13
4 декабря 2021 г., 21:12
Потолок — первый, кто поприветствовал его, когда он открыл глаза. Неизменный в своей форме и цвете, он завис над ним, опираясь невидимыми конечностями на стены. Страха, что через секунду-другую он раздавит его своим исполинским выкрашенным телом, уже не было, лишь тень опасения. Безмолвие шелестело в углах, кротко пыталось замять стук секундных стрелок в часах, не допустить излишнего шума в уходящие сновидения.
Он медленно возвращался в этот мир, силясь ухватить оборванные края размытой картинки полусна. Ему казалось, словно он вернулся назад, но, пройдя часть пути, услышав давно забытый шепот, мгновенно, пока никто не засек его присутствие, растворился в собственной тени. Но, блуждая взглядом по лампочке, нависшей над ним, спустя минуту он понял, что же было странного в его сне: шепот. Не тот разрозненный и отдаленный, к которому он привык, словно хрустальное эхо в необъятной высокой комнате, а плотный и темный, как сироп от кашля, стоящий в углу у летнего окна. Голоса обращались непосредственно к нему.
Устав искать этому разумное объяснение, он без сожалений ослабил хватку и последний клочок сна исчез. Повернувшись набок, он увидел спящего на спине Юнги. Всматриваясь в разглаженное ночью лицо, он думал, и его мысли простирались к туманному горизонту, куда смотреть он боялся. Грудная клетка Юнги поднималась и опускалась в такт его дыханию.
Он приподнялся на локте и приблизился к нему, вторгаясь в границы его тепла и запаха. Беспардонно рассматривая его в утреннем свете, пользуясь его отсутствием, он прокручивал в голове их вчерашний разговор и, вспоминая о той неловкости, с какой Юнги старался не смотреть ему в глаза, как ускользал от его, так и не высказанных попыток завязать разговор, обнаружил, что не знает, в каком теперь направлении двигаться дальше. И, судя по тому, как ночью он негласно поддерживал Юнги в его борьбе за ясность сознания в ночи, он был не один.
Он терялся из-за нехватки верных указателей, а Юнги гложил страх.
Указательный палец невесомо дотрагивается до маленькой родинки на правой щеке. Мягкая нежная кожа. Он мажет подушечкой пальца, но родинка никуда не исчезает. Он повторяет и результат тот же. Последствия его решений будут такими же неизменными, как и эта родинка. Он опускает взгляд, гонит прочь мысль, поворачивается спиной к грядущему — что-то тёмное, угрожающе движется к нему навстречу. Внутренности внизу скручивает холодом, желудок сдавливает и грусть утешающе протягивает к нему руки. О том, что ждёт его в конце, лучше не задумываться.
— Так и будешь продолжать пялиться на меня? — не открывая глаза, внезапно подаёт голос Юнги, разгоняя скалящихся волков в его голове.
Он вздрагивает, одергивает руку.
—Ты не спишь?
— Уже нет, — он сонно глядит на него.
Пару секунд они смотрят друг друга, пока он первым не выдерживает и не откидывается на свою подушку. Румянец жжёт лицо. Он отворачивается.
— Как спалось? — Юнги садится, потирает глаз. Через футболку проступают очертания лопаток и согнутого позвоночника.
— Нормально.
— Правда? — Юнги бросает на него изобличающий взгляд.
— Нет, — моментально сдаётся он.
— Я тоже.
Никто не спешит отбросить одеяло и выйти вон. В воздухе витают частички пыли вместе с предвестником ещё одного неудобного разговора. Будто вчерашнего было недостаточно.
— Как рука?
— В норме.
Юнги кладет запястье на согнутое под одеялом колено. Его спутанные волосы тянутся к верху вороньим гнездом. Он тут же вспоминает про свои, ежедневно демонстрирующие ядерный взрыв, и прикрывает усмешку. Соблюдать серьезность, когда оба в таким виде, будет, как минимум, смешно.
Юнги щелкает ногтем об ноготь в раздумье. Он решает предусмотрительно сесть, подтянув колени к груди.
— Почему я тебе нравлюсь? — прорубил тишину Юнги.
— А причина так важна? — ответил он вопросом на вопрос.
— Нет, — помолчав сказал Юнги, но тон выдавал обратное.
— Ты сомневаешься во мне или в себе? — в зазубренном ожидании он буравил взглядом его открытую шею.
— Просто боюсь допустить ошибку, хоть это и неизбежно.
Шурша одеялом, он подсел ближе к Юнги и, к удивлению последнего, прислонился к его спине. Чувствуя щекой мягкость ворсинок футболки, тепло тела под ней, он прикрыл глаза, согреваясь им.
— Знаешь, так ты сделаешь ещё больше ошибок, — он потер кончиком носом вдоль его лопатки, чтобы унять щекотку. — В любой момент можно все прекратить, — и горечь проступила на языке.
— А может я не хочу? — Юнги повернул голову на его голос. — Может, я не захочу тебя отпускать?
Дыхание перехватило в горле. И ощущение удара под ребрами гулом расползлось по телу. Он сглотнул.
— Это вовсе не означает, — продолжал Юнги, — что я накину удавку тебе на шею и привяжу к себе, нет. Но сможем ли мы поддерживать тот баланс, что был и раньше? И… — конец фразы повис на губах, так и не сорвавшись. Он запустил пальцы в волосы, с шумом выдохнул.
Он молча сидел, слушая его дыхание. Собственное сердце стягивали веревками все туже и туже, и чтобы ослабить боль, предательский стон выдал его словом:
— Прости.
— За что?
— Что предпочёл свои желания твоим чувствам.
— Не говори ерунды, — фыркнул Юнги, не догадываясь, что его признание имеет немного иную природу. — Я не забираю свои слова обратно.
— Вот как, — облегчение, которое сразу же покрылось мутной пленкой вины, — а мне показалось, что ты намерен сделать шаг назад, — он поднял голову, увидев через плечо Юнги, как его большой палец оставляет лунку от ногтя на указательном.
— Нет, — рука свободно повисла, — нет.
Юнги некоторое время молчал, стараясь не двигаться, а затем сказал:
— Я хочу, чтобы ты понял — никаких сказок не существует.
— Поверь, я прекрасно об этом знаю.
Разматывая бинт в ванной, он следил, как белый слой становится все прозрачнее и прозрачнее, обнажая кожу. Внутренний голос, вскрик, то и дело оглушал его порицаниями, бросал в него упрек и корил. Вцепившись в края умывальника, он прижался лбом к холодному зеркалу.
"Хватит. Пожалуйста, хватит," — прошелестел он губами, но в ответ в нём самом будто что-то вырвали с корнем, потянули на свет, искромсали и снова поместили обратно с неприятным чваканьем.
Он знал, что поступает по-свински, что платит монетой мерзости за доброту. Знал с самого начала, но тонкое попискивание — попробовать лишь раз, всего разочек, ничего не случится — неожиданно превратилось в густой бархатный голос, не слушаться которого он не мог, потому что тот говорил столь приятные и ожидаемые им слова, от которых он слеп наяву. Оправдательные слова. И снова он заполнил его сознание, вступая в спор с резким и грубым оппонентом.
Это его единственный шанс почувствовать свое существование, понять, за что борются и погибают столько сердец. Есть ли у этого оправдание? И тут же, без пауз, обличительное — вор. Тайком втиснуться в доверие, бессовестно украсть чужое время. Режущее "лгун" ударяет под дых. Можно ли, зная о неизбежном уходе, говорить о подлинности своих чувств?
"Ты уничтожишь его," — не щадя, выносят ему вердикт.
"Он так же не равнодушен к тебе. Что если это как раз и важно? Какова была вероятность того, что кто-то захочет тебя увидеть, понять?" — возражает другой голос.
Он сжал ладонями виски, зажмурился что есть мочи, силясь прекратить нескончаемый спор, где каждая фраза была хуже предыдущей. Сплошные сомнения и обвинения, летящие камнями в него, стоящего обнаженным под прожектором света. Не уклониться, не сдвинуться с места.
Что плохого в его чувствах? И что плохого в том, чтобы потерять на миг силы и дать желанию одержать вверх над собой? Чего он не смог предвидеть, так это того, что огонёк, размером с булавку, однажды разрастется и выйдет за пределы здравого смысла, которого он с праведным усердием придерживался все это время и чья последовательность не давала сойти с ума в период безмолвного одиночества. Разрастется и пустится на перегонки с его кровью и мыслями. Разве он виноват? Люди извечно получают поблажку, почему же он не может рассчитывать на неё?
Заглушив наконец самосуд, его взгляд случайно упал на руку, с которой сполз последний слой бинта. Открыв в изумлении рот и задержав дыхание, он в неверии поднес ладонь к глазам, надеясь, что у него стремительное падение зрения, и остолбенел. Посмотрел на другую руку, сравнил и в шоке уставился на своё отражение, будто оно подтвердит увиденное и ответит на его вопрос. Но двойник, приоткрыв рот, лишь немо на него взирал.
— Что за...
Он погладил внутреннюю сторону руки, покрутил её из стороны в сторону. Ничего. Порез исчез. Линии остались не тронутыми. Не было даже бледной полоски, её тени.
Поспешно забинтовав ладонь обратно, он принял решение никому об этом не рассказывать.
— Сегодня я задержусь, — сказал за столом Юнги, взяв с нагроможденной тостами тарелки один.
— У тебя свидание, что ли? — проворковал Хосок, толкнув друга локтем в бок.
У Хосока было хорошее настроение. Пока они с Юнги вчера выясняли отношения, Чжихён заставляла Хосока говорить и говорить с ней, пока то, что терзало и душило его от встречи с отцом, не притупилось окончательно и не закрылось крышкой сундука до следующей прогулки старика за пределы белых оплаченных стен.
Он кинул быстрый взгляд на Юнги и вновь сосредоточился на пиале с рисом.
— Нет, — Юнги сделал глоток кофе. — Иду в одну студию показать свою работу. Мне удалось взять Намджуна в заложники и заставить его помочь мне записать несколько треков.
— Ого! — воскликнула Чжихён. — Никак удача улыбнулась?
— Вроде того, — слабый намёк на улыбку.
— К кому хоть идешь? — спросил Хосок, борясь с палочками Чжихён за последний яичный рол.
— В район Итэвон. По совету Нама. Его знакомый как раз ищет новое звучание. Не знаю, что из этого выйдет, — желанный шанс, который Юнги не один месяц поджидал, казалось, был только ему в тягость. Страх принять поражение, после того, как разрешил себе поверить через вереницу провалов, что мечта наконец-то вот-вот может исполниться, нависал над ним и сгибал плечи.
— Ой, да брось, — подбодрил его Хосок. — Всё будет нормально.
Юнги скептично хмыкнул.
— Хочешь, я в честь такого события подброшу тебя до работы?
— Именно в честь такого события я предпочту дойти пешком.
— Не сгущай краски. Будь оптимистом! — не унимался Хосок.
— Ты сейчас за свой возок говоришь или за мою встречу с продюсером?
— Всё, иди нах, — отмахнулся от него Хосок, сдвинув брови. — И слова тебе больше не скажу.
Как ни странно, но именно такая реакция рассмешила Юнги и за всё утро он наконец улыбнулся.
— Ладно, не дуйся, — сказал он и попытался умаслить его настроение неловким замечанием, одновременно подбрасывая ему в тарелку кусочек мяса: — Мне нравится Шарлотта, особенно когда её фары вразнобой мне подмигивают.
Произнеся это, на его голову обрушилась лавина возмущения и критики, подробное разжевывание того, почему Юнги неправ и пространные для ушей, сидящих за столом друзей описания опорно-двигательного аппарата его верной железной подруги. Финальная нота свелась к тому, что Юнги решил заткнуть его, пообещав сводить его в какую-нибудь дорогущую закусочную, где можно до отвала наесться мраморным мясом.
— Ведете себя как супружеская чета, — бросила Чжихён, с сонной надменностью смотря поверх чашки на их перепалку.
— Так хочешь быть подружкой невесты? — сменив тон на игривый, ухмыльнулся Хосок.
— Только если твоё платье уступит моему.
Чжихён начала осматривать обстановку бара оценивающим взглядом, словно впервые видела перед собой барную стойку, истертые ступеньки, ведущие на сцену, чёрные деревянные столы и "новшества", которыми были светильники, подсветка в полочках с алкоголем, оборудование для бармена, пластиковые панели под дерево на противоположной стене, неоновые контуры музыкальных инструментов, развешанных в хаотичном порядке, и под наконец она посмотрела на него.
— И что, по его мнению, мне нужно сделать? Убрать все и повесить пендельтюр как личную подпись, что бар мой, а не дядин?
Все давно разбрелись по своим делам. Через полчаса, замаскировав руку и убрав стол после завтрака, он спустился вниз, вспомнив мрачность туч, отбрасывающих тени на лицо Чжихён, когда она решила наведаться вниз.
— Что такое пендельтюр? — с любопытством уставился на неё он, пропустив главный вопрос.
— Радость ковбоев, — хмуро бросила она.
Он отступил, посчитав, что опасно ходить с зажжённой спичкой вокруг канистры с бензином. Взяв ящик с кухни, он перенёс его, чтобы заполнить брешь на полках, пока она разбиралась с бумагами. До него доносилось нервное постукивание стержня ручки. Изредка бросая на Чжихён взгляд, он улавливал, как она покусывает нижнюю губу и как ступня в чёрном кеде выводит по полу рваный ритм, но по опыту знал, что не следует лезть со своими советами или вообще нарушать тишину.
Наконец она зло отшвырнула от себя ручку, которая откатилась к краю и упала, и резко встала.
— Чёрт, — процедила она сквозь зубы и направилась к лестнице, бросая ему через плечо: — Переверни, пожалуйста, табличку.
Он сделал, что ему велели и, на всякий случай, остался внизу, праздно шатаясь без дела. Перебирая лениво клавиши, отмечая, что из строя выбилась ещё одна, издававшая при нажатии ужасное звучание, будто три самых неподходящих друг к другу ноты насильно соединили в одну, он прислушивался к тому, что творилось наверху. Чжихён что-то переставляла, роняла и то и дело хлопала дверью, которая вела на крышу. Окружающие перед ним вещи замерли в ожидании того, что формировалось в голове у Чжихён. Выдержав ещё полчаса, он осторожно поднялся к ней в гостиную и приоткрыл дверь.
— Чжи? — осторожно позвал её он.
— Подойди сюда, — стоя к нему в профиль, сказала Чжихён.
На полу стояли четыре небольшие пыльные потертые коробки, часть из которых была открыта, выставив на всеобщее обозрение что-то замотанное в несколько слоев упаковочной коричневой бумаги. На обеденном столе, подпертый книгами, стоял раскрытый ноутбук, показывающий какие-то статьи, а рядом в хаосе теснились исписанные листочки, пожелтевшие фотографии и несколько чертежей, над которыми склонилась Чжихён.
— Что это?
— Диверсия, — отрезала она.
— Хочешь последовать его совету?
— Не совсем, — её рука с карандашом что-то чиркнула в большом нелинованном блокноте, — хотя повод я давно ждала.
На это он ничего не ответил, наблюдая, как к буквам прибавляются цифры и как они в совместном дуэте превращаются в длинную колонну, спускающуюся маршем к низу страницы.
Она сказала ему сменить джинсы и кремовый свитер на как можно более небрежную одежду, а сама, повязав вокруг головы повязку, чтобы волосы не падали на глаза и, завязывая на талии рукава темно-синего комбинезона, ждала, когда кто-то ответит ей по телефону. Смутно догадываясь о масштабе производимой операции, он без возражений, даже с неким восторгом, пошёл за Чжихён в сокровищницу, скрытую на чердаке. Погода, будто заразившись их энтузиазмом, прояснилась, пуская ржавые лучи на их крышу, пока они, откашливая пыль, стряхивая песок времени с колен и локтей и отмахиваясь от паутины, выуживали скопившееся прошлое на свет, тесня горшки с цветами, которые озадаченно и недовольно подрагивали листьями. В таком виде через пару часов их застал Хосок.
— Эм... — в ступоре, изогнув бровь, протянул он, переменно смотря то на их лица, скрытые за платками, то на выдернутое из укрытия покинутое прошлым владельцем имущество у ног. — Тебя Золушка покусала?
— Нет, — натужно ответила она, взяв ящик с чем-то тяжёлым и ставя с грохотом его на пол. — Решила чуточку приукрасить бар, — проведя тыльной стороной ладони по лбу, она обвела взглядом проделанную работу.
— Ясно. Все-таки решила поискать клад, — Хосок снял пальто и, положив его на рукотворный стол, засучил рукава коричного плотного свитера с горловиной, обнажая крепкие смуглые предплечья. Он потеснил Чжихён, забрав перед этим у неё из рук очередную коробку.
— Не думаю, что там может быть что-то ценное, — глядя через его плечо, сказала она.
Он помогал Хосоку, отодвигая растущие горы ближе к парапету и принимая из его рук ношу. Работа пошла быстрее. Из-за исполинских вершин нельзя было точно сказать, какую площадь занимает чердак, но потому, как содержимое затапливало собой то небольшое пространство крыши, отведенное им для убежища от бессонницы, он мысленно решил, что будет неблагоразумно отмахиваться от слов Хосока про клад.
— Чжи, лучше сделай кофе. Мы с малышом сами здесь закончим.
— Ладно, — согласилась она, поняв, что толку от неё будет мало.
Через час они, потягивая из чашек горячий кофе, смотрели в пустоту чердака, окруженные со всех сторон ящиками и коробками. Солнце тонуло в горизонте. Надвигающая чернота придавливала слабую сиреневую полосу сумерек. Лампочка над дверью бросала на них скудный свет. Фонари под домом зажигались один за другим. Тепло чашки согревало его замерзшие руки. Кончик носа уже успел заиндеветь, но, несмотря на холод, они все ещё сидели на крыше, накапливая силы для того, чтобы затем перетащить все это добро вниз и изучить.
На лестнице послышались шаги. Они посмотрели в направлении выхода, в чьих пределах нарисовался силуэт Юнги. Он постоял на пороге, как недавно Хосок, пытаясь понять, что происходит. Сделав несколько шагов к ним, теснящимся на твердой поверхности своей усталости, он задал вопрос:
— Нас выселяют?
— Нет, Чжихён намерилась уничтожить бар, — ответил Хосок будничным тоном, держа края чашки кончиками пальцев.
— Прекрати! — она пихнула локтем его в бок и посмотрела на Юнги: — Хочу сделать небольшой ремонт.
— Небольшой, ага. С чего бы? — Юнги, едва касаясь, аккуратно раскрыл одну из коробок и заглянул внутрь. — Разве твой бар не находка для археологов?
— Видимо, нет, так как кое-кто посчитал, что он выглядит как дешевка. — Юнги и Хосок вопросительно посмотрели на нее, и она пояснила, отставив от губ чашку: — Да, я не могу забыть слова дядиного друга.
— Или недруга, — поправил её Хосок.
— Когда это тебя стало заботить чужое мнение? — Юнги насмешливо фыркнул.
— Ему и правда стоит обновить перышки. И мне понадобится ваша помощь.
Затем она замолчала и уставилась на Юнги.
— Что?
— Как обстоят дела?
Они напряженно всматривались в него, ожидая ответ.
— Не сказал бы, что плохо, но это не совсем то, на что я рассчитывал.
— Тебя похлопали по спинке и сказали, что обязательно перезвонят? — съязвил Хосок.
— Нет. Сказали, чтобы я доработал имеющееся на руках и принёс что-нибудь ещё.
Он видел, что Юнги остался недоволен встречей с продюсером, но был и не настолько подавлен, чтобы начать волноваться.
— Тебе не отказали — уже что-то, — подбодрила его Чжихён, хлопнув по плечу. — Хочешь присоединиться к нам? Мы будем отдирать панели от стен.
— Всё-таки устроишь катастрофу?
— Катаклизм.
Спонтанная идея, для зарождения которой потребовался случай, заразила всех. В один момент неизменность существования вещей в своей форме, их кажущаяся вечность, пускающая людям в глаза пыль иллюзии, что ничто в мире не сможет повлиять на них, сдвинуть с места, как бы сильно земля не дрожала, — претерпевала крах во всей своей очевидности. Все самое ценное, а именно алкоголь и посуду, они перенесли на кухню. Столы подпирали главный вход в перевернутом состоянии, стены лишались своих украшений, полки, поддерживающие столько лет бутылки с закупоренной радостью и тоской, бесцеремонно снимались и устилали собой пол.
Чжихён тем временем подсчитала необходимые расходы и начала спор с Хосоком, который освобождал сцену, на тему интерьера. Он и Юнги заканчивали переносить груды загадочных вещей с крыши вниз. Никто не смотрел на часы, потому что их сняли. Только желудок в своей пустоте то и дело напоминал о том, что ужин не то, что можно было бы пропустить.
Хосок первый не выдержал, напоминая всем, что он, в отличие от них, рьяно соблюдает режим и человек не должен лишаться одной из немногих радостей в жизни под конец дня. Чжихён равнодушно бросила что-то о том, что в шкафчике он может найти заплесневелые хлопья и залить их пятидневными остатками молока. Но, в конце концов, все сошлись на том, что ужину быть. В ночь никто им не станет доставлять еду, так что по обыкновению миссию поиска пропитания доверили Юнги, а его навязали в качестве помощника.
Пока Юнги переодевался из-за того, что Хосок нечаянно столкнулся с ним и выплеснул добрую часть грязной воды ему на одежду, пока спускался, шагая спиной вперед со сцены. Он сидел на краю добросовестно вымытой сцены и смотрел, как Хосок разбирает светильники с колонн, а Чжихён строчила им список необходимого в гостиной.
— Хосок.
— Чего? — проговорил тот с отверткой в зубах.
— Что такое пендельтюр?
— Чё? — он повернулся к нему, вынув инструмент.
— Пендельтюр, — повторил он.
Хосок нахмурился, затем посмотрел в потолок и сказал:
— Звучит как французский, — он поскреб задумчиво подбородок. — Может, это обозначение оборочек для дамских панталон? Или для других новомодных штучек?
— Чжихён хотела куда-то это повесить.
Он уставился на него взглядом "шутишь, что ли?" И когда Чжихён спустилась, он спросил её в лоб:
— Чжи, ты хочешь устроить здесь французский салун?
— Ты о чем?
— Чимин сказал, что ты хочешь приколоть на стену нательное бельишко куртизанки.
Юнги, шедший за Чжихён, разразился смехом, согнувшись почти пополам, тем самым усиливая её растерянность. Она перевела на него взгляд, требующий объяснений.
— Чимин?
— Я спросил его, что такое ʺпендельтюрʺ, — выставив перед собой руки, ответил он с невинным выражением лица.
Она шумно выдохнула и подбоченилась, а Юнги только сильнее рассмеялся.
— Знаешь, Чжи, — сказал Юнги, стирая выступившую слезинку в углу глаза, — а ведь так твои дела значительно быстрее пойдут в гору.
— Я тоже так считаю, — без тени шутки поддержал его Хосок. — Странно, что мы раньше до этого не додумались.
— Замолчите оба! — крикнула она на них и обратилась к Хосоку, который начал представлять себе самые живописные картины грядущих изменений: — На День рожденье я подарю тебе этимологический словарик.
— У тебя странные представления о том, что дарить на дни рождения.
Юнги дал ему куртку и, проходя мимо, пару раз хлопнул его по голени, давая понять, чтобы он следовал за ним. Он спрыгнул со сцены и прошмыгнул на кухню.
— Неужели? А я думала, что дарить нужно то, в чём человек нуждается. Как насчет пару извилин?
Они вышли на улицу прежде, чем язвительный ответ Хосока успел настигнуть его ушей. Оставалось лишь надеяться, что к их приходу не придется отстраивать бар с фундамента.
Дороги были омыты падающим светом фонарей. Изредка мимо проезжали машины или пустые автобусы, проделывая последний маршрут. Людей практически не было, а если кто-то и попадался на пути, то они лишь бегло касались друг друга взглядом, словно утешаясь, что они не одни и город продолжает существовать в привычном темпе.
Он шёл рядом с Юнги, иногда задевая рукав его пальто своим, иногда отдаляясь, чтобы пройти по узкой полосе бордюра. Над ними горели звезды, но он изо всех сил старался не смотреть в небо, боясь увидеть луну. Перед ним расстилались другие огни.
— Думаешь, из этой затеи что-нибудь выйдет? — спросил он Юнги, который неспешно, пряча руки в карманах, шел, слегка согнув плечи. Пальто он так и не застегнул, надеясь, что не шибко тёплый свитер должен был защитить его от холода.
— Возможно, — задумчиво бросил он, смотря впереди себя.
— Странно, что слова незнакомого человека так повлияли на неё.
— Незнакомые люди то и дело влияют на нас. Порой мы даже не осознаем этого.
Чжихён могла опустить слова незнакомца на дно и, в конце концов, забыть о них, но вместо этого они устроили погром жилища.
— Если думать о каждом своём шаге в таком ключе, то так и до сумасшедшего дома недалеко.
Юнги негромко рассмеялся.
— Только не вздумай зацикливаться на этом.
Он столкнул с бордюра мелкий камешек и, расправив руки как птица, шёл по бетонной ленте, будто канатоходец.
— Не свались, — предостерег Юнги.
— Я более поворотливый, чем ты думаешь, — он качнулся в его сторону на одной ноге и тут же вернул равновесие.
— Я припомню твои слова, когда асфальт сплющит тебе нос.
— Говоришь, как Чжи.
— Это твой эвфемизм занудства?
— Что такое "занудство"?
— Серьезно? — он с насмешкой посмотрел на него. — А "эвфемизм" тебя, значит, не смущает?
— Я не могу запомнить всех слов, — он дошёл до края улицы и спрыгнул, вернувшись в строй к Юнги.
— Знаешь, где-то по тебе в мире плачет один свихнутый учёный и парочка больниц.
Он рассмеялся.
— Думаю, они будут сильно разочарованы.
Они медленно приближались к точке назначения, разговаривая так, словно им предстояло идти ещё добрых три часа. Они не упоминали об утреннем разговоре, о новой ступени их отношений, о том, что с ними случится завтра, через три дня, месяц, как им, в конце концов, вести себя друг с другом. Этот подводный камень незаметно тянулся за ними, прячась в круговерти из нерешимости и испуга. Но в то же время они говорили легко и непринужденно, чересчур непринужденно для тех, кто, по идее, должен подпирать щеку кулаком и буравить взглядом стол в поиске удобного для всех решения — как лучше покончить с неловкостью. Только иногда смущение с лёгким порывом ветра, подзуживаемое внезапным молчанием, растворялось между ними, опуская взгляды и согревая жаром изнутри.
Он понимал, что свобода, обволакивающая их сейчас, может испариться, когда настанет необходимость совершить следующий шаг, обязательное действие, которое должно будет к чему-то их привести, чтобы не потерять форму и не превратиться в сожаление, в потерянную возможность. Но в какой точный момент времени ему нужно было начать действовать — и как именно? — оставалось загадкой, из-за которой он чувствовал себя так, словно ему поневоле приходится идти по зыбучим пескам.
В круглосуточном магазинчике, кроме них, покупателей больше не было. Лампы под потолком монотонно жужжали, звук подошв его ботинок по плиточному полу был четким и выраженным. Он ходил от стеллажа к стеллажу, склонялся над морозильными камерами, чуть ли не погружаясь в них наполовину, подходил к стойке с фруктами и принюхивался к тем, что были обтянуты сеткой. Он знал запах каждого, но все равно не мог пройти мимо. Юнги, давно привыкший к тому, что поход с ним в магазин превращается в некое научное исследование, спокойно заполнял корзину, сверяясь со списком в руке, и не обращал внимания на его кружения в разных уголках магазина. Иногда он подходил к Юнги с каким-то продуктом в руках, спрашивая его о назначении оного, выслушивал объяснение и просьбу вернуть на место, а затем удалялся, чтобы прийти уже с чем-нибудь другим. Он до сих пор не притупил (и вряд ли когда-нибудь сможет) порыв попробовать абсолютно всё, что окружало его и имело ценник. И пускай что-то из бесконечного перечня ему придет не по вкусу — как, например, лимон, кокос, банановые чипсы, редька, — жажда хоть как-то понять предмет перед собой, дотронуться до него посредством ограниченного набора чувств, всё ещё жила в нём, так и не заполнив сосуд даже на четверть.
Купив лапшу быстрого приготовления, овощи и консервы, они отправились домой. Казалось, что за их отсутствие город только глубже погрузился в сон и опустел. Несмотря на прозрачное небо, в котором можно было отделить одну звезду от другой, воздух с каждым часом становился прохладнее, словно за очередной выходкой неуловимого ветра должно прийти что-то весомое и удручающее. Они обсуждали что-то незначительное, вернувшись в неопределенный момент к случайностям.
— Одному обстоятельству под силу кардинально изменить чью-то жизнь. Даже немного забавно, — Юнги, закинув пакет за плечо, придерживая его двумя пальцами, смотрел куда-то вперед.
Он вышагивал рядом с ним, грея руки в карманах.
— Хочешь сказать, что жизнь Чжи завтра изменится?
— Может, и не завтра, — затем более оживленно: — Знаешь, что первый хит, который выпустил Чак Берри, был назван в честь косметической фирмы? Просто потому, что кто-то оставил в студии тушь для ресниц. И кто знает, как бы всё повернулось, если бы её там не оказалось.
— Если у него был талант, его бы все равно признали.
— Возможно. А возможно и нет. Из-за того, что на сцене появился такой, как он, один паренек, будучи его фанатом, первым подошел к Мику Джаггеру. Знаешь почему?
— Почему? — не понимая, о чём идет речь, спросил он.
— Потому что тот держал пластинку Чака. Не будь её у него в руках, мир мог и не услышать о ʺRolling Stonesʺ.
— Я их слышал?
— Да, когда мы прослушивали битлов. Эти ребята не так спокойны, как их коллеги.
— Наверное, я тогда уснул, — он смутно вспомнил дождливую ночь, усталость в мышцах после длительной прогулки накануне и то, как заснул, уткнувшись Юнги куда-то в плечо. Он посмотрел на него и сказал: — Ты сейчас сводишь всё к тому, что случай — это судьба в чистом отфильтрованном виде.
Юнги помолчал несколько секунд, рассматривая виднеющийся вдали горизонт из домов и ограждений.
— Это и вправду удивительно. Только какие бы у неё не были идеальные ходы, она все равно никому не нравится.
По тому, как изменилось лицо Юнги, он понял, что стоит побыстрее сменить тему, иначе разговор сведется к самому неприятному — о роли своей жизни.
— Расскажи что-нибудь ещё, — попросил он.
— Например? — вскинув брови, вопросительно посмотрел на него Юнги.
— Не знаю. Ты слушаешь один жанр, но работаешь в другом. Как-то противоречиво.
— Потому что в ту эпоху всё уже было сказано, а я хочу поговорить о проблемах этой, не прикрывая действительность слоем драйва и чумовым танцем.
— Звучит пессимистично.
— Ничего не могу с этим поделать.
Так бы они и дошли домой в непринужденной атмосфере, постепенно стирая между собой барьеры, целенаправленно узнавая что-нибудь друг о друге, если бы вернулись обычным путем, а не решили его продлить, свернув на другую улицу.
Дорогу освещали сонно стоящие фонари и изредка попадавшие освещенные изнутри окна. Звук их шагов отдавал приглушенным эхом, голоса таяли, разбиваясь о стены домов. Редко им попадались прохожие. Кто-то возвращался, засидевшись на работе или в какой-нибудь закусочной, владельцы которых готовились запирать дверь и прятать за шторами её внутренний вид, кто-то праздно шатался без дела, а кто-то целенаправленно выходил в столь поздний час наружу.
Юнги услышал их первым. Остановил его, упираясь рукой в грудь и затаив дыхание. Он проследил за направлением его взгляда, но кроме смеха и голосов ничего перед ним не было. Лишь неясные тени качались далеко впереди.
— Только не говори, что опять, — сказал он сосредоточенному Юнги.
Страха не было. Неизвестно почему, но он твёрдо знал, что сегодня ничего с ними не случится, что никто не сможет их тронуть. К сожалению, донести эту радостную мысль до Юнги он не ручался — ему бы не поверили.
К ним кто-то приближался. Компания незнакомцев из четырёх-шести человек. Желтоватый свет и расстояние размывали их фигуры и черты лиц. Огоньки сигарет вспыхивали огненными точками у рта, дым платками обмахивал их силуэт.
— Не берусь утверждать, но стоит перестраховаться.
Юнги потянул его в узкий проулок, где расползлась густая тень. Спрятаться было не за чем. Одни стены.
Он, прижатый к холодной поверхности, смотрел, как напряжение сжимает челюсти Юнги, как настороженность вымораживает взгляд. Юнги бросил пакет на землю и повернулся к нему, уперев ладонь в стену рядом с его лицом. Его выпрямленная рука закрыла ему обзор на улицу, а плетущаяся толпа была готова вот-вот сровняться с их укрытием, приближаясь обрывками голосов и взрывающимся смехом.
— У меня есть план. Поможешь? — сощурился в полумраке Юнги.
Он кивнул, думая, что план касается ещё одного побега, но к его удивлению Юнги неожиданно приблизился к нему и накрыл его губы своими. Широкие ладони взяли в холодный плен его лицо, словно Юнги опасался, что он вырвется. На этот раз поцелуй был долгий, неподвижный, почти что целомудренный. Сухие губы Юнги прижимались к его. Пахло кофе, отдавало слабым оттенком выкуренной перед выходом сигаретой и чем-то ещё, отдаленно сладким. Он не шевелился, замерев и прижимая руки к бедрам, а маленькие порции кислорода, которыми он периодически себя снабжал, обещали в будущем не дать ему задохнуться. Сердце — как воздушный шарик под давлением: немного силы и лопнет, высвобождая спрятанное на метры вокруг.
Незнакомцы прошли мимо и, заметив их, заулюлюкали, словно школьники, стесняющиеся подобных проявлений чувств, но в тайне желающих оказаться на их месте. Громкость их шуток преувеличенно повысилась, а смех приобрел едва заметную нотку притворности.
Когда их присутствие стерлось с улицы, он открыл глаза. Юнги, почувствовав его взгляд, отстранился, и слабый ветерок скользнул по губам. Он втянул воздух в лёгкие, будто заглотнул хвост ветра, не позволив забрать с собой данный ему поцелуй, и задержал его внутри. Глаза, потемневшие и блестящие от игры тени и света на них, неотрывно наблюдали за ним. Слишком близко. Слишком тесно. Пальцы на его лице согрел жар, идущий от жаровни, бьющейся набатом под ребрами.
Юнги молчал. Большой палец провел линию вдоль щеки. В темноте его глаз трудно было что-то прочесть, и все-таки. На него смотрели по-другому. Смесь чувств перед ним была сложна и пугающа своей внезапной открытостью. Миг — и исчезнет.
Сомнение, нежность, намерение. Потаенное желание стремится взять вверх, пульсирует в зрачках и низвергается на дно хозяином. Юнги хочет в нём что-то увидеть, ищет это, и его усилия делают его тело будто прозрачным, а он безъязыко отвечает: смотри, ищи, мне нечего скрывать.
Помоги мне понять меня. Позволь понять тебя.
— Как бы мне хотелось узнать, кто же ты, — говорит Юнги и слова его звучат, как нарушение прав общественной тишины.
Улыбка играет на губах. Взгляд Юнги теплеет, закрывает его от него.
— Это совсем не трудно, — отвечает он дрогнувшим голосом. Всего на секунду, крошечную, неуловимую, ему кажется, что он знает.
— Буду считать, что мне повезло, — и тепло рук исчезло.
Юнги подбирает пакет с земли и выходит на освещенную полосу асфальта. Через три вдоха он присоединяется к нему. Они идут мимо спящих домов, расширенных в ночи. Его рукав порой задевает ткань пальто Юнги. Пакет, покачиваясь в пальцах шелестит, фонарные лампочки едва уловимо гудят. Он покусывает нижнюю губу и невидяще глядит себе под ноги.
Внезапно его руки что-то касается. Мгновением спустя он понимает, что Юнги взял его за руку: непринужденно, беспечно, как будто в порядке вещей. Он сжал её в ответ.
Так, не глядя друг на друга, они возвращались домой.
Поздний ужин лишил каждого из них стимула продолжить начавшийся погром. Мышцы, попробовав на вкус отдых, не пожелали вновь включаться в работу. Веки тяжелели с очередной попыткой держать глаза открытыми.
Первым не выдержал Хосок. Он поплелся, умяв двойную порцию рамена, на верно ждущий его диван восстанавливать силы. Чжихён не отставала. Усталость сморила всех. Даже Юнги погрузился в сон быстрее обычного. Все, кроме него.
Он шёл в объятия ночи, но как только волны подхватывали его он дергался, и желанная бессознательность покидала его. Он никак не мог понять, в чем же дело. Кутаясь в одеяло, прислоняясь к Юнги, он немного позже заметил, что все это время пытается согреться. Приложив ладони к лицу, ощутив лёд в пальцах, он тут же отдернул их.
Когда же между лопаток змеей заскользил хорошо знакомый ему холод, он резко сел в постели, затаив дыхание. Сердце от ужаса гулко отдавало в горле: замедленно и больно. Пошарив руками по спине, пытаясь дотянуться до лопаток, как если бы это помогло прогнать всех змей на свете, он гнал стаю мыслей, приготовившихся вонзить в него острые клювы и основательно растерзать его.
"Успокоиться, нужно успокоиться," — вторил он себе.
Но острая боль, словно в его спину вонзили пару ножей, подкосила его и вынудила повалиться набок и закусить одеяло. Из глаз брызнули непрошенные слезы. Широко распахнутыми глазами он невидяще смотрел на полки перед собой, ничего не соображая, боясь даже допустить хоть какую-то мысль. А боль, медленно отступая как морской отлив, ширилась по спине белым шумом.
"Нет. Пожалуйста. У меня ещё есть время," — молил он в немоте.
И затем осознание молнией беспощадно ударило его в голову, пульсируя в висках.
Красная пелена застилала глаза. Охваченный паникой, он кое-как встал, грозясь упасть в любую секунду, и, спотыкаясь, доковылял до двери. За ней он увидел безмятежно сопящего Хосока. Комната Чжихён была слишком далеко. Дрожь била его, выбивала из него последние силы. До нее дойти сил не хватит. Холодный пот струился по вискам, под мышками взмокло. Он стоял в сером свете. Воспаленное воображение рисовало ему, что кто-то поместил его в кошмар: свой или чужой — не важно. Обливаемый светом стол расплывался перед ним, поблескивающие в темноте столовые приборы несли в себе угрозу, комната сжималась, урезалась в размерах. Тени в углах зашевелились, безмолвно тянулись к нему. Звуки умерли. Лишь его дыхание — астматичное, свистящее — искажало зазубренную картину реальности.
Не в силах больше смотреть, снедаемый беспричинным страхом, он, шаря руками по стене, ввалился в ванную, ступая по полу походкой смертельно раненного солдата. Он не отдавал себе отчета, почему именно сюда, а не на крышу, где больше воздуха, где есть небо. Его вёл инстинкт или интуиция. Вцепившись взглядом в хромированный кран ванной, он было направился к нему, но от повторного удара в спину у него отнялись ноги, и он со стоном упал, задев рукой небольшой ящичек с бытовой химией. Содержимое вывалилось, разлетелось, создавая опасный шум. Но ему было все равно. Стуча зубами, выгибаясь от боли он полз к ванной. Ему нужна была горячая вода. Ему нужно было согреться. Но кому-то, кто вонзал снова и снова лезвия в его лопатки, проворачивал их, рвал его плоть, погружал туда свои руки, дотрагиваясь до самих костей было на это плевать. Он прогнулся в спине, непроизвольно задергал ногами. Ему не под силу было даже закричать. В новом приступе рот открывался и закрывался как у выброшенной умирать на берег рыбы. Пальцы скрючивало, слюна текла по подбородку вместе с немыми рыданиями, а каждый вдох заканчивался безобразным одиночным кашлем: попавшая в горло слюна, пузырилась на губах и разбрызгивалась.
Время завернулось в петлю вокруг его шеи. Он смотрел и смотрел в белый квадрат потолка, а пытка продолжалась. Прожигала кислотой, прокладывала себе путь до бешено стучащего сердца. Он пытался сопротивляться, пытался ухватиться за что-то, будто это должно было помочь, будто сжирающая его невидимая тварь вдруг отпустит его и перейдёт на безликий предмет, источит его и всё в комнате клыками, но она пришла непосредственно к нему. За ним. И силы его были на исходе.
Неизвестно сколько бы это ещё продолжалось если бы не обрушившаяся чернота, аспидом проглотившая его сознание. Свет погас, боль рассеялась. Он, распластавшись, остался лежать на ледяном полу.
В таком виде его и обнаружил Юнги.
Он проснулся от шума. Приоткрыв один глаз, посмотрев на дверь, Юнги отмахнулся от него, подумав, что Хосоку приспичило снова протаранить холодильник или его захватила новая маниакальная мысль. Уткнувшись носом в подушку, он возвращался обратно в сон. Обрывки мыслей маячили на задворках ещё не угасшего сознания. Одну такую он выхватил и сонно рассмотрел. Если это Хосок, почему грохот прозвучал только один раз? Непроизвольно рука потянулась и накрыла пустующую половину матраса Чимина. Он ещё раз провел рукой, будто Чимин сейчас же материализуется из воздуха, и наконец открыл оба глаза. Всматриваясь в пустоту перед собой, Юнги ждал, когда Чимин вернется. Переменно смотря на закрытую дверь, бодрость, чья сила была бы крепче утром, усердно прогоняла намек на дремоту. Не выдержав, он сел, протер глаза, зевнул, и решил, раз уж кто-то не спит, составить ему компанию.
Выйдя из комнаты Юнги наткнулся на спящего друга. Затем его взгляд привлекла выброшенная на пол узкая полоса света, сочившаяся из ванной. Ощутимо постучав костяшками в дверь, он поинтересовался, кто занял ванну, но ответа не последовало. Постучав снова, Юнги приоткрыл дверь.
Увидев лежащего на полу Чимина, он бросился к нему, задевая по пути разбросанные флаконы с химией.
— Твою мать, — ошарашенно пошевелил одними губами Юнги, приподнимая его голову. — Чимин! Чимин, ты слышишь меня? Эй, — ладонь несильно похлопала его по щекам, — приди в себя!
Видя, что Чимин никак не реагирует, он повернул голову и прокричал:
— Хосок!!
Подскочивший от внезапного крика Хосок, сбросив с себя одеяло, с трудом разлепляя сонные веки, пробрался к ним шатающейся походкой. Кусочки действительности ещё не успели встать в ряд, дезориентируя его. Втиснувшись в дверной проем, он было хотел поинтересоваться, на кой черт Юнги понадобилось будить его посреди ночи, разве не ясно, что людей пугает, когда кто-то так кричит? Но слова свалились с приоткрытого рта, когда лежащий на полу Чимин вытеснил все, что было в комнате. Картина перед ним холодным душем отрезвила его.
— Какого хрена? Что с ним? — он подошел и сразу приложил пальцы к шее, нащупывая пульс.
— Не знаю. Я обнаружил его уже таким, — Юнги придерживал голову Чимина.
— Блядь, да он же холодный как труп! — нахмурился Хосок, отмечая про себя, что, однако, пульс сердца у него был, как у обычного человека.
— Его надо переложить на диван. Помоги мне.
Переложив Чимина на диван, Юнги и Хосок переглянулись. Непонимание, страх и волнение промелькнуло во взглядах. Умиротворенное лицо Чимина, точно тот просто спал, подзуживало их нервные клетки выстраиваться шеренгой перед пылавшей горниле страха.
Хосок разбудил Чжихён, и они все трое, растерянные, обступили бессознательного Чимина, не зная, что делать. Юнги укрыл его одеялом и приложил ко лбу ладонь. Температура оставалась низкой.
— Надо вызывать скорую, — решительно заявила Чжихён, обняв себя за плечи и переминаясь с ноги на ногу. Она беспокойно смотрела то на Чимина, то по очереди на друзей.
— Где телефон? — копаясь в хламе на журнальном столике, спросил Хосок.
— Боже, — не скрывая раздражения, возвела очи горе Чжихён. — Тебя только за смертью посылать! Мы оставили их внизу.
Хосок, пропустив замечание мимо ушей, торопливо сбежал с лестницы. Юнги сидел на корточках у его лица, пробуя лоб и щеки на любое изменение температуры.
— Как думаешь, что с ним? — голос её дрожал, волнение рябью шло по лицу.
— Не знаю, — задумчиво ответил Юнги, не сводя взгляд с его лица. Непроизвольно его рука погладила его по вьющимся волосам: бережно, ласково.
Еще до того, как Хосок оставил позади половину лестничного пролета, Чимин открыл глаза. Сначала дрогнули пальцы рук, сдавленный стон боли вырвался изо рта. Он поморщился. Губы покрылись корочкой, рот пересох.
— Чимин, — взволнованно позвал его Юнги.
Чимин посмотрел на него. Ему понадобилось несколько раз зажмурится, чтобы мир принял отчётливые очертания. Спина ныла, лопатки горели, но боли не было. Силы вливались в него извне, он чувствовал, как кровь постепенно разгоняется, возвращая его миру, но движение оставались какими-то одеревеневшими, словно безупречное металлическое тело сковала ржавчина.
— Эй, ты в порядке? Что с тобой случилось? — Чжихён присела рядом с ним на краешек дивана и дотронулась до его прохладной руки.
— Очнулся? — Хосок, запыхавшись, стоял на пороге, держа по телефону в каждой руке.
Чимин обвел их взглядом, закрыл глаза. Ложь. Ему необходимо придумать ложь.
— Я упал, — он сглотнул, но слюны не было. Глотательный рефлекс отдал режущей болью. Стенки горла слиплись, и его голос звучал хрипло и грубо.
— Дай ему воды, — сказала Чжихён Юнги.
Хосок его опередил, наполнив до краев самый большой стакан в доме. Чимин выпил больше половины.
— Как ты умудрился упасть? — спросил его Юнги.
— Он упал? — воскликнул удивлённо Хосок, будто не мог вообразить, что люди падают. Да ещё в их доме.
— Я споткнулся. Был сонный.
Чжихён осмотрела его голову, осторожно ощупывая подушечками пальцев прятавшуюся в густых волосах возможную рану.
— Ничего нет, — подвела она итог.
— И что это значит? — посмотрел на неё Юнги.
— То, что он либо в рубашке родился, либо у него башка деревянная, — с видом знающего специалиста поставил диагноз Хосок.
Они молча на него уставились.
— Что?
— Пожалуйста, просто ляг спать до утра, — с каменным выражением произнесла Чжихён.
— А я-то что?
— У тебя ни капли эмпатии! — кинула она в него подушку. Хосок ловко увернулся.
— Он очнулся. С ним все в порядке. Так чего нервы себе тянуть? — возмущался в свою защиту Хосок.
Пока они вели свою перепалку, Юнги помог Чимину сесть и внимательно следил за каждым его движением. Чимин дотронулся до затылка, провел рукой по волосам. Трудно было поверить, что четверть часа назад его выкручивало от слепящей боли. Что это было? Для чего? Чимин бросил взгляд на ставшими прежними Чжихён и Хосока. Все как обычно. Здесь мир не нарушен. Тогда, где его нет?
Тёплая ладонь Юнги накрыла его руку. Он посмотрел вниз.
— Ты точно в норме? — Юнги обеспокоено всматривался в него.
Чимин кивнул.
— Хочется спать.
Жизнь возвращалась к нему во всей своей мощи, незамедлительно латая любые повреждения и исправляя помехи. Но ему так хотелось спать. Непреодолимо. Юнги отвел его в комнату и вернулся к друзьям за окончательным подтверждением, что случай не требует паники и тревожиться не стоит.
Чимин не слышал их приглушенных голосов. Он спал. Крепко и непробудно. Что давно с ним не случалось.
Он не видел снов. Не слышал голоса. Лишь едва уловимое ощущение невесомости. Он словно парил, несся, подхваченный воздушным потоком в неизвестную невидимую даль. И в тот момент ему казалось, что он легче перышка. Что невыразимо удивительно быть таким вот перышком — он никогда не упадёт.
