немедленно.       Шэнь, а ему это очень не понравилось, медленно разжал кулак и на шаг отступил. Юсон тем временем сделал предостерегающий шаг для троих молчаливых китайцев, озираясь при этом ещё на одного на диване и на Шэня. Если нападут, то ему придется туго. Он же, округлив глаза, не знал, чего ожидать. Оружие при нём не было, предел навыка его самообороны был достигнут в шуточном спарринге с Хосоком на крыше, а и с подручных средств можно было бы использовать только те деревянные палочки, испачканные в чачжанмёне да стулья. Он начал прикидывать, как лучше пробраться к стульям, но тут на выручку пришел здравый смысл самого старшего из них.       — Ты знаешь срок. И с этого дня у тебя будет двойной счетчик, парень, — ровным голосом проговорил Чао. — Если Донмин настроен решительно, я жду личной встречи с ним. А теперь убирайся вон.       Хосок бросил язвительный смешок, встал, сделал легкий поклон в угоду условностей и направился к выходу. Чао не удостоил его взглядом. Он и Юсон оборачивались на китайцев, словно ждали, что те нагонят их и начнут учить правильным манерам. Только когда они оказались на улице, Юсон облегченно выдохнул, провел ладонью по лицу и первым заговорил, меряя шагом полосы асфальта:       — Ну и что это было? Толку нам было приходить? Ты реально торчишь ему сто пятьдесят миллионов? Он же тебе яйца нахрен отрежет, если не вернешь долг! Блять, Хоби, чё делать? И ты заметил, какой он из себя весь сдержанный и благородный? Кого он пытается обмануть?       Но Хосок, прикурив, послал тонкую струйку дыма вверх, словно горный монах, покинутый всеми в лютую зиму. Абсолютно спокойно, безмятежно, будто бы ничего не произошло и все двери жизни до сих пор перед ним распахнуты.       — Успокойся, — только и сказал он.       — Нахуй ты ходил к его игровым столам? — не унимался Юсон, ходя вокруг его оси.       — Искал удачу.       — А нашел её задницу.       — Если продолжишь в таком духе, то Чжи ничего не останется.       — Ладно. План есть? — он взял предложенную Хосоком сигарету и прикурил от его зажигалки.       — Вроде того. Чимин~а, что ты слышал? — не глядя на него, но в полном внимании, спросил он.       Он пересказал в более-менее пристойном виде, что слышал, сохраняя последовательность слов.       — Ясно, — был ответ, который явно никого из них не обрадовал.       На улице становилось всё прохладнее, небо сгущало краски, грозясь упасть им на головы. Он порядком замерз, и недавняя карусель эмоционального напряжения изрядно вымотала его.       — Они не подали женьшеневый чай — быть беде, — подытожил Юсон.       — Ещё посмотрим, — окурок щелчком пальцев спикировал на асфальт. — Нам пора возвращаться.       Оставив Хосока с Юсоном в их штабе со ждущими починки машинами, он решил прогуляться. Идя мимо воздвигнутых безымянными руками зданий, мимо незрячих окон и таких же безымянных людей, он неожиданно для себя заметил, что идёт бездумно, не ища маршрутов и не прислушиваясь к своей интуиции. Ему до странности стало всё равно, что кроется в головах идущих, какие ежедневные душевные землетрясения или благодатный штиль терзали их, значение их взглядов, когда они смотрели на него или на подобных себе — равнодушие завернуло его в свое сухое и жесткое покрывало. Он озирался вокруг, пытаясь понять, что, собственно, ищет, почему стоит здесь и, посмотрев на отрешенное небо, запятнанное тучами, — потребность спрятаться за его дымчатой бессердечностью захватила его всего на миг, на краткую секунду.       ʺЧто это?ʺ — подумал он, сжав ткань свитера на груди.       Рядом просигналила машина, взревел мотор мотоцикла, где-то пульсировала музыка с заедающим мотивом, а люди всё шли себе и шли. Гомон дисгармоничных голосов колебал воздух. Абсурд происходящего, нелепость картонного задника сцены суетливого брожения перед глазами. Когда-то давно, настолько давно, что бытие того Чимина, сидящего у кромки воды под нитями, понемногу выедалось яркими красками этой новой жизни, он уже чувствовал нечто подобное. И тогда, желая отделаться от пугающей ещё одной открытой им детали в своей сложной и полой душе, он потребовал от Безымянного разрешение сбежать, чтобы не позволить себе застыть в одной форме, не дать себе онеметь полностью. Тогда у него не было того, у кого можно было бы снискать приют, дотронуться до чужой реальности, взять с собой тепло. Но есть ли он сейчас?       Его взгляд скользил по прохожим. Один ответ он нашел. Осталось найти остальные.       ʺИстина до того проста, что близка к понятию ʺничтоʺ. Не усложняя без надобности, её легко отыскать, только нужно научиться отличать одну тень от другой в кромешной тьме, а для этого тебе необходимо видеть вслепую предметы, которые их отбрасывают,ʺ — посмеиваясь над ним, однажды сказал Безымянный.       И пускай его советы лишь больше усложняли ему задачу, он понемногу начинал понимать то, о чём Безымянный ненавязчиво старался ему сказать. То, что ему было нужно, являлось скоплением всех теней, и чтобы подойти как можно ближе, потребуется пожертвовать собственной.       Ноги замедлились, тело протестовало от каждого шага, переполняясь усталостью. С неба накрапывал мелкий дождик. Он посмотрел вверх, несколько капель упали на лицо и стекли вниз. Он вздохнул — перспектива намокнуть сейчас не шибко радовала, не то было настроение, чтобы потворствовать прихоти дождя. Сам выбрал прогуляться до дома пешком, только вот забыл, что до него не одна пара километров.       В кармане лежал проездной на метро. Пришло время, думал он, побороть свой страх и спуститься под землю в одиночку, нырнуть в незнакомую толпу и затеряться. Спускаясь по эскалатору, озираясь по сторонам, он выдавал себя с лихвой. Его взгляд блуждал по поверхностям стен, задевал потолок, останавливался на ярких вывесках, выискивая там знакомые буквы, когда как взгляды незнакомцев были направлены строго вперед, в никуда, огибая лица и тела прохожих, или же оставаясь плененными чёрными экранчиками в руках. И всё же в этом нелегком деле и у него находились соратники. Маленькие дети, пока их опекуны сражались с повседневной рутиной (распланировать бюджет, расписать план, расчертить график), с любопытством рассматривали его, застенчиво отвечая на его улыбку, чтобы тут же спрятаться и показаться вновь. Далекие от мира взрослых, они инстинктивно тянулись к нему, словно чувствовали в нём частицу волшебства из своих хрупких снов и фантазий, но держали при себе вопросы о том, кто он такой и откуда, но даже и спросив, поверили бы в любой ответ. Сила наивности, которой доступны все миры.       Он боялся пропустить свою остановку, и при очередном торможении поезда настраивал чёткость слуха на приятный женский голос, надёжно спрятанный под потолком. Но, не признаваясь себе, ему хотелось прослушать название своей станции, доехать до конечной, увидеть, что там, чем же она отличается от остальных? А затем выбраться наружу, с уверенностью полагая, что на поверхности мир так же изменился. С такими мыслями он вышел из вагона, последовал за толпой впереди себя, убежденной в собственной неуязвимости в последующие двадцать четыре часа, и вышел по бетонным ступенькам наверх. Пока он пребывал под землей, погода претерпевала изменения, боролась с сомнениями, в каком настроении спровадить этот день: дождливом или же все-таки солнечном? Прибавив на всякий случай шагу, он добрался домой.       Внутри никого не оказалось. Для проверки он крикнул о своём возвращении, но отозвалось к нему лишь его глухое эхо. Погрузившись в себя, выключив восприятие действительности, он лавировал между мыслями, цепляясь то за одну, то за другую — бесцельно, невнятно, почти что сонно. Дом содействовал ему в его блужданиях в стенах разума, перемещая на себя образ тех непреодолимых барьеров и прочных заслонов, вынуждающие его раз за разом повторять один и тот же маршрут. Он посмотрел в окно, над которым до сих пор чернело пятно его кулинарного дебюта, заметил мелкий беспорядок, оставшийся после завтрака, глянул на чинно стоящий телевизор, чей прямоугольный глаз неодобрительно посматривал на крошки, и взялся за дело. Незнакомые до недавнего вещи стали привычными, диковинные причуды механизмов преобразовались в данность и логику, а запахи и звуки теперь были естественны. Дом его признал. Впитал его голос, шаг и запах. И пусть он был окружен стенами, закрытыми дверями, видел прозрачное препятствие на пути к холодному ветру, чувствовал над собой давление потолка, — ему было гораздо спокойнее здесь, чем в своей голове, в черноте за сомкнутыми веками, или снаружи, где простор сочился меж бетонных частоколов, безнадежно тянувшихся вверх, к изменчивому небу: такому чересчур необъятному, такому до ужаса своенравному — перевернись земля и утонешь в облаках.       Он коротко улыбнулся. Мыльная пена ажуром покрыла его руки до локтей, а горечь — остальные чувства. Не так он всё себе представлял. Но, по правде сказать, он даже боялся хоть что-то представить. Невзирая на отсутствие ожиданий, какая-то его часть все же предвкушала подобие катарсиса, что он сможет враз осознать, понять. Что найдёт исток причины и утрёт нос Безымянному. С гордо поднятой головой победителя вернётся с потерянной шестеренкой для безупречной системы и бросит её к его ногам. И прозвучит треск, расколются камни у Колодца, лопнут нити и больше не придётся чувствовать и ждать. Но с очередным вздохом чутье отбивало сердцем предупреждение: не насмешка ли это над ним?       Со стороны лестницы послышался скрип. Он взял вафельное полотенце и тарелку.       "Насмешка, — думал он, усердно протирая посуду. — Что если над ним решили поиздеваться, поставить на место?"       Шаги приближались. Капли воды размазывались под тканью, впитывались в неё, исчезали. Глянцевая поверхность поблескивала на свету.       "Ну и пусть, — линия рта искривилась в улыбке, приличествовавшая человеку, разгадавшему каверзный план другого и смирившись с ним. Слишком поздно, чтобы что-то исправить, но не поздно что-то сделать. Из доказательств — смутные догадки, невразумительный шепот интуиции и собственная убежденность. — Это уже не важно".       И признав это, ему вдруг сделалось до странного легче, свободнее. На краткий миг.       Дверь открылась.       — Ты уже дома? — раздался удивленный голос Юнги.       Он обернулся. Юнги, стоя на одной ноге, расшнуровывал кроссовок.       — Да, — и, предвидев следующий вопрос, сказал: — Я цел и невредим.       — Поразительно, — он повесил пальто на вешалку. — А я уже настроился на худой исход: с бинтами и гипсом. Как прошло?       — Не так страшно, как описывала Чжи, — рука потянулась за следующей тарелкой.       Юнги опустился на стул, массируя шею.       — Видел Чао?       — Да, — звяканье посуды, шорох ткани. — Он оказался не таким пугающим, каким я его представлял.       — Внешность не всегда тождественна поступкам.       — Знаю.       Юнги закрыл глаза, он смотрел на свои руки. Наступившая пауза поглощала воздух, разрасталась невидимым шаром от пола до потолка. Он должен был что-то сказать, что-то весомое, выиграв у самого себя время, но на ум ничего путного не приходило — трепыхалось где-то вдалеке вымпелами, завязывая неуверенностью ему язык. Методично выполняя работу, пытаясь за ней отделаться от неловкости, тормозящую время, он остановился на перекрестке в лабиринте своих чувств, определяясь с правильным направлением.       — Слушай, Чимин... — начал Юнги и прервался. Видимо, не он один потерял ориентир.       Услышав необычную нотку в его голосе — осторожную, несмелую — неверное движение, и она исчезнет, — он повернулся вполоборота и вопросительно посмотрел на него. В этот момент что-то ужалило его в руку, но он не придал значения последовавшему за этим жжению, охватившему область до запястья — его больше занимало то, что Юнги хотел сказать. Сказать ему одному.       Юнги снова провел ладонью по шее, смотря куда-то в пол.       — Я хотел... — запинка, он медленно поднимает взгляд, охватывает вскользь предметы, пока не останавливается на его руках. Глаза в ужасе округляются, рот приоткрывается в букве "о". — Мать твою, — прошептал Юнги.       Он непонимающе глядит на него. Затем смотрит вниз и видит полотенце, впитывающее кровь, которая стремительно расползается красным озером на тканевой карте. Высвободив из-под него руку, он видит, как из косой борозды вытекает кровь, как она её переполняет, выходит за границы и ручейками стекает и стекает вниз, разбиваясь алыми астероидами на полу. Маленькие кратеры появляются то тут, то там, соединяются, превращаясь в островки, а он не может воспрепятствовать их объединению. Пока он занят созерцанием потери своей жизненной плазмы, Юнги быстро обходит стол, подводит его к раковине и подставляет ладонь под холодную струю воды, бьющую с такой же безразличностью в центр пореза. Он морщится от неприятного ощущения, хочет отвести руку подальше от бурлящего потока, но Юнги крепко держит его за запястье.       — Ну и как можно было так умудриться? — бормочет он себе под нос.       — Прости.       — За что ты извиняешься? — Юнги меняет угол руки.       Тонкая полоса снова розовеет, покалывает, как от онемения. Вода смешивается с частью его самого и уносится в сток кварцевым потоком. Он заворожено наблюдает за процессом.       — Не знаю, — говорит он.       — Не убирай руку. Я за аптечкой.       Он слышит звуки производимых им поисков, доносящихся из комнаты Чжихён, но не смеет отвлечься от своей раны. Интенсивность кровотечения поутихла, тело незамедлительно принялось за починку, но он не устает поражаться хрупкости человеческого тела: царапина, укус, порез и вот ты уже растворяешься во внешнем мире. Повсеместные репетиции к полной аннигиляции, смешиванию, переплетению себя с другим. Потеря, кончина, вечность. Он здесь и одновременно он где-то ещё, несется в тысячах водах, в океан. А затем испаряется, поднимается в высь, в небо, чтобы стать дождём, пролиться на землю и обрести жизнь. В иной форме, а после — в другой. И так несчетные количества раз. Снова и снова. И пока ты смотришь на облака, вокруг — тысячи вариаций тебя самого. И пока ты думаешь, что ты — это ты, твоя вариация — это результат слияния таких же как ты, тех, кто живёт и кто жил. Растворенная капля крови сегодня встретится с той, которая была две тысячи лет назад. Непрерывный цикл жизни, в котором смерть лишь очередное начало. И этот способ — единственная доступная возможность соединиться с другими, расслоиться меж их молекул, стать одним целом, быть одной жизнью. Отдать одну строчку ДНК взамен на неприкосновенность уединения. Дар сознания, мысли, обрекают на одиночество и свободу. Глупо отказываться от такого подарка.       Интересно, думал он, смог бы я жить, непрерывно слушая десятки чужих голосов, разделять с ними каждый миг, не имея и шанса побыть одному? Никакого одиночества, тонкое взаимопонимание до скрежета зубов — ни одному сомнению и обиде не укрыться, — клыки коллективного голода рвут душу под бдительным глазом единства — не уйдешь, не спрячешься.       Вечное безмолвие или шум?       — Ты опять в облаках витаешь?       За своими размышлениями он не заметил возвращения Юнги, как и его вопросов. Вздрогнув, он повернулся к нему:       — Что?       — Иди сюда, — Юнги похлопал по стулу, вынимая из уже знакомого чемоданчика бинты и бутылочки.       Держа поврежденную руку как маленького бессознательного зверька, он послушно сел рядом.       — Будет немного жечь, — предупредил Юнги, откручивая крышечку от бутылочки.       Он молча наблюдал за его действиями. Бледные сильные руки реяли над столом, смещая старый беспорядок новым. Знакомая картина вернула его в начало их встречи.       Юнги аккуратно подложил свою ладонь под его и направил пропитанный ватный тампон в середину пореза. Он непроизвольно втянул воздух через зубы, когда жидкость проникла на повреждённую область кожи и дернул рукой.       — Потерпи, сейчас пройдёт.       Промачивая порез, Юнги дул на руку, прогоняя жжение прохладной щекоткой, а он смотрел, как кровь, будто завидев невидимую преграду, останавливается на полпути и застывает у края.       — Повезло, что обошлось без швов, — констатировал Юнги, накладывая поверх ленту бинта.       Он глянул на него: сомкнутые губы, сосредоточенность в глазах, непоколебимая гладь. Словно он знает все наперед и оттого спокоен.       — Что? — не отвлекаясь от своего занятия, спросил Юнги.       — Ты красивый.       — Только заметил? — усмехнулся Юнги.       Он опустил взгляд на его пальцы — остался только узел. Две петли скрестились, образуя "бантик".       — Нет.       Юнги ничего не ответил. Он медлил отпустить его руку, поддевал узелок, не то проверяя его на прочность, не то надеясь, что тот, немедля, распустится. Воздух, развеяв давешнее облако беспокойства, тяжелел и сковывал обоих.       Он следил за каждым его касанием: вот сейчас, сейчас он что-то скажет. Но с новой секундой молчание лишь укреплялось в своих правах. И чем плотнее оно становилось, тем ценнее казались ему слова.       Юнги сделал вдох, провел пальцами вдоль брови, и когда вступление в его голове было дописано и вот-вот готово было сорваться с губ, со стороны лестницы послышался знакомый стук каблуков. Его руку тут же освободили, а чемоданчик вернулся в прежнее состояние. Юнги избегал встречаться с ним взглядом, дергая молнию аптечки, будто её закрытое состояние усмирит панику Чжихён.       Он с удивлением отметил, что Юнги суетиться — несвязные движения, снование от стола на территорию кухни, неприкрытое желание уйти, оказаться подальше, — и это открытие лишь сильнее раззадорило его интерес.       — Надо же, а я думала, что дома никого нет, — Чжихён, разрумяненная от ходьбы по неприветливой осенней улице, отсалютовала им улыбкой.       — Привет, Чжи, — сказал Юнги. — Кого мы никак не застанем, так это — тебя.       Она хотела было ответить что-то язвительное, но взгляд приметил желтую аптечку, предусмотрительно переложенную на столешницу, и зафиксировался на его перебинтованной руке.       — Что случилось? — она быстро сняла пальто, бросила на тумбочку сумку.       — Пустяк, Чжи, — попытался он её успокоить. — Моя обычная неуклюжесть.       — Все нормально, — подтвердил Юнги. — Поверь, до Хосока и его карри ему ещё далеко.       От последнего замечания её плечи расслабились, а всколыхнувшееся воспоминание вытолкнуло наружу смех.       — Но тогда мы залечивали не Хосока, а кухню.       — Всё было настолько плохо?       — Больше, чем просто ʺплохоʺ, — ответил Юнги.       — То пятно рядом с духовкой случайно не оттуда? — спросил он, терзаемый любопытством ещё с первых дней здесь: темный ожог на полу, притоптанный босой ногой времени.       — Как и борозда на потолке, — ответила Чжихён.       Все, как по команде, подняли головы и уставились на едва различимую продольную морщинку на побеленном потолке, где отсутствовал островок обоев.       История завязывалась со свойственным для них вступлением: обычная перепалка, спор, переходящий на серьёзный лад, и вот уже никто не может вспомнить, с какого момента слова начали восприниматься острей, а ставки — расти. И дело было не в деньгах или — по школьным порядкам — в желаниях, нет. На кону стояла гордость. Гордость Хосока, на латах которой последний не мог допустить и пятнышка. Он был обязан доказать, что настоящему мужчине все по плечу. Особенно ситуация требовала реакции и соблюдения принципа, когда Чжихён без каких-либо усилий и советов поменяла свечи в его машине и сменила масло. Приготовить какое-то там карри казалось ему лепетом младенца.       Но когда коварный лук довел его до слез и он, на ощупь продвигаясь к крану с водой, умудрился по пути скинуть все нарезанное такими усилиями на пол и на нем же поскользнуться, тогда его самоуверенность пошатнулась. Однако подлинное признание своего унизительного проигрыша пришло в момент, когда сковородка, объятая пламенем, свалилась на пол, из перевернутой кастрюли потоком вытекало кипящее содержимое в разрастающийся огонь внизу, как дополнительная заправка, а он, танцуя в панике, пытаясь спасти ноги и предотвратить пожар, взял крышку, чтобы накрыть хоть какой-нибудь участок хаоса, и послал её воздушным змеем вверх, потому что раскаленная поверхность готова была вот-вот расплавить ему пальцы. Та вцепилась в потолок, и финальной нотой, положив конец его страданиям (или только пуще подчеркнув их) спикировала вниз в ту секунду, когда Чжихён и Юнги вошли в гостиную. Пол горел, с плиты лилась жирная подлива наравне с водой, а Хосок сидел на столешнице суматошно прикладывая то к одной, то к другой ступне вымоченное в воде полотенце.       В позорном списке Хосока на один неудачный момент прибавилось больше, а у Чжихён оказался в рукаве дополнительный туз для победы в спорах и довод в пользу лидерства в доме.       Он живо представил забавную картину целиком у себя в голове, как будто сам там присутствовал, и не смог сдержаться, когда Хосок вернулся — смех ещё толком не успел утихнуть, а его появление вызвало новую волну хохота. Напоминание о своём дебюте на кулинарном поприще привело Хосока в некое смущение, скрываемое за сдержанной предостерегающей улыбкой. Никому не нравится вспоминать свои неудачи.       Случай с его рукой вытиснулся случаем из прошлого. Покалывание и боль исчезли, оставив дискомфорт от тугости бинта. Он пару раз покрутил запястьем, окинул тканевый жгут и выпроводил мысль о нем.       — У нас что, совсем нечего поесть? — уныло спросил Хосок, накрыв руками колени и исследуя утробу полупустого холодильника.       — Сейчас даже не вечер, а тебя уже тянет на еду, — отозвалась Чжихён, собирая волосы в хвост.       — Но ты же не выбираешь в какой час тебе нужно быть счастливым?       — С каких пор еда и счастье стоят на одном пьедестале?       — С тех самых, когда человек понял, что одно неотделимо от другого? — Хосок повернул к ней голову.       — Какое-то узкое у тебя мерило.       — Поверь, твое мерило станет таким же узким, когда ты поголодаешь пару дней.       Вместо ответа Чжихён возвела очи горе.       — Ну, так что? — не сдавался Хосок, обливаемый светом из своего лучшего друга.       Юнги сидел за своим столом и стряхивал с сигареты пепел, пребывая где-то за границей своего разума. Он смотрел на свой укрытый порез и сознавал свою бесполезность в готовке наравне с усиливающимся чувством голода. У него с самого утра крошки во рту не было.       Чжихён завела руки за голову, потянулась всем телом, выпрямляя оставшийся под конец дня запас бодрости.       — Позвони в доставку. Если я и приготовлю что-нибудь, то это будет последним, что мы съедим в жизни.       — Откуда такая усталость? Сегодня же бар закрыт, — подозрительно покосился на неё Хосок. Он следил за ними, переводя взгляд то на неё, то на него.       — И что? Человек может уставать только на работе? Отстань ты уже со своими глупыми вопросами, — и чтобы уклониться от дальнейшего допроса, она скрылась в своей комнате.       Хосок проводил её взглядом, но ничего не сказал.       — Как-то всё это подозрительно, вам не кажется? — буравя глазами её дверь, сказал он. — Ты узнал, куда она в тот раз ходила?       — Нет, — ответил Юнги и затянулся. — Да и не наше это дело. Но если у тебя такая сильная тяга положить голову в пасть льва — спрашивай сам, тебе никто не держит.       — Ну спасибо, услужил, — фыркнул он.       Хосок сел на стул, расставив ноги и о чем-то задумался, скользя указательным пальцем по подбородку. Точь-в-точь как любимый Хосоком детектив из фильма: секунда — и врожденная гениальность раскроет дело. Он улыбнулся про себя этому сходству.       — Ты будешь звонить в доставку? — осведомился Юнги.       — Аппетит пропал.       — Зато у меня он возродился.       Перед появлением картонных тар у них на столе, они успели обсудить вместе с вышедшей из комнаты Чжихён случившееся за день, результат которого подтолкнул её дать весомый подзатыльник Хосоку наряду с таким же предупреждением о возмездии по эксплуатации невинных людей в незаконной деятельности. Предвидя их перепалку, он вспомнил о недавнем важном посетителе и поспешил о нем рассказать Чжи. Но эта новость лишь перевела её раздражение с бедного Хосока на незнакомого никому старичка, осмелившегося раскритиковать её работу. Даже Хосок притих, когда она поджала губы и замолчала. Ситуацию спас курьер и горячая еда, которая, однако, живо пропиталась витавшей в воздухе грозовой атмосферой и растеряла первоначальные аппетитные краски, рисуемые голодом.       — Нет, ну в самом деле! — наконец проявила она реакцию, создавая воронку из лапши.       — Не бери в голову, — Хосок тут же ухватился за нужную соломинку, способную умилостивить её гнев против него. — Ни один клиент ещё не жаловался.       — До вчерашнего дня, — угрюмо возразила она.       — И? — посмотрел на неё Юнги. — Старому поколению ничего не нравится. Подними нашего первого короля, и он скажет: "Позор! При мне было лучше!" Будешь под каждого подстраиваться? Тогда придётся учесть и желания Хоби — поставить на стойку кальян.       — Ещё чего! — дернула она плечом. — Это не "каждый". Это, возможно, друг моего дяди. И, по его словам, я порчу бар.       — Ключевое слово "возможно", — направил на неё палочки Хосок. — Может, он, наоборот, его заклятый враг. Вот и решил на старости лет свести счеты, пусть и выбрав такой мелочный способ.       — Будь это так, то ему куда проще было бы нас поджечь, — вставил Юнги.       И после его слов повисла зловещая пауза. Мозговой штурм исказил вкус еды и не пропускал её дальше горла. Хосок подавился первым. Юнги услужливо похлопал его по спине.       — Надо бы пожарную систему проверить.       — О боги, — Хосок, вытерев ребром ладони рот, картинно закатил глаза. — Юнги, ты хоть думай, кому это говоришь! Мы теперь неделю спокойно спать не сможем.       — А где, кстати, наши огнетушители? — повернув ключ в своей тревожности на полную, спросила Чжихён.       — Кажется, их у нас вообще нет, — ответил Юнги, преспокойно отправляя кимчи в рот.       Чжихён пару секунд смотрела на него, затем положила палочки и, произведя масштабные умственные операции, вынесла многообещающий на последующую неделю вердикт для всех:       — Мне нужно сделать пару звонков.       — Умница, — адресовал Хосок Юнги. — Я перебираюсь в гараж.       Но прежде, чем Чжихён добралась до сумочки, мобильный Хосока дал о себе знать первым, возвещая о себе завлекательным ритмом. Он посмотрел на экран, нахмурился и ответил. На том конце связи говорили что-то такое, отчего тени на лбу Хосока угрожающе сгущались. Он неожиданно швырнул палочки в тару, отчего та выехала на середину стола, встал и принялся мерить комнату шагами. Им, враз притихшим, оставалось только наблюдать и ждать. Услышав ледяной тон Хосока, он непроизвольно вжал голову в плечи. Крики ему не нравились.       — Как вы допустили это?!       Хосок сжал переносицу, не прекращая ходьбу.       — Предлагаете мне выполнить вашу работу за вас?!       Юнги отложил свои палочки и внимательно следил за другом. Чжихён так же не отрываясь, застыв у вешалки с одеждой, смотрела на марширующего туда-сюда Хосока.       — За что вы получаете деньги?! Почему звоните мне, а не в полицию?!       В динамике затараторил голос, но Хосок уже не слушал.       — Достаточно, — перебил он звонящего, остановившись посреди гостиной. — Если вы ещё раз допустите такую "небольшую оплошность", то она непосредственно будет ожидать вас в суде, — и отключил связь.       Он рухнул на стул, провел ладонью по лицу и отрешенно уставился в окно.       — Что случилось? — первым нарушил тишину Юнги.       — Отец сбежал, — уставившись на то, что было за окном, безжизненным голосом ответил Хосок.       — Опять? Есть варианты, куда он мог пойти? — Чжихён подошла ближе и положила руку на плечо Хосока.       — Всего несколько.       — Одевайся, — приказал Хосоку Юнги. — Будем медлить, и он либо замерзнет, либо попадёт в какую-нибудь передрягу.       — Я с вами! — подал он голос.       Юнги, наматывая шарф, протянул ему одежду, пока Хосок подготавливал себя к внеплановому долгосрочному выходу из дома, запустив пальцы в волосы и тяжело вздохнул.       — Может, стоит сперва в полицию позвонить? — робко предложила Чжи.       — Это в крайнем случае, — откинул её предложение Хосок.       Спускаясь за ними второпях, он мало что понимал, но то, как встревожился Хосок и каким решительным стал Юнги, навеяло его на мысль, что ситуация куда сложнее, чем он думал.       В машине они не проронили ни слова. Солнце пока ещё держалось и чахло било в окна, когда они переезжали мост. Он сидел на пассажирском сидении, позади Юнги, пока Хосок сжимал-разжимал руль и блуждал взглядом по дороге. Он посматривал на него, думая над тем, что тот чувствует, что для него это всё значит, потому что Хосок, в отличие от того же Юнги, никогда и словом не обмолвился о семье.       Первым делом они отправились в старый дом Хосока. Огибая улочки, пробираясь все выше, почти на саму вершину холма, где раскинулись плотными кольцами домишки, чьи стены так тесно жались друг к другу, что казалось, будто сам воздух между ними сжимается, а провисающие провода электропередач только усиливали ощущение тесноты. Они оставили машину несколькими улицами ниже, потому что места, чтобы развернуться и отправиться домой, не было. Следуя за Хосоком, минуя дом за домом, он ошибочно полагал, что именно в этот они сейчас войдут, но всякий раз ошибался. Узкая дорога привела их к облупившейся ограде с проржавевшей дверью, между которыми зияла узкая прореха. Хосок дал жестом понять, чтобы ни звука, и отворил её пошире. Та натужно проскрипела и с неудовольствием поддалась. Они тихо зашли друг за другом в маленький заросший двор. Юнги сразу двинулся за угол дома, а ему велели оставаться на месте. Хосок, сминая мелкие камушки подошвами, осторожно подходил к дому с просевшей крышей так, будто тот сейчас пробудится и выставит нарушителя его покоя вон. Фасад был изрядно обветрен временем, кусты бурьяна опутали стены со всех сторон, подбираясь к окнам, стучась в двери. Зеленые побеги торчали даже через дыры в открытой веранде. Словно дом в отсутствие хозяев пытается хоть как-то согреться, укрываясь травой, залетевшими пожухлыми листьями, давая приют бездомным грызунам и одобряя паукам постройку на их прозрачные дворцы.       Он глядел на заброшенного одинокого старика, фундамент которого, казалось, держался лишь на былых воспоминаниях, а затем посмотрел на спину остановившегося Хосока, вспомнившего об этих воспоминаниях.       Скрипнула ступенька, затем ещё одна. Смуглая рука коснулась щербатой ручки, потянула на себя уже тронутую кем-то дверь.       — Отец? — голос его подвёл. Вышло как-то нерешительно, уязвимо. Он прочистил горло и попробовал снова: — Отец, ты здесь? Это я, Хосок.       Ни звука.       Хосок обернулся и взглянул на него, ища поддержки не то остаться, не то сбежать. Он засунул руки в карманы куртки и сделал к нему пару шагов. Глаз выхватил сумрак, сочившийся из приоткрывшейся щели. Пахнуло затхлостью и пылью. Он почесал рукавом нос, почувствовав запах пыли.       Хосок растворил дверь и зашёл внутрь. Пощелкал выключателем — электричества не было.       — Отец, ты здесь? — не сдавался он.       Он зашёл за ним, прикрыв лицо рукой: первым делом не мешало бы раздвинуть шторы и открыть окна. Вековой слой пыли так и норовил забить лёгкие с пазухами. Хосок и сам догадался. Кашляя, он впустил свет, тусклой способности которого хватило, чтобы обратить в бегство мышь и сонно висящего под люстрой паука.       Пока Хосок ходил из угла в угол, он, привыкая к обедненному освещению, рассматривал обстановку. Аскетичная. Ничего лишнего. И в тоже время намеренно покинутая. Будто жильцы взяли и в один из дней испарились. Тарелки стояли, припорошенные пепельным снегом в сушилке, на обеденном столе продолжали стоять солонка и небольшая вазочка без цветов, а кухонные полотенца превратились в висячие оборванные тени. Он осторожно ступал, хрустя крысином пометом, крошками земли и залетевшим через выгрызенные дыры мелким мусором. Хосок делал проверку в других комнатах, Юнги заканчивал обход снаружи, а он смотрел. Все это напоминало ему прошлое, обесславленное настоящим. Кладбище времени. И он был здесь незваным гостем.       На стенах висели снимки. Он подошёл к одному и осторожно протер рукавом. На него смотрел Хосок в форме старшей школы, а рядом, по-видимому, стоял отец. Оба улыбались. На обоих отпечаталось солнце. Рука старшего обнимала за плечи младшего. Надежды, возможности, будущее так далеко.       Слух уловил шум из соседней комнаты. Он подался в коридор.       — Отец! Это я, Хосок.       В плотном сером свете он видел, как Хосок пытается поднять кого-то с пола. Этот "кто-то" завернулся в трухлявое одеяло и ни в какую не хотел с ним расставаться, протестующе, не отпустив до конца сон, мыча и размахивая руками, он отстаивал свои границы.       — Отец, прекрати! Хватит!       Кое-как совладав с мужчиной, Хосок потянул его на выход. Он отступил, давая им проход. Сбежавший, видимо, толком не понимал, что происходит: он позволял себя вести, но взгляд, каким он скользнул по чужаку в его доме, говорил о том, что он догадывается о гнусном обмане, заговоре против него, но не может уличить их во лжи, поймать с поличным.       Прямо как он.       — Хоби? — это был Юнги.       — Всё нормально. Я нашёл его.       Юнги стоял посреди гостиной и, увидев отца друга, поклонился.       — Здравствуйте, аджосси.       Мужчина остановился. Повернул голову к Хосоку, затем снова посмотрел на Юнги и ничего не ответил, озадаченно смаргивая.       Когда они его вывели на веранду, он увидел при свете дня сходство отца и сына: такое же удлиненное лицо, только изборожденное морщинами, те же глаза, только выцветшие и окруженные сетью отзвучавшего смеха, та же копна густых волос, только вымытая сединой. Они были почти одного роста, но плечи Чона-старшего, вероятно, не выдерживали того груза, что был на них.       Мужчина, босой, боязливо ступал по щербатому дереву в больничной полосатой пижаме. Он щурился от света и ладонью прикрывал глаза. Хосок шёл рядом, подстраховывая на случай падения его рукой, не касаясь спины.       — Куда вы меня ведете? — тембр его густого голоса исказился дрожью. Глаза бегали, искали помощь, опору.       — Отец, нам надо вернуть тебя обратно, — успокаивающе начал Хосок. — Ты же не хочешь замерзнуть в этой пыльной дыре?       Старик сглотнул, поджал нижнюю губу. Стоило Хосоку прикоснуться к нему, ненавязчиво подтолкнуть вперед, как он резко отбил его руку.       — Прочь! — заорал он. — Пошли вон из моего дома!       Глаза налились кровью, крылья носа раздувались от гнева. Ступор прошел, и их глазам предстал уже другой человек, вспомнивший, что его жизнь все ещё принадлежит ему.       — Отец! — крикнул в ответ Хосок. — Прекрати!       — Сейчас же убирайтесь из моего дома, или я вызову полицию! — не унимался старик. Он потрясал кулаком, топал в ярости ногами и не давал к себе приблизиться.       — Хоби, не дави на него, — спокойно сказал Юнги.       Хосок сжал переносицу, зажмурился, но нервов ему это не прибавило. Смена настроения беглеца не удивила никого, кроме него, стоявшего поодаль.       — Я не потерплю всякое отребье на своём дворе! — продолжал гнуть линию Чон-старший, распаляясь пуще прежнего. — У меня нет и воны! Что вам ещё нужно?! Хотите забрать последнее? Давайте, попробуйте! Но ничего у вас не выйдет, стервятники!       — Отец, да уймись ты, в конце-то концов! — рявкнул на него Хосок.       — Да кто ты такой, чтобы закрывать мне рот, щенок?! Как ты разговариваешь со взрослым? Кто тебя такого воспитал?!       — Ты, — ответил он, посмотрев на него прямо. — Ты меня такого воспитал.       — Я хоть и старый, но ещё не выжил из ума, засранец! — и повернулся к дверному проему: — Ёчжа, ты слышала? Этот наглый щенок заявляет, что он мой сын! Что с этим нынешним поколением! — а затем, выпрямившись, заявил твердым голосом, подходя ближе и тыкая пальцем сыну в плечо: — Мой сын умный и прилежный мальчик! И я не позволю кому-то вроде тебя чернить его имя! Убирайся! Сумасшедший!       Хосок стоял, зондируя его взглядом и растеряв слова или же они были настолько неподъемными, что оставалось лишь молчать. Он только широко распахнутыми глазами смотрел на него и сглатывал поднимавшийся словесный груз, потому что тот все равно не преобразовался бы в звук, — это была бы вода.       Юнги переводил взгляд с одного на другого в преддверии катастрофы. Он подошёл к нему, остолбеневшему на месте, и тихо сказал на ухо:       — Чтобы ни случилось, не давай его отцу отсюда сбежать, понял?       Он кивнул.       — А ты куда?       — За помощью.       Он проскользнул через дверь, что та даже не скрипнула, а он, чувствуя, как потеют ладони в карманах, не представлял себе, как сможет удержать этого мужчину, если тот завидит в нём препятствие. Но пока единственной преградой для него был его сын.       За те минуты, что Юнги ходил за помощью, Чон-старший своим яростным криком успел привлечь толпу. Прохожие, зеваки, соседи то и дело втискивали свои любопытные головы в облупившийся барьер и пытались урвать занятных подробностей для вечернего стола. Он слышал их перешептывание, видел перекрестные взгляды и на их вопросы, производимые жадностью в голосе, мог только просить их отойти подальше. А между тем старик успел дважды войти в дом, и дважды Хосок вытаскивал его оттуда, изгваздавшись в грязи и наставив себе синяков.       Когда приехала скорая и старик увидел, что бежать больше некуда и шансов у него нет, что это конец, паника и ужас захватили его сердце. Он кричал, звал жену, призывал толпу в свидетели, но ничего не помогло. Он рвался в дом, как зверь, завидевший пожар. Хватался за перила и трухлявые колонны, но дом слишком ослаб. Когда Хосок потянул его за руку, Чон-старший ударил его в лицо и замахнулся вновь. Следующего удара не случилось — работники скорой успели захватить его в свои силки.       — Нет! НЕТ! — вырывался он, что есть мочи. — Мой мальчик! Мой мальчик останется один! Отпустите меня! Уберите руки! Да есть ли у вас сердце?!       Хосок не смотрел, как скручивают руки его отцу, как игла вонзается в его шею и как слезы, обращенные к распахнутой входной двери, текут уже по безвольному лицу.       Машина скрылась за поворотом. Толпа рассосалась, вернув улице первоначальный вид. Остались только они втроём.       Хосок сидел на ледяном крыльце, расставив ноги и положив на согнутые колени предплечья. Его голова поникла. Пальцы свисали сталактитами. Он обратился в одну из статуй молчания: оболочка из тишины, а внутри — пустота борется с грохотом. Хосок не плакал, хотя глаза и покраснели. Он ждал, когда это чувство пройдёт само собой, не принуждая его к мыслям и образам. Ветер обратно занесет листьями дорогу, дверь щелкнет замком и можно будет возвращаться домой. А там череда дней медленно, но настойчиво, выполощет сегодняшний эпизод, размоет его краски и заслонит зудящим звуком будильника.       Но сейчас он смотрит на пробел бетонной ступеньки между ступнями, на лист, трепыхающийся в вялых попытках взлететь, и чувствует ссадину на лице: металлическая, саднящая, невыносимая.       Юнги сел рядом с ним и протянул пачку сигарет с вышедшей из строя сигаретой. Хосок молча вытащил её, отобрав огонь и пожертвовав пепел земле. Он стоял неподалеку от них, на веранде, прислонившись к колонне, и поддерживая целебную атмосферу безмолвия, глядя в даль, на закат. Все-таки сегодня он будет прощаться с солнцем: тонущим в тёплой мякоти хурмы разжаренным ломтиком.       Четыре года назад Чону-старшему диагностировали деменцию. Сначала это были слова, затем дни. Время постепенно отматывалось для него назад, пряча разум в счастливой клетке: так, в его сжатом мирке жена была ещё жива, сын подавал надежды, а он сам довольствовался простой мирной жизнью. Такая позиция была для него выгодна: реальность оказалась беспощадной.       Приводя в порядок комнаты перед их уходом, Юнги вполголоса пересказывал ему случившееся, пока Хосок продолжал сидеть на крыльце. Он обернулся к выходу, где пребывал друг, и попытался поставить себя на его место. Ноша ожиданий оказалась не по силам. Носитель "светлого будущего" стал разочарованием для отца, и последняя подпора рухнула, надломилась с треском, низвергнув его в хляби болезни, такому подходящему для момента побегу.       Два года не узнавать сына, бродить по временным линиям, сбегать из тюрьмы и, придерживаясь ускользающего проблеска осознанности, искать покинутое родное убежище. Но у отца был спрятан отрезок плёнки, которую он мог пересматривать, сколько душе угодно, а у Хосока не было ничего. И столкновение его из настоящего с отцом, пребывающего в прошлом, — было хуже любой пощечины. Унижение, стыд, вина. Сколько не сжимай кулаки, не выкуривай сигарет, не считай листьев у ног — видишь обломки того, что у тебя было и то, что осталось с тобой сейчас. Будь у Хосока силы, он бы ударил себя сам.       Они заперли дом. Юнги хлопнул Хосока по плечу.       — Пора уезжать, иначе твою дамочку местный музей отберет.       Лучшее обезболивающее для Хосока — обходить подводные камни, притвориться, что их нет, пускай от столкновения с одним из них его ноги сбиты в кровь.       Хосок вяло отбил его руку, вымученно улыбнулся и пошёл вперед, не оборачиваясь. А окна смотрели ему вслед.       В машине на небольшой громкости звучало радио. Проигрывали старые хиты. Каждый смотрел в своё окно, в своё проступающее отражение. Музыка отвлекала, напускала туман в салон, прятала их друг от друга. Он думал о быстротечности времени и о весомости слов. Юнги боролся с узлами на веревках, сковывающими его всего. А Хосок возвращался к себе прошлому. Когда мотор был выключен, Шарлотта устало вздохнула и ещё с полчаса в ней что-то поскрипывало и тикало. Хосок закрыл дверцу и провел ладонями по волосам. При свете ламп казалось будто он недосыпает несколько дней.       — Иди на верх, — посоветовал ему Юнги.       — Её надо подготовить к завтрашнему дню, — Хосок уставился на машину, словно сейчас заметил, до чего же она огромна.       — Я сам все сделаю. Толку от тебя будет мало.       Впервые Хосок возражать не стал. Поплелся на выход, оставляя старую подругу на попечение того, кто и шанса не упустит, чтобы подтрунить над ней. Привести его самого в норму — задача для Чжихён, и Юнги знал об этом. Он так же остался внизу. Прислонившись к косяку двери, чтобы не мешать Юнги, он наблюдал за сонными сумерками, опускающимися к земле. Запах машинного масла, бензина и прочего растекся по гаражу, смешиваясь с предночным холодом. Минуты терялись в размышлениях и неуверенности. Сложив руки на груди, высматривая что-то на черничном небе, его внимание, слух, были обращены на то, что было позади него. Он следил за каждым движением Юнги, его молчанием, и стискивал порезанной рукой ткань куртки, пока, наконец, не решился.       — Ты мне нравишься, — так просто и так созвучно.       Слова выпорхнули так легко и смело, будто и вовсе были не его. За спиной притихли. Ветерок запустил ему в волосы пальцы и отпустил.       — Не надо, — наконец произнёс Юнги.       Он закрыл глаза.       — Почему?       — Потому что это все усложнит.       — Тебе?       Юнги медлил, и шум, с каким он заканчивал работу, наводил на мысль, что он не только хочет уйти от ответа, но и помешать ему сказать что-либо ещё.       Он ничего не говорил, он продолжал недвижно стоять на своём месте, слушая своё сердцебиение, ощущая его болезненные раскаты у горла. По мере того, как затягивалась тишина, его глаза все сильнее наполнялись безотчетной влагой. Он готовился к чему-то подобному, но одно дело представлять у себя в голове, а другое — сталкиваться воочию. К этому нельзя привыкнуть.       Юнги сел на табурет, вытирая полотенцем руки. Он упрямо не смотрел на его выделяющийся в проеме черноты силуэт.       — Предположу, что ты запутался, — начал он.       — Юнги, — ровным голосом перебил он его, предчувствуя курс, который Юнги выбрал.       — Что?       — То, что у меня нет памяти, ещё не означает, что я не способен понять свои чувства. Какими бы наивными они для тебя ни были.       Юнги посмотрел на свои испачканные руки, безрезультатно протер пятно на них, растопырил пальцы и сжал их, олицетворяя намерение идти до конца.       — Я не тот человек, в которого можно влюбиться.       Он повернулся вполоборота и сцепился с ним взглядом. В открытую, не наступая первым. Что-то в глазах Юнги останавливало его, просило не давить, обойти стороной. Юнги хотел добавить что-то ещё, но он опередил, смягчая себе приговор:       — Разве я требовал ответного признания?       Юнги закрыл руками лицо, выдохнул. Он посмотрел на него, не понимая, почему его слова так на него повлияли. Он знал, что иногда результат бывает обратный ожидаемому, но Юнги выглядел так, словно ему на шею повесили неподъемный груз и теперь он навечно прикован к табурету под собой. Горечь распространилась по языку. Он сглотнул, и она расползлась по всему телу. Он вдруг показался себе таким нелепым и жалким, что желание уйти оказалось непреодолимым. Неужели он настолько отвратителен, что не заслуживает обычного отказа, что быть любимым им — хуже любого наказания?       Нога переступила порог, и он оказался снаружи.       — Эй. Куда ты пошёл? — крикнули ему в спину. — Чимин, стой!       Заслонившись от попыток остановить себя, он шел, невидяще рассматривая асфальт. Шёл, кляня себя за ошибку. Как опрометчиво, как самонадеянно с его стороны! Что он о себе возомнил? Что нафантазировал? Руки разрезали воздух. Дыхание клубом пара растворялось в воздухе. Разве он не знал, что так оно и будет? Что опасно вверять свои чувства другому, но с другой стороны — не делать ничего ещё хуже. Ему хотелось поверить, вообразить на миг, что он кому-то так же может быть нужен, как и Юнги ему. И хотя в нём нет ничего особенного, и предложить ему нечего, кроме той теплоты, что согревает руки и сердце, не касаясь, он надеялся.       Надеялся, что это его смогут понять, а не наоборот.       Чем настойчивее успокаивал его внутренний голос (ʺА чего ты ждал? Вспомни, откуда ты пришел. Вспомни, кто ты и кто ониʺ), тем сильнее он жмурился и сжимал пальцы в кулак.       Он мало что знал о том ощущении, которое порой так опаляет грудь изнутри, что невозможно терпеть. Куда важнее то, что он чувствует, а не знание об этом чувстве. Он и не заметил, что идёт в обратную от дома сторону, а когда понял, возвращаться не стал. С каким-то несгибаемым упорством он шел вперед, подхлестывая себя свершенным промахом, стыдом. Казалось, ни одной сверхъестественной силе его не остановить. Кроме одной.       Быстрые шаги за спиной, сбившееся дыхание. Его резко поворачивают за плечо к себе лицом. Умоляющий взгляд, подернутый виной, ещё не сорвавшиеся извинения застыли на губах.       — Ну и куда ты надумал идти? – он шумно дышит, не сводя с него взгляд.       — Я не могу прогуляться перед сном? — прячется он за напускным безразличием, неприкрытой ложью.       Юнги закрывает глаза, складывается пополам, упираясь руками в колени.       — Дурак, — бормочет он себе под нос.       — Ты это про меня? — недоуменно смотрит он сверху-вниз.       — А ты видишь здесь кого-то ещё?       Он ждёт, когда тот наконец отдышится и объяснит, с каких пор его внесли в список не столь уважаемых личностей. И пока ждёт, теряется в том, что обиднее: быть отвергнутым таким способом или узнать, что тебя ещё и за дурака принимают.       — Я не говорил, что ты мне не нравишься, — Юнги бросает на него короткий взгляд из-под нависшей челки, выпрямляется. — Я сказал, что такого, как я не стоит любить.       — Почему?       С минуту Юнги не отвечает, а затем вводит его в ещё больший ступор:       — Потому, что я могу сделать тебе больно.       Оба стоят и смотрят друг на друга посреди незнакомой пустующей улицы. Информация входит в почву осознания, но для него она до того абсурдна, что он немедленно выкорчёвывает её и отбрасывает подальше, как вредителя.       — Ты так строг к себе, что не допускаешь и мысли, что больно могу сделать как раз именно я, — он неотрывно глядит на Юнги, видит в призрачном намеке на улыбку спрятанную насмешку и убежденность в его непогрешимости, и только сейчас понимает, что вот она, эта самая роковая ошибка. Растягивается, ширится, искажает сегодняшнее и тянет заскорузлые пальцы к завтрашнему. Он отводит взгляд в сторону. Физически ощущает происходящую перемену и что-то свинцовой тяжестью падает на дно желудка. Но отступиться не получается. Что-то невидимое яростно толкает его в спину, вперед.       — Хочешь потягаться со мной?       — А что, если да?       — Не стоит. Терпеть разочарование ещё и от тебя — я вряд ли выдержу. Есть то, что не говорят друзьям, а есть то, что не говорить не получается, но приходится молчать и это разъедает изо дня в день. Вот почему нам лучше остаться друзьями. Границы...       Договорить Юнги не успел. Он перебил его, не пожелал слушать отговорки, которые люди горазды сами себе придумывать и принимать за правду, искусственно устраивают дополнительный забег с препятствиями: наказать себя, держать в цепях, чтобы соскрести видимые только им пятна с совести. Добровольно истязать себя одиночеством.       Нить терпения натянулась и с тонким звуком хлопнула. Он взял его за лацканы пальто и поцеловал. В своей манере — неумело, но настойчиво. Оторвавшись от него, он заглянул ему в глаза: Юнги, приоткрыв рот, смотрел на него так, словно он дал ему пощечину.       — Ты мне нравишься, — повторил он снова.       — Чим...       Ещё один украденный поцелуй. Руки крепко держат, не дают ему сбежать. Холод лижет костяшки рук, кусает за скулы, а он тянется к влажному теплу, чувствуя, как нервная дрожь заполняет тело.       — Ты... — вдох, — мне нравишься.       Ресницы Юнги подрагивают, веки, как последний бастион, прикрывают глаза, которые, скрестившись с его, не выдержат, примут соблазн, и то, что было воздвигнуто Юнги с таким усердием внутри, — рухнет. И он боится, что кто-то, кроме него, сможет услышать этот грохот. Юнги не сопротивляется, молчит, а он, пользуясь этим, робко урывает короткий поцелуй.       — Посмотри на меня, — тихо говорит он. — Пожалуйста.       Юнги слушается, и в его взгляде проступает столько неприкрытой мольбы, отчаяния, что пальцы сами отпускают ткань, разжимаются. Он тонет в этом озере, растерянно ищет точку опоры, но материя чувств Юнги чересчур вязкая и плотная, она притягивает тем сильнее, чем больше он пытается её не замечать.       — Я не отступлю, — стоит он на своем, упрямо не отводя взгляд.       Юнги берет его за запястья с видом проигравшего, но не побежденного, и опускает руки.       — Знаю.       — И? Дашь мне шанс?       Уголок губ дернулся. Юнги предпринял ещё одну попытку перетянуть канат на свою сторону.       — Ты можешь пожалеть об этом. Вдруг, я окажусь не таким, каким ты меня представляешь? Что если мы все испортим? Подумай о том, что мы живем под одной крышей. Я не позволю тебе уйти в никуда только потому, что у нас ничего не получится. Я не в состоянии соответствовать картинке в твоей голове. И если твоя симпатия основана на благодарности ко мне, тогда остановись. К тому же, тебе следует знать, что я делал много чего, за что мне сейчас стыдно. И…       — Не пытайся внушить к себе отвращение, — видя, что Юнги увлекся своей речью, он перебил его, чтобы предотвратить новую угрозу: в его ящик ʺза отношенияʺ упал только один камешек, в то время как в другой, отрицательный, сыпалась целая груда булыжников, растущие под устойчивым страхом Юнги. — Не выйдет, — в нем была такая же уверенность в незапятнанности его личности, как и у Юнги к нему. Он силился нарисовать сюжет в воображении, где Юнги способен толкнуть кого-то в пропасть и, как ни в чем не бывало, уйти с места преступления, но штрихи перекрывались другим Юнги, бинтующего ему руку на кухне, Юнги, закрывающего его своей спиной, Юнги, ведущего его, больного незнакомца, к себе домой. И несмотря на то, что он лучше, чем кто бы то ни было ещё осведомлен о человеческой двойственности, вера в лучшее, в образ, сотканный из стольких доказательств, оказалась сильнее.       — Я лишь предупреждаю, что во мне нет ничего белого и пушистого, — Юнги искоса, как зверёк, ведущий носом по ветру в поисках запаха безопасности, посматривал на него, спрятав руки в карманы.       Интуитивно уловив его страх, поняв его значение, он ответил:       — А в ком оно есть?       Юнги в согласии улыбнулся треснутой улыбкой: уничижительная благодарность, беззащитность и острая восприимчивость к любому неверному движению. Он увидел все в одном взгляде, торопливом повороте головы и проскальзывающем напряжении в ногах. Ещё один слой содран, стена разрушена. Чем ближе он подходил, тем крепче и мельче были новые двери. Какие бы исполинские доспехи не надевал Юнги, чтобы казаться больше и сильнее, рано или поздно их придется снять, иначе они погребут его под собой.       Возвращаясь домой в тишине, Юнги сказал только одно, тихо и просительно, что удивило его:       — Только не ненавидь меня.       — Это невозможно.