Если бы у бабочки было одно крыло

      Вселенная вращается, растягивается, тянется вперед ещё к не наступившему будущему. Как время в часах, томится в круговых оборотах стрелок, но идет далеко по прямой, заглатывает ещё не оправившихся ото сна, не успевших достойно отзвучать безликие секунды, пожирает силу и мечты, перемалывает память и истончает крылья.       Вселенная, замедляя сердце, спешит раздробиться, осесть пылью и заснуть. И ей почти это удалось, только один островок, упрятанный глубоко в черноту, сторожимый звездами, пытается высвободиться, сопротивляться, движимый надеждой, полнящийся бездной, которую она в них спрятала, чтобы уснуть.       Когда он проснулся, то не торопился открывать глаза, наслаждаясь мягкостью постели и расслабленностью в мышцах после ночи впечатлений и неожиданной деятельности. Ему было непривычно тепло. Почти что жарко. Немного сдвинувшись с места, поменяв расположение своей руки, которая затекла за время сна, он почувствовал, как кто-то обнимает его, а сам он будто находится в надежном укрытии. Из-за дверей не было слышно ни звука, а мир за окном отдаленно давал о себе знать приглушенным шумом, похожим на эхо незавершенного сна. Комната была оплотом неуязвимости и спокойствия. Он зажмурился, прежде чем сонно приоткрыть один глаз. Поняв, что перед ним открывается отнюдь не привычный вид на стену, сон как рукой смело. Грудь Юнги мерно поднималась в такт его дыханию, одна рука прижимала его к себе, а другая была прижата подушкой, на которой покоилась его голова. Немного отодвинувшись назад, стараясь лишний раз не двигать остальными конечностями, он посмотрел в спокойное гладкое лицо Юнги — казалось, будто в сновидениях ему открылась какая-то тайна, точное расписание Жизни, и теперь он может позволить себе ненадолго расслабиться. Непроизвольно дернув своей ногой, которая была между ног Юнги, он осторожно высвободил её из плена. Тело плохо слушалось, как будто он проспал, не двигаясь, несколько суток. Своими манипуляциями он потревожил его сон, сдвинул покров нереального, впуская яркий свет из внешнего мира.       — Ты проснулся? — охрипшим голосом сказал Юнги, не потрудившись открыть глаза.       — Доброе утро, — вместо ответа, немного с запинкой пролепетал он, потому что был уверен, что Юнги проспит ещё не один час. Вчерашний вечер и ночь изрядно вымотали каждого из них.       Юнги не убрал с него руку, поэтому он — тайно радуясь подобной возможности — придвинулся плечом к нему ближе и перевернулся на спину. Он ощущал исходившее от него тепло, сонное излучение, которое возвращало назад попутный ветер иллюзий для его паруса.       — Как ты себя чувствуешь?       — Нормально, — ответил он, закрыв глаза и слушая его дыхание.       — Ну, после суток сна, я другого и не ожидал услышать.       — Что? — он распахнул глаза.       — Ты проспал весь вчерашний день.       Он медленно приподнялся на локте, взглянул Юнги в лицо.       — Не может быть, — выдохнул он.       — Однако может.       — Почему никто не разбудил меня?       — Учитывая то, что случилось накануне, мы посчитали, что так ты восстановляешь силы, — по голосу он понял, что Юнги не собирался возвращаться в мир бессознательного — бодрость утра постепенно завладевала им.       Он вымучено застонал, откинулся на подушку и шлепнул себя рукой по лбу, хотя осознавал, что его вины здесь нет, но ему казалось, что прояви он стойкость, упорство и всё ушло бы само собой.       — Как можно было умудриться упасть?       — Люди и по более глупым причинам падают, — и в знак протеста, нежелания ступить на неудобную ему тропинку, которая могла привести неконтролируемыми со стороны Юнги вопросами в тупик, он вновь перевернулся на бок, уткнувшись носом ему в грудь, вдыхая знакомый запах, который стал частью его самого.       Юнги, тяжело вздохнув, прижал его к себе. Кроме вздоха помочь тут было нечем.       Уставившись на серость футболки перед собой, память услужливо разложила перед ним все недавние "случаи": в метро, на остановках, в парке, под автомагистралью, в паутине домов, в супермаркетах, и чаще всего — рядом с больницами. Но никогда здесь, под крышей этого дома. Анализ причин и следствий, увы, ничего ему не дал.       Перед тем, как встать, Юнги неожиданно для него дотронулся немного сухими губами до его лба.       — Что ты делаешь? — застыв, непонимающе спросил он.       — Пробую температуру, — Юнги отстранился, и, судя по тому, что никаких запретов и советов от него не последовало, он заключил, что с ним всё в порядке.       Было так естественно лежать рядом с ним, ближе, чем обычно, поэтому, когда одеяло сбилось к краю, а занавески отдернулись, предоставляя утреннему пасмурному свету комнату в его полное распоряжение, к горлу подкатило что-то похожее на разочарование. Он наблюдал, как Юнги привычными движениями, ничуть не смущаясь его присутствия, избавляется от одежды, оголяя бледный торс, впалый живот, худые ноги, натягивая на себя повседневную уличную одежду — неброскую и простую. Поймав его изучающий взгляд, Юнги поднял уголок рта, но ничего не сказал. В ту же секунду он опустил глаза, уставившись в пол, зная, что краснеет, только не совсем понимая за что именно. Ведь они не впервые переодевались на глазах друг у друга.       Их маленькое традиционное собрание за обеденным столом прошло немного вяло, а предстоящая работа внизу требовала лишней порции кофе. Сначала они наперебой переспрашивали о его состоянии, засунули ему в рот градусник и советовали ещё пару денечков полежать лесным поленом в кровати, на что он — с ужасом представив потерю времени — категорически заявил ʺнет!ʺ, а затем поддались дремотной вялости. Пока он спал, они успели проделать неплохую работу — уничтожили пол. И теперь определялись с последующим курсом. Вчера они только наметили скважину, а нужен был им мощный водопад.       Разминая хрупкие плечи, скрытые под васильковой пижамой, Чжихён, по-видимому, только сейчас начинала осознавать масштаб планируемой операции, что, однако, лишь подначивало её пойти дальше и завершить созданный ею в воображении образ.        Благодаря тому, что Хосок имел в телефонной книге разнообразных друзей, они почти не ощущали пустоту кассового аппарата. Через час к их дому должны были привезти все необходимые материалы для перестройки, но сегодня приступать к преображению бара ей предстояло в одиночку, так как его забирал с собой Хосок, а Юнги уходил в смену. Шутки и подколы, задающие тон настроению, вышли пресными, оставив соль вчерашнему дню.       Хосок, вытянув руки перед собой, сцепил пальцы, обратив внутреннюю сторону ладоней к внешнему миру, и потянулся. Густые волосы так и остались развороченным гнездом, к которому он едва ли прикоснулся расческой.       — Чжи, из тебя бы вышел отличный фараон, — зевнув, сказал Хосок и позвонки его хрустнули.       — С чего бы? — спросила она, отставив от лица ополовиненную пиалу с рисом. От недосыпа у неё под глазами темнели круги.       — С того, что даже рабы так не работали на своих пирамидах, как мы вчера.       — Я тебя не заставляю, — выгнув бровь, она с флегматичным лицом посмотрела на остатки чая в своей кружке. — Могу попросить Джинсока помочь мне. Уверена, он не откажет.       — Джинсок? Что ещё за Джинсок? — нахмурился Хосок.       По тому, как она поджала губы, он первым понял, что с них сорвалось имя, не предназначенное для их ушей.       — Не важно, ты его не знаешь, — она встала из-за стола, потянулась и направилась в свою комнату переодеваться, ловко увильнув от вопросов.       Как только дверь за ней закрылась, Хосок посмотрел на них так, словно они точно знали того, кто скрывался за этим именем.       — Это ещё кто?       — Без понятия, — отозвался Юнги, следя за реакцией своего друга.       — Всё равно. Этот тип мне уже не нравится. Это, наверное, к нему она бегает по вечерам на свиданки, — осклабился Хосок, и с грохотом опустил свои палочки на стол. — И что за имя такое дурацкое? Джинсок, — передразнил он, гримасничая, Чжихён.       — Вполне подходящее для мужчины.       — Ты, бля, на чьей стороне? — сделав брови домиком, возмущенно посмотрел он на Юнги.       — Успокойся. Ставлю всё своё имущество на то, что он и в подметки тебе не годится.       — То-то же.       Юнги, дабы подавить смешок, отвернулся и сделал пару глотков кофе. Он, в свою очередь, скрывал улыбку ладонью, смотря на пустую тарелку из-под тостов с мелкими крошками на ней.       Спустившись в бар, перед их глазами предстало пустое пространство с варварски сдернутыми панелями, пылью, кружившей по тонким нитям надвигающего дня, голыми стенами и уцелевшими проплешинами старого пола. Через замутненные стекла ничем неприкрытых окон лился молочный свет утра, просачиваясь сквозь ряд приставленных к ним столов. На своих местах остались лишь пианино на пустой сцене и убранная от всего лишнего барная стойка. От этого вида его передернуло. Казалось, что кто-то в их отсутствие пробрался к ним в дом и сорвал покров уютной и прогнозируемой жизни, бросив их в другую реальность. Ночью всё выглядело менее мрачно и более многообещающе.       — Н-да, — лаконично передал настроение всей их группы Хосок.       Они оставили за собой развороченное их общими усилиями некогда уютное заведение, спасительное пристанище для незнакомцев. Ему не верилось, что не далее как несколько дней назад он стоял за стойкой и протирал стаканы, смотрел на тех, кто поднимался по ступенькам на сцену и тех, кто, расслабленно отпивая алкоголь, сидел за столиком в ожидании только им ведомого чуда.       Захлопнув дверцы Шарлотты, они — Юнги, на удивление, тоже был с ними — выехали на дорогу, вклиниваясь в поток машин. Он как обычно занял переднее пассажирское сидение, а Юнги сел сзади, почти посредине, откинувшись на спинку и слегка раздвинув колени. Столь редкое внимание, оказанное любимице Хосока, не осталось незамеченным последним. Юнги на заданные другом — взгляд опытной ищейки, настороженность пса — вопросы отмахнулся и велел смотреть на дорогу. Тот сначала послушно следовал его указанию, но затем что-то, видимо, пришло ему на ум, так как его пальцы принялись тарабанить по кожаной обивке руля, а затем он стал щелкать языком и периодически доставать зубами сигарету из пачки, чтобы тут же поместить её обратно на место. В конце концов, Юнги первым не выдержал:       — Прекрати.       — Что? — не поворачивая головы, спросил Хосок.       Он же тихо наблюдал за происходящим, смотря то на одного, то на другого.       — Делать лишние телодвижения.       — О, дорогая, может, мне ещё перестать дышать? — с насмешкой посмотрел он на зеркало дальнего вида, в котором читался выразительный взгляд Юнги, обещающий сделать эту поездку короче, чем она могла бы быть.       Хосок, не выпуская руль, наклонился и принялся крутить ручку магнитолы в поисках любимой радиостанции, но как назло, ему не попадалась ни одна из тех песен, которые он обычно слушал.       — Хоби, я хочу доехать до работы по возможности со всеми конечностями, — отвлек его Юнги.       — Я могу водить эту крошку с закрытыми глазами, — отразил он его замечание, но, тем не менее, выпрямился и вспомнил о долге водителя.       Он чувствовал настроение Хосока, витающее по салону и делающее воздух тяжелее. Наконец колесико зажигалки вычеркнула искру, и Хосок выпустил дым в опущенное на два пальца стекло. Уголки рта, направленные вниз, проявившееся морщинки на лбу и тишина свидетельствовали о том, что что-то настойчиво сверлило ему виски.       — Долго ты ещё собираешься вынашивать планы, как избавиться от очередного ухажера Чжи? — нарушил тишину Юнги, прочтя его мысли.       — Бля, давай не сейчас, ладно?       — А когда? Мне надоело смотреть на одно и то же изо дня в день. Я хочу наконец переключить канал, — когда Хосок ничего не ответил, Юнги продолжил гнуть свою линию: — Что? Неужели смирился? Будешь подавать новому гостю поднос с чаем?       — Да заткнись уже! — огрызнулся Хосок, а он, не ожидавший от него такой бурной реакции, притиснулся к окну. — Не лезь в это дело, понял? Я не нуждаюсь в советах.       — Не сомневаюсь, — Юнги и бровью не повел на его эмоциональный всплеск. — Ты, наверное, успел на стороне издать книжку с собственными, да только что-то твоя проблема может не сегодня-завтра уйти к другому.       — Я тебя сейчас в окно вышвырну, — сильнее сжав руль, сквозь зубы процедил Хосок, недобро сверкая глазами на отражение друга в зеркале.       — И лишишься единственного утешителя, который не позволит тебе замерзнуть где-то в общественном парке с целительной бутылкой соджу в руках.       — Сам разберусь, — бросил с раздражением Хосок, давая тем самым понять, что тема закрыта.       — Не затягивай, — смотря в окно, только и сказал Юнги.       Он не стал вмешиваться, видя, что раздражение Хосока итак почти достигло пика, предпочтя в напряженном безмолвии смотреть вперед, на строй машин и идущих по тротуару людей. Одно незнакомое имя, а энтузиазм уже подкошен. Что будет, когда его обладатель непосредственно сам явится к ним? Возможно, предчувствуя неотложность этого события, Юнги решил изменить свой маршрут, променяв автобус на Шарлотту. Детали и нюансы отношений тех двоих были для него туманны и малопонятны. Но одно было ясно как день — им всего лишь нужно было сесть и поговорить. Даже если они и обсуждали это накануне, даже если пришли к выводу накрыть какие бы то ни было признаки чувств чем-то тяжёлым и непроницаемым, — им нужно пропустить этот вопрос через острие аргументов за и против, пока от него не останется и следа, лишь послевкусие лёгкости и уверенности в себе. В его мыслях все было просто. Ответ был как на ладони, и он диву давался, как можно было его не заметить. Но не исключено, что именно из-за простоты решения, отметающего любые условности, правила и принципы, оно и не вписывалось в объединение их жизней.       Он задумчиво потер большим пальцем внутреннюю сторону ладони поврежденной руки, размышляя над тем, что его ситуация, хоть и в корне отличается от их, чем-то да похожа. Несмотря на количество тупиков, ложность найденных ответов, он, однако, всё лучше разбирался в своих чувствах, в том, чего хочет или не хочет, и надеялся на то же понимание со стороны других, в первую очередь, со стороны Юнги. Пускай то, что прорастало в нём, занимало его место главнокомандующего в этом теле, в его мыслях, и пугало, — иногда отталкивало из-за того, что было неуправляемым, — он тянулся к странному непознанному чувству. И его стремление прыгнуть с отвесной скалы устойчивой реальности в неизвестность, останавливало одно сомнение — вызывает ли он такие же чувства у Юнги, и если же нет, то как ему повернуть назад, за что при падении ухватиться?       Машина остановилась перед знакомой развилкой, на одной из дорог которой в глубине домов прятался ресторан. Юнги хлопнул дверцей, и как обычно приблизился к его окну, предварительно опущенному, чтобы наклонившись, облокотиться на сложенные руки, упирающиеся в ребро проема окна, отобрать запасную пачку сигарет Хосока.       — А я всё думал, что же тебя толкает на подвиг кататься в моей девочке, — проговорил Хосок тоном человека, раскусившего наконец-то излишне доброжелательное к нему отношение незнакомца, и полез в заваленный мусором бардачок искать наличие своих беличьих припасов.       Он посмотрел на бледные скрещенные запястья с покрасневшими от холода костяшками, скользнул по предплечьям, скрытых рубашкой, вверх и столкнулся с его взглядом. Чем-то похожим на тот, что был в проулке, только мягче. Он растерялся, застигнутый врасплох таким знаком внимания, но не прервал зрительный контакт, только слегка приоткрыл рот с не слетевшим с губ вопросом "что?" Юнги успел отвернуться до того, как Хосок поднял голову. Мятая пачка, проделав мелкую дугу в воздухе, была поймана ловкой хваткой Юнги.       — Всё, вали, — вместо дружеского прощания буркнул Хосок, явно затронутый непрошеными советами друга и той неудобной правдой, которую он бросил ему в лицо.       — Ты сама любезность, — хмыкнув, ответил Юнги, ничуть не обидевшись такому тону.       Оставшись наедине с Хосоком, он, поспорив с собой, все-таки предпочёл молчать, вслушиваясь в рокот внутренностей Шарлотты. Ему выпала, так сказать, честь быть принятым ненадолго в круг того общества, которое Чжихён была рада видеть в любое время дня и ночи, если они внешне ничем не отличались от клерков и офисных планктонов. Босс Хосока, узнав о его таланте, захотел сам поговорить с ним и попросить согласиться на ещё одно такое дело. Никто, кроме Хосока об этом не знал, и последний не выказал особого рвения и радости, узнав, что ему придётся снова тащиться к китайцам ещё в довесок с ним. Кроме способностей переводчика он ничего предложить не мог, хотя Хосок не прекращал давать ему в мастерской уроки рукопашного боя, разбив нечаянно ему однажды нос. Как заметил сам "учитель", у него были все задатки для того, чтобы выступать в роли провожатого для милых девчонок в темных и опасных подворотнях. И смотря в зеркало на своё тело, развитые мускулы на руках и выступающий рельеф пресса, когда он его напрягал, он думал о той силе, спрятанной внутри него, о возможностях, которая она давала ему, и представлял, как лучше её применить. Без вреда для окружающих, но умело и твёрдо, чтобы ни у кого не возникло желания причинить зло ему или его друзьям. У него неплохо получалось контролировать своё тело, выполнять команды Хосока, требующего сделать тот или иной приём, выпад, ударить с такой-то рассчитанной силой, но, порой сжимая руку, смотря на взбухшие вены на предплечье, он надеялся, что ему больше не понадобится применять насилие к кому бы то ни было, и всё же с проведением таких тайных тренировок, подальше от всевидящих глаз Чжихён, он ощущал, как поддаётся его воле и контролю человеческая бренная оболочка. Одна из немногих задач, что действительно у него получалась и имела результат. Потому что то, для чего он прибыл сюда изначально, превратилось в недостижимое и ирреальное. И так ли это было плохо?       Он впервые оказался в офисе Босса, расположенного в конце мастерской — по железной сварной лестнице, на втором этаже, за широкой дверью рядом с небольшим окошком, через которое хозяин мог беспрепятственно наблюдать за своими людьми. Это было помещение, достаточно большое для того, чтобы в нем уместился стол из массивного дерева, продолговатый диван с обивкой, которая фиксировала любой сдвиг посетителя скрипучим звуком, такое же кресло, низкий столик перед ними и несколько узких и длинных шкафов из металла, во тьме которых были скрыты от любопытных глаз ценные бумаги. Тот, кто созвал их сюда, сидел за столом в кресле с высокой спинкой, удобной для спины его возраста, и смотрел на подчиненных.       Хосок занял кресло, Юсон со скучающим видом затягивался сигаретой на диване, а он расположился с краю, пытаясь вникнуть в сложный словарь неизвестных ему терминов. Слова, которые означали в повседневной жизни одно, в этих стенах приобретали иной смысловой оттенок. Хоть он и знал, что Хосок не включён ни в одну из существующих ныне банд, не является головорезом, не носит на плече или груди отличительные знаки, то, чем он занимался, не иначе как противозаконной деятельностью назвать было нельзя. Кто-то занимался контрабандой, кто-то сбывал краденые машины по цене новеньких, кто-то "крышевал" рестораны, клубы и другие развлекательные заведения. Но при этом всё обходились без крови, убийств или насилия над невинными людьми. Тихо настолько, чтобы стражи порядка, сжимая в руках пачку обвязанных резинкой купюр, не имели причин постучаться к ним в дверь или даже посмотреть на карту их района. У Босса был свой моральный устав, который позволял ему получать не слишком запятнанную прибыль. Так, всего лишь хитрость и обман. В отличие от Чао.       — И что будем делать, Босс? — спросил в лоб Хосок.       — Чёрт его знает, — густые черные брови сошлись к переносице. — Как ни посмотри, от них одни убытки.       — Может, всё-таки поставим их на место? — предложил Юсон, туша сигарету в пепельнице.       — Нам жертвы ни к чему. Любая разборка имеет последствия в лице полиции. Если после этого наш фундамент пошатнется, кто захочет потом иметь с нами дело? Пройдёт слух, что мы ненадёжны. Ещё сравнят с этими ублюдками. Мы живем в другое время.       — А так нас считают слабаками, видя, как мы отдаём им нашу территорию, — Хосок наклонил корпус вперед, уперев руку в колено, и решительно посмотрел через низкий столик на главного. — Подумайте сами, как на нас станут смотреть, когда мы согласимся на их условия. Каждый сразу подумает, что нас можно поиметь в любой позе.       Мужчина за столом поморщился от резкого сравнения.       — Здесь нужна хитрость и терпение, Хоби. Мы в меньшинстве, и кровь нам нужна. Сейчас нужно решить, как выйти из ситуации с наименьшими потерями.       — И долго нам терпеть? — спросил Хосок.       — И что будем делать потом? — не отставая от товарища, подал голос Юсон.       Выдержав паузу, Донмин выразительно посмотрел на нового посетителя:       — Вот поэтому нам нужен он.       — Я? — встрепенулся он, изумленно смотря на каждого.       — Да, парень, ты, — сменив тон на отцовский, подтвердил Босс. — Очень нужно, чтобы ты сделал ещё несколько таких вылазок с Хоби и прислушался к каждому китайскому слову.       Он уставился широко распахнутыми глазами на мужчину перед собой, чувствуя, как тяжесть возлагаемой на него миссии давит на плечи. Что ему сделать? Отказаться? Согласиться? Какое решение лучше повлияет на ситуацию? Он перестал быть невидимкой. На помощь пришёл Хосок:       — Так себе идея, Босс. Он же мальчишка. Нечестно будет вот так вовлекать его в разборки, к которым он не имеет ровным счётом никакого отношения.       — Верно, — согласились с ним, кивнув головой, — но пока что другого выхода у нас нет. — Мужчина вновь обратился к нему: — Если тебе что-то нужно, то говори, не стесняйся.       Он загнанно посмотрел на Хосока, в надежде, что тот поможет ему, на Донмина, и опять на Хосока. Что могло бы ему понадобиться от человека, работающего в теневом бизнесе? Разве что связи. И деньги. Но он не был одним из них, к тому же, его амбиции прорастали в иной почве.       — Нет, мне ничего не нужно.       — Ты хорошо подумал? — изумился тот.       — Да, — он склонил голову. — Мне ничего не стоит просто прислушаться. Я помогу вам.       Донмин внезапно одобрительно рассмеялся.       — Как-то жалко, что таких великодушных в нашей группе маловато. Не хочешь присоединиться на постоянную основу?       — Босс! — крикнул с возмущением и неким опасением за него Хосок. Ведь в пределах своего мира ответственность перед Чжихён за то, что могло случиться с ним, нес он.       — Ладно-ладно, я просто шучу.       Невзирая на то, что в следующем месяце Хосоку и Юсону, возможно, некуда будет возвращаться, так как их босс может проиграть главную партию китайцам, они взяли его под своё надёжное крыло, — которое им самим вряд ли так же служило, — и повели в один из клубов, подпадавшим под их территорию.       В подобных заведениях он не был, но сразу уловил разительное отличие между баром Чжихён и тем, куда его привели. Здесь была выпивка, здесь были столики, приглушенный свет и продолговатая сцена, разделяющая бариста с его границами и полномочиями по одну сторону и уютные кожаные диванчики по другую. На стенах горели оранжевым светильники, на сцену, пробитую отполированными шестами, сверху лился свет разноцветных лампочек. Незатейливая музыка лилась на него из динамиков, притупляя инстинкты. Озираясь по сторонам, он не спеша волочился за теми двумя, державшимися так, будто они пришли к себе домой. Они сели на места ближе к середине сцены. Юсон, бросив пиджак на спинку, сразу же закурил, расслабленно откинувшись назад и расстегивая две верхние пуговицы на чёрной рубашке свободной рукой.       — Что-то жарковато. Тебе не кажется? — пожаловался Хосоку Юсон.       — Опять на кондиционере экономят, — не смотря на него, ответил Хосок, подкатывая рукава свитера до локтей.       Посетителей было не так уж много, так что миловидная невысокая официантка появилась сразу, словно из воздуха и положила на столик меню.       — Эй, Суён, — обратился к ней Юсон, прислонившись спиной к стене и сжав спинку дивана, — не впервые видимся же. Зачем меню принесла?       Девушка, покраснев, повернулась к Хосоку и адресовала ему ответ:       — Не могла не заметить, что вы привели с собой друга.       — Это Чимин, — указал на него вытянутой рукой Юсон.       Суён сделала полупоклон, а он, спохватившись, ответил тем же.       — Нам как обычно, — сказал Хосок, — и пару стаканчиков молочных коктейлей.       — Каких именно? — записывая зеленым карандашом в маленький блокнотик, спросила она. — Есть шоколадный, банановый, клубничный...       — Шоколадный, — прервал её Хосок. Он знал о его вкусах не хуже его самого.       — Будет сделано.       — И передай Чонхва, что мы жаждем её общества, — крикнул Юсон уходящей девушке, на что та повернулась и снова поклонилась.       В зале он заметил женщин в нарядах, мягко говоря, не по климату. Они сидели кто за пустыми столиками, кто рядом с клиентами, а кто-то предпочитал коротать время, потягивая что-то из стакана перед высоким барменом в форменной одежде. Он вспомнил Чжихён и то, что их приятный и спокойный бар требует починки и обновления. Ему очень хотелось оказаться дома. Что-то в окружающем его пространстве отталкивало и притягивало мысли о возвращении домой.       — Хосок, — обернулся он к нему, — где мы?       — В одном из пристанищ ангелов, — восторженно отозвался Юсон, обведя ладонями перед собой полукруг.       — Ну, не совсем, — нахмурился Хосок.       — Но близко, — настаивал его друг.       Он ещё раз обвел взглядом обстановку и моментально всё понял. Удивился он лишь тому, что долго сопротивлялся осознанию своего положения.       — Зачем вы привели меня сюда?       — Чтобы ты вкусил плоды молодости, — со смехом ответил Юсон.       Суён принесла заказ на подносе: несколько бутылок алкоголя, рюмки, заурядные закуски и лично для него два коктейля. Бутылки тут же лишились трети своего содержимого, а он, посасывая через чёрную трубочку прохладную сладость, отсчитывал время. Уходить так сразу было бы оскорблением для них, которые по доброте душевной лично вызвались приоткрыть ему другие рамки мира, поэтому он тихо сидел на широком сидении дивана, чей вид ему не нравился. Но после того, как на горизонте появились две девушки, он в ужасе уставился на лакированную поверхность стола, переменно с преувеличенной увлеченностью перемешивая трубочкой коктейль. Та, которую поприветствовал Хосок по имени Чонхва — выше среднего роста, чёрные волосы волнами спадали до середины спины, гармонично сложенная, — подсела к Юсону, перед этим поприветствовав того фривольным жестом: плавно проведя тонкими пальцами с алыми ногтями по низу подбородка. Другая — намного ниже, выкрашенные в белый волосы подстрижены под каре, большую грудь неприлично обтягивает ткань фиолетового платья — выбрала место возле него. Он, сжавшись и потеснив Хосока, кивнул девушке на предназначавшуюся ему улыбку. Беседа оживилась, алкоголя прибавилось, и смех окутал их столик, сделав самым шумным в этих стенах. Как он понял, девушки были давно знакомы с его друзьями, так как держались с ними, будто со старыми приятелями, в отличие от своих коллег, — сидящими за столиками и развлекающими клиентов разными способами: деланным смехом аккомпанировали глупую шутку, располагались на коленях у гостя, небрежно поправляя галстук, или рассказывали какую-то глупость, жеманно хохоча. Сцена пустовала, потому что, со слов Хосока, до вечера было далеко.       Когда Зофи — Хосок успел с десяток раз повторить её имя просто потому, что оно ласкало его слух — повернулась к нему, и, лукаво улыбаясь, спросила, не найдётся ли у него зажигалки, он, заикаясь, пробормотал ответ, смотря на свои руки. Её грудь касалась его плеча, запах цветочных духов — не таких лёгких, как у Чжихён, а плотных, душных, — щекотал ноздри, и ему стоило немалых усилий не расчихаться. Она была мила с ним, всё расспрашивала, пыталась найти подходящую для него тему разговора, и всячески старалась поймать его взгляд. Смех, громкие голоса, нелепые анекдоты, запах косметики и алкоголя подчеркивали, что ему здесь не место. И он не выдержал. Сказал что-то о том, что возьмёт ещё выпивки и сбежал к бармену. Конечно, он не забыл, что спиртное вытворяет с его разумом, поэтому заказал воду со льдом, радуясь, что Хосок с Юсоном отлично проводят свой досуг и в ближайший час никто его не хватится. Хотя часов он нигде не наблюдал. Было необычно сидеть на месте посетителя и смотреть на потрескивающий лёд в стакане. После коктейля вода показалось ему на удивление пресной и безвкусной, стирающая след полюбившегося ему лакомства.       Уйдя в свой уголок сознания, он не сразу заметил, что кто-то к нему подсел.       — Я тебе не нравлюсь? — прозвучал вопрос грудным голосом, не соответствующим для такой милой девушки, как Зофи.       Он вскинул голову, изумленно посмотрев на неё. Бармен, заметив её знак пальцами, поставил на стойку граненый стакан и наполнил бурой жидкостью.       — Нет, что ты, – горячо заверил её он, удивившись, что ей в голову могло такое прийти. Он не оценивал качества человека по его внешности, так что чужая наружность не представляла для него важность. Каждый обладал своей неповторимой красотой. — Ты очень красивая.       Она хмыкнула.       — Хосок говорил, что ты застенчивый, но я и подумать не могла, что настолько, — контур накрашенных полных губ растянулся в дружеской улыбке. Карие глаза с любопытством рассматривали его.       — Я впервые здесь.       — Кто бы мог подумать, — с насмешкой сказала Зофи. — Тебя никто не собирается есть. Расслабься.       — Я в порядке, — он покрутил свой стакан в руках.       — Боишься женщин?       — Нет.       — Тогда, ты, наверное, один из тех, кто раз в полгода выходит на улицу выбросить мусор?       — Нет, — вскинув брови, он посмотрел на её круглое лицо, силясь понять, чего она от него добивается этими расспросами.       — Извини, — короткий смешок, — просто здесь редко попадаются клиенты, которые смотрят на воображаемые часы на запястье. Обычно, даже если парень стеснителен, он ни за что не встанет и не уйдёт от двух дам.       Он не нашёл, что ответить в своё оправдание. Сказать, что это просто не его — ходить по таким заведениям, значит, оскорбить её. К тому же он чувствовал себя так, будто находится в ловушке. Ему требовался солнечный свет или тот жалкий бесцветный комок за облаками — что угодно, если это связано с миром за дверями.       — Остается только одно, — продолжала она, — ты— гей.       — Чего? — слюна вдруг слишком громко прошлась по горлу.       Зофи как ни в чем не бывало закурила, прихватив с собой сигареты и зажигалку Юсона.       — Гей, — повторила она, выпустив дым.       — Я знаю значение этого слова, — не зря же он просмотрел столько образовательных каналов.       — Похвально. Ну, так что? — с неподдельным интересом в глазах она ждала его ответ.       — Перестань, — попросил он её.       — Ребята знают?       — Чего ты добиваешься? — резко обратился он к ней.       Неожиданно для себя он начинал злиться. И не совсем понятно из-за чего. Ему не приходило на ум, что однажды возникнет ситуация, когда придётся выбирать к какому лагерю себя пристроить. Да и какая, в общем-то, разница? Если ему кто-то нравится, пускай и своего пола, почему он обязан оправдываться и цеплять определяющий значок на грудь?       Что-то в его глазах было такое, что стерло улыбку с её лица. Она отставила сигарету от губ и, понизив тон, сказала:       — Не принимай близко к сердцу. Порой я бываю чересчур болтлива.       Он успокоился, расслабил плечи и разжал пальцы, которыми вцепился в стакан. Когда это его стало так легко задеть? Стушевавшись, он извинился и перевёл на неё стрелки, вернувшись к своему старому занятию.       Девушка, не скрывая, выложила перед ним отрывки своей жизни. Почему, как и зачем. Обычная история тех обычных людей, которых цепь совпадений и желаний приводят в такие места. Она была из непримечательной семьи, где слишком много детей и слишком мало возможностей на всех. Её амбиции были несоразмерны пустому кошельку, когда она отправилась в Сеул с незнакомым парнем на его мотоцикле, но это её не остановило. Она не чуралась своего положения, приняв его, не отворачиваясь. Зофи не была проституткой в том смысле, в каком их представляют. Зофи скрашивала чужое время своим появлением, и изредка соглашалась на нечто большее.       — Каждый зарабатывает, как может. Я выбрала более легкий вариант, — ответила она на его вопрос, стряхнув пепел и вздернув подбородок, будто таким жестом отметая любое невысказанное осуждение.       — Ты и имя себе сама выбрала?       — Вроде того. Чем необычнее, тем лучше.       Он забыл про Хосока, сосредоточившись на ней, и, узнавая её понемногу, сами черты лица девушки стали для него выглядеть по-иному — привлекательнее и выразительнее, чем они были на самом деле. И он в который раз изумился, как узнав кого-то ближе, другой человек преображается в собственных глазах, будто его выхватывает из тени особый луч, и он становится видимым, как размытое содержание, постепенно проявляющейся фотографии.       Обернувшись на взрыв хохота за спиной, он понял, что пора уходить. Встреча затянулась. Подойдя к раскрасневшемуся от спиртного Хосоку, смеявшегося над чем-то, он потянул его за рукав, привлекая внимание.       — Что?       — Нам пора домой.       — Тебе здесь не нравится, что ли? Мне показалось ты поладил с Зофи.       — Не в этом дело, — он отступил, давая следовавшей за ним девушке сесть. — Мы ведь обещали Чжихён, что поможем ей.       Хосок вдруг махнул рукой.       — Разве она не сказала ещё утром, что справится?       Подобное заявление ввело его в ступор. Остальные принялись уговаривать его сесть и выпить что-нибудь, но он, наблюдая за Хосоком, отпивающим прямо из горлышка соджу, вспоминал, как тот никогда не упускал шанса лишний раз оказаться полезным для Чжихён, отодвигая его на второй план, чтобы почаще быть в поле её зрения. Так что тот образ разительно отличался от того, который вырисовывался перед ним сейчас. И это неожиданно задело его, словно его обманули. Стиснув пальцы в кулаки, он крикнул:       — Хосок!       За столом притихли и посмотрели на него с зависшими стаканами в руках. Он продолжил, зондируя его осуждающим взглядом:       — Она рассчитывает на нас. Ты ведь согласился ей помочь. Как можно дать слово, а затем сидеть здесь и напиваться?       Юсон нарочито громко кашлянул в кулак, девушки недоуменно переглянулись, а Хосок уставился на прикуренную сигарету, будто не ожидал увидеть нечто такое между своими пальцами. Через некоторое время, обдумывая что-то про себя под взглядами компании, он сподобился сплющить сигарету в пепельнице и встал со словами:       — Ладно. Что-то мы и впрямь засиделись. Увидимся в следующий раз.       — Только такси вызови, — сказал Юсон, — не то протаранишь своим танком мост или загремишь на ночевку к нашим бравым служителям порядка.       — А ты не усыпи девчонок своими байками, — отпарировал удар Хосок.       Они попрощались с ними, и вышли на холодный воздух улицы. Уже перевалило за полдень. Он, прикрыв глаза, вдыхал морозный простор, сбрасывая с себя полусонную атмосферу клуба. Хосок рядом с ним раскачивался на пятках, держа пальто за плечом одним пальцем. Ему пришлось оставить Шарлотту на стоянке, что не могло не вызвать на лице горестных спазмов от вынужденного расставания. В салоне такси Хосок снова попросил его не говорить Чжихён, куда именно они ходили пить, и он ничего не высказал ему за крик. Чем ближе они подъезжали к дому, тем больше каменело лицо Хосока, окутанное опасным молчанием.       Когда они вошли со стороны чёрного входа, то увидели Чжихён в рабочем костюме и с завязанными в хвост волосами, которая, попивая что-то из кружки, была вовлечена в работу — она как раз выбирала подходящую тему цвета для стен, перебирая на ноутбуке десятки вариантов.       — Где вы пропадали? — вскинув брови, спросила она и тотчас же её эмоции переменились, когда она увидела пьяного Хосока. Хотя о его присутствии можно было догадаться по запаху. Прислонившись спиной к барной стойке, она посмотрела на него со смесью осуждения и разочарования. — Серьёзно?       — Ну, извини, — без тени раскаяния проговорил Хосок, разведя в сторону руки. — Разве ты не планировала воспользоваться великодушием Джинсока? Кстати, где он? — он нарочито внимательно осмотрелся по сторонам в поисках соперника, при этом шаркая по полу, усыпанном щепками и мелким мусором.       — Ты просто невозможен, — с нескрываемой злостью и презрением проговорила Чжихён, и поставила кружку на стойку так, что часть содержимого выплеснулась наружу.       — Неужели? — с издевкой в голосе сказал он. — Поэтому ты продолжаешь устраивать этот конкурс бестолковых пай-мальчиков с придурошной стрижкой? Под стать духовному мирку? Каталог не покажешь?        Алкоголь плохо действовал не только на него. Обидчивый Хосок в дымке спиртного возносил свою обидчивость до возмутительных высот, лязгая челюстями в ответ и бросаясь ядовитыми словами.       — Ты пьян, — надменно-уязвленно проговорила она.       — Правда, что ли? Не заметил.       Он стоял поодаль, ошарашено смотря на них. Он понимал, что двигало Хосоком, но он никогда и помыслить не мог, что тот переступит черту и начнёт грубить Чжихён, и алкоголь — не оправдание. Изначальная причина их возвращения сюда либо разъелась в мозгу Хосока соджу, либо выветрилась через окно такси. Он забылся, увидев Чжихён и то, что копилось в нём не один месяц вышло наружу в не самом приятном словесном облачении. Остро не доставало Юнги, чей голос мог их усмирить.       Их спор продолжался, и в какой-то неопределенный момент времени ему показалось, что Чжихён сейчас выставит Хосока за дверь. Навсегда. Настолько сильно, судя по глазам, метавшим молнии, она разозлилась. Но вместо этого она велела ему пойти в ванную и по возможности не утопиться в холодной воде, что, следуя из её тона, каким она это произнесла, было обратно её ожиданиям. Они стояли друг против друга, разделённые несколькими шагами. Между ними повисла долгая угрожающая пауза. В воздухе незримо огибали друг друга по орбитам зажженные бомбы, ждущие подходящего слова, взгляда, чтобы взорвать всё на многие километры вокруг. Он держался поближе к сцене, не смея подойти ближе.       Первым начал Хосок.       — А ты и с Джинсоком в мамочку играешь? — подпустив в голос яду, поинтересовался он, глядя на неё в упор.       — Это уже не твоего ума дело, — сквозь зубы прошипела она.       — Просто мне интересно: как быстро у него отвалится член?       — О, не беспокойся, в отличие от тебя у него это не единственное достоинство.       Хосок сверлил её взглядом, она отвечала тем же. Грудь Хосока поднималась в такт раздуваемому внутренними мехами гневу. Глубоко уязвленный, он смотрел на её лицо, думая, как зацепить её больнее, найти достойный ответ в недостойном их споре. Заряженный алкоголем, реагирующий на все сильнее, чем обычно, Хосок покусывал щеку изнутри и сжимал пальцы в кулаки.       — Если бы ты хоть раз, — понизив тон, выплевывал он слова, — отбросила свою монашескую праведность, то смогла бы расширить представление о людях, а не смотреть на всех через игольное ушко своих принципов. Но тебе же, — он, выпрямив пальцы, крутанул запястьем у её лица в пренебрежительном жесте, — удобнее носить титул благочестивой принцессы!       — Заткнись, — лицо Чжихён изменилось, будто Хосок дал ей пощечину.       — "Всё должно быть по-моему!" — начал он подражать её голосу, отступив на шаг и поднимая руку, словно выступал перед невидимыми зрителями. — "Всё должно быть по правилам!" "Я жду принца на белом коне!"       — Может, и так, — самообладание вернулось к ней, — но это лучше, чем выбрасывать свою жизнь на помойку и периодически радовать себя обществом проститутки.       Он подошёл к ней, уперся кулаками в бедра и обнажил в ухмылке зубы:       — Ну давай, — с издевкой. — Что у тебя ещё там припасено? Будешь сдерживаться — желчный заболит.       — Проваливай, — вздернув надменно брови, оставаясь неподвижной, сказала она.       — Как же так? — пожал плечами Хосок и выпрямился. — А подготовка к свадьбе? Кстати, на этот раз до алтаря дойдешь или опять придётся поддерживать твою прелестную головку над унитазом?       — На приглашение не надейся.       Хосок самодовольно улыбался, но потому, как на него смотрела Чжихён, его улыбка медленно возвращалась в свои пределы, как река после разлива на берег.       — Ты шутишь? — надежда подрагивала в приподнятом уголке губ.       Чжихён ничего не ответила. Она стояла, прямая и неприступная, олицетворяя собой ответ.       Хосок развернулся, прошёлся по обеднённому пространству бара, поджимая губы и тяжело дыша. Ярость распирала его. И неожиданно он взял стоявшее на шатающемся табурете ведерко с краской и швырнул его что есть мочи в стену. Густая синяя и едкая река выпросталась из тюрьмы и расползлась фантастическим существом по стене, сползая на пол. Он, не шевелившийся до этого момента, подпрыгнул от испуга и уставился на Чжихён. Взгляд уловил, как вздрогнули её плечи.       Заменив таким образом поздравление, Хосок метнулся к двери и с грохотом хлопнул ею. Стекла в окнах задребезжали, а затем наступила тишина. Невыносимая и тяжелая.       Чжихён обняла себя руками и с нечитабельным выражением лица вперилась глазами в лежащую на полу доску и упавшими на неё страницами из журналов.       — Чжи? — осторожно позвал её он, боясь, что она расплачется.       — Всё хорошо, Чимин~а, — отозвалась она нездешним голосом. — Лучше поднимись пока наверх. Я хочу побыть одна.       Просить её не принимать слова Хосока близко к сердцу было бы жестоко и неоправданно. К тому же он словил себя на мысли, что ему хочется пуститься следом за ним, ударить его, привести в чувство и заставить извиниться. Пообещав себе непременно это выполнить, он поднялся, стараясь производить как меньше шума.       Опустившись на смятое одеяло в комнате, он прокручивал заново разыгравшуюся внизу сцену. Это была непросто ссора. И очевидно, что следующий день так легко не вымоет солнцем витающие внизу слова. Изменения уже запустило шестеренки.       Ему было невдомек, почему обязательно необходимо быть жестокими? Почему нельзя обойтись без потребности уничтожить другого, когда твои желания идут вразрез словам? Он знал, чувствовал, что на их сердцах в тот миг горели иные слова. Но их звучание пугало их сильнее, чем те, которые они вываливали в смоле гнева, поджигали огнем своей слабости и бросали в друг друга. Проще ранить, чем уберечь.       Он не хотел, чтобы крики разразились повторно, крики, обрушивающие его веру в лучшие человеческие качества и тот мир, который он нашёл в этом доме, не хотел он и того, чтобы их команда распалась, и общие воспоминания покрылись раздробленной паутиной, обещая расколоться и быть ничем иным, кроме как осколком. Обычным осколком некогда совершенной конструкции.       Горечь поселилась в его сердце, когда воспоминание увиденного то и дело вставало перед ним. Неправильно. Так не должно быть. Противоестественность вспарывала выступающим камнем гладкую поверхность озера обыденности.       К вечеру Хосок так и не вернулся. Чжихён тоже ушла, никому ничего не сказав. Оставшись один на один с домом, с раскуроченным его низом и одинокими горящими лампочками, он оживился только тогда, когда вернулся Юнги. Обрадованный его возвращением, он тут же выскочил из комнаты навстречу.       — А где все? — первым делом спросил тот, приметив подозрительную тишину и пустоту в гостиной.       Пересказав ему события утра, начиная с визита в автомастерскую и заканчивая ссорой Чжихён и Хосока, он остро ощутил отсутствие последних. Юнги под конец отчёта сжал переносицу двумя пальцами, с безнадежностью вздохнул и тихо выругался.       — Ну что за идиот, — и достал пачку сигарет.       Они сидели за убранным столом напротив друг друга. Зажигалка захлопнулась, струйка дыма поднималась к потолку, а он напряженно ждал от него вердикт.       — Они помирятся?       — Не знаю, — бледные пальцы вертели зажигалку, а глаза отрешенно следили за этим. Затем он, нахмурившись, добавил: — Предоставим решение им.       — Хосок ведь не уйдёт?       — Надеюсь, что нет. Ему должно хватить мозгов пойти и извиниться.       Но в тот день Хосок так и не появился. Если бы не оставленные им вещи, то сложилось бы впечатление, что он ушёл от них навсегда. Но, не зная, что их друг не вернётся, они продолжали бы ждать.       Юнги был уставшим, измотанным. Повалившись на кровать и закрыв глаза, он не шевелился, наслаждаясь, как усталость забирают с собой накатывающие волны лёгкости, долгожданной свободы от тягостного графика.       Первым делом он обратил внимание на его руки — не дрожат ли. Убедившись, что все в порядке, он постарался не мешать ему, дав как следует отдохнуть. Направившись к выходу, его, однако, остановили.       — Куда ты?       — Сделать чай. Будешь?       — Нет. Чай так важен?       — Не то чтобы...       — Тогда оставь его на потом. Приляг, — не открывая глаз, похлопывая по месту рядом с собой, сказал он.       Потоптавшись на месте, он закрыл дверь и лёг на матрац, сложив руки на груди. Про себя он отметил, что лампочку, свисающую с потолка, в скором времени придётся заменить. Окна отражали по ту сторону темноту, словно эта комната на самом деле и была всем миром.       — Ты чего замолчал?       — Ты ведь, кажется, устал.       — И? Раньше тебя это не сильно останавливало.       Он посмотрел на его профиль — сама бесстрастность, — и сразу же смущенно отвернулся. Верно, раньше такие простые вещи как уважение чужого пространства и чтение знаков, что пора уйти и дать человеку набраться сил в тишине, давались ему с трудом. Хотя Юнги никогда, по крайней мере, вслух, не жаловался на его необузданную общительность.       — Расскажи что-нибудь, — такая знакомая просьба.       — Что тебе рассказать?       — Как поживает Зофи? — он накрыл тыльной стороной ладони глаза.       — Не знаю. Наверное, хорошо, — не скрывая удивления в голосе, он повернулся к нему. — Откуда ты узнал?       Юнги усмехнулся.       — Хосок с Юсоном ходят пить только в одно место. Так что, она понравилась тебе?       Он помолчал, обдумывая вопрос, не отрывая от него взгляд. За этими словами скрывался другой смысл, по самой интонации было понятно.       — Как девушка?       — Да.       — Если отвечу — ʺнетʺ, то это будет означать, что я обидел её, — он решил ответственно подойти к вопросу. — Если учитывать стандарты, то она всё равно довольно милая. Хотя по росту и пропорциям тела, — он плавным движением рук обозначил в воздухе приблизительные параметры Зофи, — она остаётся позади своих коллег. Но думаю, как раз это и позволяет ей быть более заметной на фоне других. И…       — Боже, — Юнги неожиданно рассмеялся, перекатившись на бок и снова на спину. В обращенном на него взгляде, полном искрами смеха, читались изумление, открытость. — Извини, мы сейчас говорим о девушке или обсуждаем наилучшие методы посева цельнозерновых культур?       — Ты ведь сам спросил, — стушевавшись, с ноткой обиды, пробормотал он.       Отсмеявшись, набрав лёгкие воздух, выравнивая дыхание, Юнги сказал скорее для себя, чем для него:       — Интересно узнать, как же ты пришёл к выводу, что я тебе нравлюсь.       Моментально зардевшись, он посмотрел на спасительный потолок, надеясь, что тот перенесет жар с его щек на себя.       Ему не пришлось отвечать, так как по звукам поднимающихся шагов они услышали, что Чжихён вернулась. Юнги встал первым и направился к выходу. Она не сказала им, где так долго была, и на вопросы о ссоре с Хосоком бросила одно — "не хочу об этом говорить". Переглянувшись между собой, никто ничего больше не сказал. Молчание нарушалось её резкими маневрами по кухне — с грохотом был поставлен чайник, хлопали дверца навесных шкафчиков, с необоснованной неприязнью летели в раковину ложки и тарелки. Казалось, она вот-вот готова была взорваться и только ждала подходящего повода: выскользнувшей из рук чашки, опрокинутой банки кофе, Хосока на пороге.       Все трое принялись за рамён. Он с опаской наблюдал, как она яростно размешивала палочками лапшу в картонной таре, не успев притронуться к своей.       — Проткнешь днище, — невозмутимо заметил Юнги.       — Тогда я отберу твою порцию, — не глядя на него, отрезала Чжихён.       Атмосферу не смог разрядить даже Юнги. Заботливо делая ей её любимый чай, выпытывая у неё окончательные планы по дизайну, отвлекая забавными историями от смурых мыслей, — Юнги не удалось разогнать над её головой стальные тучи, хотя пару раз он смог её рассмешить. Перед тем, как разбрестись по комнатам, она вышла из ванны, и ему на секунду показалось, что прежняя Чжи вернулась, пока она не окинула взглядом диван. Закрыв дверь в свою комнату, она оставила их одних.       Выпив чай из своей недавно обретенной кружки — летящая на ледяную планету полыхающая комета с аляповатой, нечитабельной для него надписью, — он отправился спать. После горячих паров в ванне, он свыкся с тем, что его от этого закономерно бросало в жар, поэтому он первым делом открыл окно, впуская холод. Юнги с влажными волосами лежал под одеялом и ничего не имел против.       — Что ж, — тоном, подводящим итоги, начал Юнги, — по крайней мере, мы можем быть спокойны насчёт того, что дробовик она к нему не применит.       Выставив кончик носа на улицу, проказливый ветер разом остудил его лицо. В комнате без света было легче разобрать, что представляет собой вид перед ним.       — Ты уверен?       — Максимум, в него полетят те горшки с крыши. И давно пора.       — Пустить горшки в Хосока?       — Нет. Избавиться от них. Хотя я не очень одобряю подобный подход к воспитанию.       Закрыв окно, он забрался под одеяло. Прижимая замерзшие руки к груди, он повернулся к нему и уткнулся ему в плечо, силясь поскорее согреться. Юнги протянул руку и с чем-то похожим на нежность взъерошил его отросшие за последний месяц волосы на макушке.       — Давай сюда, — похлопывая его чуть ниже плеча, — имея в виду, чтобы он лёг поближе к нему, — предложил Юнги.       Они лежали, как и утром, только сейчас он смотрел на его бледнеющие в сумраке ключицы. Почувствовав губы Юнги на своём лбу, он спросил:       — Снова температуру меряешь?       — Вроде того, — с улыбкой, щекоча кожу дыханием.       — Почему именно лоб?       — Это самый оптимальный вариант при отсутствии градусника, — немного помолчав, Юнги добавил: — Но есть и другой способ.       — Какой?       Юнги, опираясь на локоть, привстал и навис над ним. Рукой, до сих пор касавшейся его волос, потянул их вниз с силой, достаточной для того, чтобы он запрокинул голову и посмотрел на него. Его снова застали врасплох. Та же мягкость, тот же вкус, то же чувство. Он смутно различал черты лица Юнги, нависшего над ним и не видел его глаз. Как он смотрит на него? Рука плавно переместилась с волос к его шее, к линии скулы, подбородку. Он сосредоточился на нем, приложив ладонь к груди Юнги, чувствуя, как жизнь входит в его лёгкие. Отвечая ему, позволяя проникать его языку в свой рот, он встречал зарождающееся тепло в теле с неким восторгом, перемежающимся со страхом, сродни тому, когда стоишь на краю обрыва. Что-то в нём постепенно раскалялось. Он сжал его футболку, привлекая к себе сильнее. Дыхание сбилось, он глотал выдохи Юнги, отдавая ему свои, и вновь задерживал кислород, игнорируя толчки сердца. А оно билось о свою клетку, требовательно, и не ясно было на чьей оно стороне: на его, помогая выразить ту воронку чувств в душе, дать к ней прикоснуться, или на стороне тела — прося прекратить эту странную волнующую пытку, из-за которой по синапсам разливалась ко всему остальному недоумевающая паника. Если страх и был, то только по вине стоящего за ним неизвестного будущего, того яркого дня, при свете которого хочется выжечь глаза и спастись бегством, лишь бы не услышать тех роковых слов, разрушающих основу даже самой несокрушимой ни перед каким ветром души. И сейчас сильнее всего он желал забыться, отдаться жару, поверить и отпустить себя.       Он надавил рукой на грудь, чтобы Юнги отодвинулся от него, и последний так и сделал. Свет фар проезжающей под низом машины выхватил на миг его недоумевающий взгляд, что-то похожее на испуг ребёнка, который в отсутствие взрослых разбил фамильную старинную вазу. Поспешив развеять его опасения, сгладить оплошность, он поцеловал его, и, проведя вдоль предплечья пальцами, взял его за руку повыше локтя, лишив опоры и склонив на подушки. Быть тем, кто целует — странно волновало, сильнее разгоняло кровь. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он запустил руки под футболку Юнги, посмел без разрешения прикоснуться. Ведя прохладными ладонями вдоль его тела вниз, он, видимо, что-то затронул в самом Юнги, потому что тот, судорожно вздохнув, с удвоенной жадностью начал его целовать, теснее прижимаясь и запуская руку в волосы. Воздух стал плотнее, гуще. Он терялся в нём, мысли в голове разметались, открыв чистую полосу горизонта.       Не обращая внимания на стесненность в штанах, он следовал тем урокам, которые были преподнесены ему на крыше — оторвавшись от губ, он вел дорожку от подбородка к шее, вниз, к яремной впадине, к ключицам, под сопровождение рваных вдохов. Скользя пальцами по выступающим ребрам, он интуитивно переместил руки на спину, направляя их к пояснице, чтобы в итоге нерешительно остановиться над краем резинки шорт. Передвинув ногу чуть вперед, размещающуюся между его ног, он понял, что Юнги чувствует то же, что и он. Услышав стон в сомкнутые губы, он прервался, расставив руки по обе стороны от его головы, навис над ним и, тяжело дыша, позвал:       — Юнги?       Чужие пальцы всё ещё спутывали его волосы. Он не знал, как действовать дальше, как направлять пламя внутри. Юнги не спешил приходить ему на помощь, приводя дыхание в норму. Он, склонившись, ещё раз позвал его по имени. Но вместо ответа Юнги медленно провел ладонями по его щекам, затем взял его лицо в плен, провел большими пальцами по бровям, приглаживая их, прочертил линию по спинке носа, спускаясь к губам, фиксируя их контур. Было похоже на то, как слепец пытается увидеть другого перед собой: исследуя лицо от самой формы до выступающей из рельефа кожи родинки, чтобы потом представить и сохранить в себе образ. Указательный палец остановился на губах как печать тишины.       — Пока рано, — прошептал Юнги.       Он лишь смотрел на него, пока спадающее возбуждение неприятно пульсировала внизу живота. Его замечание о времени было для него насмешкой, даже издевкой.       — Для чего рано? — не сдвинувшись ни на миллиметр, он упрямо смотрел на едва различимый блеск его глаз, задевая губами подушечку пальца.       Юнги усмехнулся.       — Я не хочу вот так вот портить тебя. Насладись невинностью.       — Издеваешься?       — Нет, — без тени сарказма ответил Юнги.       — Ты до сих пор сомневаешься. Верно? — словно читая его мысли, сказал он. — Думаешь, я просто запутался и толком не осознаю свои чувства? Хочешь спасти меня от роковой ошибки? Только мне это не нужно.       Произнеся это, он вдруг понял, что не покривил душой. Повисла пауза, затем тишину рассек голос Юнги:       — Надо же, — хмыкнул он. — Куда подевался тот робкий мальчишка? Общение с Хосоком явно пошло тебе на пользу.       — Юнги, — призвал он его к ответу.       Тот снова погладил его по щеке, и он пожалел, что в комнате потушен свет. Ему хотелось смотреть на него, поймать его взгляд, задержать его мысль или развеять её.       — Ни от какой ошибки я спасать тебя не намерен. Кажется, мы это уже решили, не так ли?       — Тогда почему...       — Потому что... — перебил его Юнги и запнулся. Большой палец вывел узоры на подбородке. — Позволь продлить мне эту иллюзию ещё немного.       — О чём ты говоришь? — он отодвинулся от него.       — Ты просто не видишь себя со стороны, — с печальной улыбкой в голосе сказал Юнги.       Он повалился на пустующее пространство кровати рядом с ним.       — Всё равно не понимаю, как одном связанно с другим.       — Не хочу, чтобы после погружения во все аспекты взрослой жизни ты потерял тот свет наивности и... Не знаю, как точнее это описать. То, что выделяет тебя из толпы.       — Не думаю, что что-то измениться.       — Ошибаешься, — Юнги смотрел на потолок, — уже начало меняться.       Как бы он не выпытывал у него, что за смысл был скрыт за этими словами, чёткого объяснения он не дождался. Сполохи пламени спали, оставляя следы неудовлетворенности, лишающие сна. Он чувствовал себя словно в чужой неудобной и нелепой одежде, которую никак не мог снять. Он спрашивал себя, зачем Юнги вообще поцеловал его. Думал, что дальше минутного поцелуя они не продвинуться?       Но ему пришлось смириться, пришлось заставить сдерживаться, когда Юнги снова приблизился к нему, укрывая одеялом и притягивая к себе. Он глубоко вдохнул его запах, уткнувшись лицом в ткань футболки.       — Так как у меня с температурой? — не удержался он, пробубнив ему куда-то в грудь.       Юнги, обнимая его, ответил поверх его головы полусонным голосом:       — Совершенный эталон.       — Что такое "эталон"?       — Бога ради, спи уже, — без какого-либо выражения сказал Юнги.       И он послушался.       За окном набирал силу ветер, пряча от него Луну. И пока зимний холод сковывал собой улицы, сбрасывал последние листья с деревьев, превращал лужи в камни, он был спрятан надёжными стенами от него, как внешними, так и внутренними. Ему казалось, что костёр, тянущийся к непроглядному небу в окружении песка и воды, который появился независимо от его воли и перед которым он сидел долгими ночами, сможет защитить его от всего на свете и ни за что не погаснет. Потому что в отсутствие дров, ему приходилось отдавать частички своей души. И чем больше он отдавал, тем сильнее тот становился, освещая угрожающий океан, который он принимал за неприметный ручеек. Но за жаром света он не замечал этих ворочающихся массивных жидких теней, слепо принимая на веру, что они не тронут его.       Хосок явился к концу завтрака, не ответив на его с Юнги приветствие и не пытаясь объяснить свой вчерашний уход, он, прислонившись к дверному откосу плечом и скрестив руки на груди, неотрывно смотрел на Чжихён, которая обращала на него внимания не больше, чем на пустое место. Юнги толкнул его локтем в бок и он, отставив кружку, поднялся следом за ним.       — Мы, в общем, пойдём, — оповестил Юнги об их с ним уходе.       Прошмыгнув мимо Хосока, он оглянулся через плечо, стоя на ступеньках — пройдёт ли все мирно?       Юнги ушёл на работу, а он спустился в бар, не зная толком, с чего бы начать и просто сел на один из стульев, выбрав просто ждать. Он не слышал криков, шума, даже повышенных на несколько тонов голосов, что было обычным для них делом. Неизвестно, сколько прошло времени, когда Хосок спустился один. По его лицу трудно было определить, как прошло перемирие, но то, что он никуда не собирался уходить, говорило о том, что предсказание Юнги о цветочных горшках не так ошибочно, как он полагал.       — Чимин~а, у нас сегодня много работы, — надевая пальто, сказал Хосок.       — Босс вызывает?       — Нет, — он по привычке достал пачку сигарет, но, повертев в руке, засунул обратно в карман пальто. — Наверстаем упущенное. Нам нужно, — он обвел рукой стены бара, — привести это в порядок. Готов?       — Ещё бы, — с неподдельным энтузиазмом ответил он.       Хосок начал с эскизов, вверенных ему Чжихён. Нечто, что он должен превратить с помощью дерева, огня и металла в её задумку. Половину дня они пробыли в его гаражной мастерской, дыша древесной пылью, вылетающей фонтаном из-под торцевой пилы. Шарлотта, к его удивлению, оказалась на своём привычном месте. Пока они спали, Хосок рано утром завёз её сюда вместе с дополнительным материалом, собранным по частям у нескольких своих знакомых. Видимо, хлопнув дверью, Хосок почти сразу же пожалел обо всех брошенных им словах.       Они стояли в рабочих комбинезонах над отчищенным деревом, чью кожу придётся местами выжечь и заклеймить железом. Он следил за руками Хосока, готовый одолжить свои, только бы отдали приказ.       — Где ты этому научился? — он внимательно наблюдал, как Хосок, отбросив нужду в трафарете, смог сам нанести ровный узор карандашом от руки.       — Да само как-то, — не отвлекаясь, простодушно ответил он.       — А кто научил обращаться с деревом?       — Отец. Он держал небольшой магазинчик мебели. Да только потом пришлось закрыться — ему уже тогда было не по силам тягаться с местными компаниями.       Он посмотрел в сосредоточенное лицо. Это была опасная для него тема: кто знает, когда он споткнется и заденет Хосока. Безумное лицо старика тотчас встало перед ним.       — Ты видишься с ним? — осторожно поинтересовался он.       — С отцом? — Хосок сделал шаг назад, чтобы оценить идеальность полушарий и линий. — Редко.       — Почему?       Хосок с иронией усмехнулся.       — Потому что он почти не помнит меня, — карандаш оставил за собой несколько правок. — Он и себя-то вспомнить не может. Ты сам видел.       Коварная болезнь Альцгеймера. Он прочел о ней в тот же день, и ему она показалось несправедливой, жестокой. Жить ярко или неприметно, отдаваться моментам, гнаться за мечтой или получать удовольствие от того, что уже есть, и идти, не глядя под ноги, будто никаких камней и в помине не существует, а затем — р-раз! — всё выцветает, выедается кислотой, оставляя после себя лишь смутное далекое эхо того, что ты из себя когда-то представлял, но и оно, в конце концов, обязательно потухнет.       То, как Хосок произнёс это — обыденно, давно смирившись, но навсегда с прилегающей горечью от воспоминаний — почему-то кольнуло его под ребро. Он вдруг представил себя на его месте. Ни у кого не складывались отношения с семьёй. Везде оборванные связи, волочащиеся по земле обрывки нитей, и из-за этого каждый был по-своему свободен и стеснен в проявлении доверия и привязанности. Но им, в отличие от многих, повезло встретить друг друга в нужный момент.       — А Юнги? С его семьёй что?       — Ты разве не знаешь? Ты ведь общаешься с ним намного ближе, чем с нами, — он посмотрел на него исподлобья, упершись руками в край древесины.       — Я не спрашивал его, — лезть в душу Юнги без спроса он не хотел.       — Ясно. А он, видать, молчит, как партизан, — достав сигарету из лежащей рядом пачки, он прикурил, смотря сквозь предметы перед собой. — Ну, это не секрет. Только лучше не ставь эту пластинку первым, хорошо?       Он кивнул в знак согласия. Хосок придвинул к себе стул, повернул спинкой к себе и сел на него, положив предплечья на древесную гладкую перекладину.       — Он, как ты понял, тоже не ладит с семьей. От слова совсем. У него, в отличие от Чжи, только родители. Мать у него больна, — он повертел ладонью у виска, — а отец играть любил. Ставлю почку, что и сейчас любит, если, конечно, до сих пор жив. Эта страсть взяла его ещё тогда, когда Юнги в среднюю школу пошёл. Кредиторы: государственные и частные, ходили к ним как в свой дом родной — практически через день. Юнги пришлось рано найти работу, что нелегко, учитывая, что работодателям запрещено брать несовершеннолетних, но один такой нашёлся, пожалел его. Только толку от тех копеек было ровно никакого. Отец от постоянных проигрышей и угроз расправы ещё и пить начал.       Он потушил окурок о стенку пустой банки из-под спрайта, достал ещё одну сигарету. Кто-то проехал мимо опущенных роллет на велосипеде, дергая звонок. Хосок выпустил дым, а он сел на нечто, напоминающее в прошлом не то стул, не то смутную пародию на него.       — Понятное дело, вечно так продолжаться не могло, — продолжил Хосок, жестикулируя. — Однажды его папаша кому-то крупно задолжал. Кстати, они ближайшие коллеги того говнюка, Донгона, чтоб его. Так вот, — вернулся он к главной теме, — те милейшие люди на его обычные словечки не поддались. И раздирающая история его жизни с чокнутой женой и единственным сыном не прокатила. Они ему тогда сказали (со слов Юнги): либо плати, либо в бетон. А папаша был не промах, взял и свалил в Китай. Страна большая, своих хрен найдёшь, не то что какого-то там иммигранта. Так что Юнги пришлось выплачивать долг. Не знаю, как ему удалось это сделать, но осталось ему выплатить около тридцати миллионов и на том бы всё закончилось, но явился батя, — струя дыма взметнулась к потолку, Хосок перевёл дыхание. — На удивление, оставшаяся сумма была выплачена им же. После этого пошли в ход извинения и клятвы, что он завязал, и они отныне заживут как счастливая нормальная семья. Юнги, добрая душа, естественно поверил и простил, а меньше, чем через полгода папаша взял охуительный кредит у неправильных людей, чтобы выплатить несколько проигрышей. Госпожа удача неудачникам не кланяется. Думаю, куплет песенки тебе уже знаком.       — С ним что-то случилось? — он затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово, но подспудно знал, что ему ответят.       — Не с ним, — Хосок струсил пепел и тяжело посмотрел на него, будто на его месте сидит другой, виновник, — с Юнги. Он смылся, повесив все на своего сына. У Юнги не было и шанса оплатить какие бы то ни было курсы, поступить в университет, даже в захудалый колледж, найти приличную работу. Он продал ту развалину, где жил, продал мебель и перебрался к Чжихён и по сей день успевает выплачивать только проценты.       — Но как так?! —возмущенно воскликнул он, горячая кровь злости ударила в лицо. — Ведь не он брал все эти деньги! Почему он должен платить за своего отца?       — Несправедливость — второе название мира, где мы живём. И сбежать отсюда никак нельзя.       Он поник, согнув плечи. Глядя себе под ноги, он теперь явственно видел границы клетки, окружающие Юнги со всех сторон. Куда от неё деться, как улететь? Из-за такой мелочи, выдуманной детали, не стоящей ничего, если рухнут банки, если вся система свалится грудой камней и будет служить не более чем памятником жадности и служению несуществующему, воздуху иллюзий, — кто-то должен страдать, вместо того, чтобы жить. Бестолковость этой схемы, придуманной людьми, приводила его в бессильную ярость, в праведный бесплодный гнев. Он вдруг вспомнил один из первых вечеров, когда они остались одни на крыше, и как Юнги озвучил свое желание, для исполнения которого нужно было одно — всего лишь сбежать. Далеко за край. Но платить пришлось бы свободой друзей, которые несли бы ответ за его побег перед тем, кто хотел получить свои деньги.       Он с отвращением думал над той властью, связывающую миллионы людей, ограничивающую выбор целей, приземляя мечты. Склоняя и склоняя к земле, крепче держа за шею. И ему вдруг стало их нестерпимо жаль. Может, им необходим этот поводок. Контроль, который безропотно принимают все, за исключением нескольких безумцев, изредка напоминающих, как шаток пьедестал нового идола и как объёмен вокруг мир. Но сверкающая монета притягательна тем, что выстраивает безопасные стены и наделяет плоскостью этот самый мир, в котором можно не опасаться, что на закате в тебя воткнут копье или ты станешь добычей свирепого хищника. Но как бы сверкание не слепило глаза, не рисовало перспективы обузданной природы человека, и что можно из неё извлечь, — белые блики скрывали под собой осколок обыкновенного стекла.       Хосок хлопнул его по плечу, возвращая к работе. Они закончили со всем только к вечеру. Он иногда приносил им с Хосоком кофе и несколько бутербродов, обходя разговор о Чжихён. Он видел, что Хосок медлит с тем, чтобы вернуться в бар, тщательно раскладывает инструменты и внутренне сетует, что Шарлотта в последнее время не требует к себе внимания. Но мастерскую пришлось оставить. И когда они вошли, по дороге встретив Юнги, то столкнулись с Чжихён, спускающейся с лестницы. В платье до колен, с уложенными волосами и лёгким макияжем, она, придерживая небольшую сумочку, остановилась перед ними. Он удивленно посмотрел на её преображение: Чжихён, вывивши один образ, скрыла за ним остальные, настоящие, оставаясь при этом самой собой.       — Ты куда-то идёшь? — спросил Юнги.       — Да, — она завела за ухо прядь, — согласилась пойти на свидание. Ужинайте без меня. — И не сказав больше ни слова, ушла.       Ему не было нужды смотреть на Хосока, чтобы понять, как подействовали на него её слова. Юнги приобщился к нему, и все трое побрели наверх.       За столом Хосок непрестанно курил, прикладываясь иногда к ободку жестяной банки с пивом. Приготовленная еда стояла как декор, потому что никто толком ничего не поел, но убирать хотелось и того меньше. Юнги отобрал пачку сигарет, которую Хосок начал распечатывать, и отправил полетом на холодильник.       — Надеюсь, мне не придётся говорить "ну я же говорил"?       — Юнги, — устало, просяще, проговорил Хосок, откинувшись на стуле.       — Ты извинился?       — Да, — он отрешенно посмотрел в окно.       — Тогда почему она ушла?       Хосок поначалу ничего не отвечал. Его руки безвольно висели вдоль тела. Он являл собой сожаление и потерю.       — Потому что я — идиот.       На том допрос и кончился.       В последующие несколько дней всё повторилось. Чжихён уходила по вечерам, а они приближались к конечной стадии обновления бара, сбрасывая с него десятилетия и одновременно оставляя при нем ход замершего времени. Хосок молчал, упорно трудясь и играя в немоту с Чжихён. Когда Юнги примыкал к их слаженной компании, засучивая рукава, то вытягивал друга из чащи мыслей на залитую солнцем прогалину, выуживая шутку, подкол, вынуждая того смеяться или парировать. Так Юнги сам однажды стал предметом разговора, когда они набрасывали на стены новые одеяния: никаких красок, панелей или обшивки деревом. Чжихён остановилась на зазубренном декоративном камне, отражающий графитом свет.       — Чья была идея повести Чимина в клуб?       — Юсона, кого же ещё, — ответил Хосок, снимая защитное покрытие с того, что однажды лежало перед ним сухим и безликим деревом, а сейчас преобразилось в попугая — величественного, с гордо расправленными крыльями и разинутым клювом, — вытисненного горячим металлом на древесном камне.       Юнги держал в руках чашку с горячим кофе, а он сидел, свесив ноги со сцены.       — Порой мне кажется, что он скоро прохожих начнёт затаскивать в этот клуб, отдавая предпочтение школьникам.       — Да ладно тебе. Он печется об этой нише образования для молодых.       — Потому что сам начинал с двоек? — угрюмо кинул Юнги.       Хосок повернулся к нему с несорвавшимся с губ смехом.       — Что, до сих пор не можешь его простить за тот случай?       — Даже не начинай, — предупредительно посмотрел он на него.       — А что случилось?       — О, а вот и маслице в огонь пожаловало! — просияв, воскликнул Хосок, смотря на Юнги.       — Ничего не случилось, — опущенные уголки губ свидетельствовали о том, что эпизод был не очень приятным.       — Сейчас расскажу.       — И это будет самый короткий рассказ в твоей жизни.       Но его уже не слушали. Хосок, воодушевившись, тянул поближе к нему стул под смирившимся усталым взглядом Юнги, знающего, что того уже не остановить. Хлопнув в ладоши, он начал:       — Дело было неприлично давно…       Юнги останавливал, перебивал его, корректируя достоверность фактов и уменьшая яркость воображения Хосока. Они тогда только познакомились, и Хосок с Юсоном в один из дней взяли на себя обязанность развеять его мрачное настроение, потянув за руки в злосчастный клуб с сомнительной репутацией. Сама вывеска и убранство того времени только подчеркивала налёт отсутствия нравственности. Юнги сидел в окружении девушек, не проявляя никакого интереса и инициативы. Он чуть ли не засыпал, а если его вдруг тревожили — не скрывая неудовольствия, отсаживался к краю, отстраненно скуривая сигареты. Тогда они не поняли, что дело отнюдь не в стеснительности или в привлекательности девушек, поэтому Юсон решил пойти на крайние меры. Через вечер они собрались у Юсона дома: три спальни, гостиная, смежная с кухней, небольшой сад и пёс. Когда Юнги выпил, расслабился и решил принять приглашение переночевать в незнакомом доме, его отвели в одну из комнат, куда Юсон предварительно завёл одну из девушек, больше всех симпатизирующую Юнги накануне весь вечер. И закрыл. Ручка двери, когда Юнги понял, что стал жертвой коварного Юсона, естественно, начала исступленно дергаться, послышалась тарабарщина руками и угрозы, а затем наступила тишина, в которой зазвучали приглашающие нежные нотки. Юсон, довольный собой, вернулся к Хосоку в гостиную отпраздновать начало своего пути как наставника. Но, как оказалось, Юнги сбежал через окно, так как девушка проявляла небывалую настойчивость и силу, приведя того в ужас. После этого случая Юсона не принимали целых три месяца в клубе, за которые он ни словом не перебросился с Юнги, чувствуя себя оскорбленным и задетым за живое. Когда два и два были сложены, Юсон пообещал подыскать ему заведение с противоположной тематикой, но зайти туда с ним отказался и страшно обиделся, когда Юнги бросил ему "а как же пример старшего брата?"       — Мне вот интересно, с каким лицом ты вылезал из окна? — смеясь, словно это случилось вчера, спросил Хосок.       — Не помню, зеркальца при мне не было, – не разделяя его веселья, сказал Юнги. — Она чуть джинсы с меня не содрала.       И от услышанного Хосок залился новой порцией хохота. У него тоже не получалось скрыть предательский смех. Такой Юнги, да ещё в такой ситуации виделся ему удивительно незнакомо и комично.       В таком неспешном новом ритме прошло несколько дней. До момента возникновения на пороге нового парня Чжихён, Джинсока, приглашенного ею на осмотр нового облачения бара и, конечно же, чтобы познакомить их друг с другом. Вот тогда и была поставлена одна из финальных точек. Резко, быстро, срезая двумя остриями последнее препятствие.       Они как раз возвращали душу бара на законные полки, прибирая сцену и протирая от пыли столы. Все трое прекратили свое занятие, смотря на незнакомца, бесцеремонно вышагивающего вдоль пространства, засунув руки в карманы. Он переменно кивал головой на изменения с видом знатока, чьё неодобрение могло по щелчку пальцев превратить всё обратно в детали и груды мусора. Хосок оставил свою работу, взял из ящика на полу бутылку виски и плеснул в стакан. Юнги сидел на барном стуле, поставив ногу на подножку, и внимательно следил за происходящим. Джинсок вёл себя при Чжихён как порядочный, в чем-то даже скромный, человек, но стоило ей уйти, как что-то в нём надломилось и осыпалось под маской вежливости и обаяния.       Он повернулся к ним, сел за стол, на котором стоял стакан Хосока, и обвел всех взглядом тщательно скрываемой неприязни. У него было удачное привлекательное лицо, за которым мог прятаться кто угодно, и только лисьи глаза выдавали его с головой.       — Значит, вы действительно живёте здесь вчетвером? Вам не тесно? — он сел за столик Хосока.       — Хочешь быть пятым? — не глядя на него, небрежно спросил Хосок.       Джинсок деланным смехом отрывисто рассмеялся.       — Это ведь не очень-то выгодно. Да и никакого личного пространства нет.       Он пустился в далекие от его понимания термины из раздела бизнеса и экономики, но отчётливое звучание пренебрежения в голосе, неприкрытые насмешки в сторону Хосока, не уловить было невозможно. Хосок стойко сдерживал словесные нападки, что приводило его и Юнги в изумление, и молчал там, где при обычных обстоятельствах на один из стульев стало бы меньше. Нагрянувший к ним неприятель откуда-то прознал о Хосоке и, вероятно, для него не было секретом, что тот питает недвусмысленные чувства к Чжихён, и теперь он всячески хотел что-то для себя проверить, подвести с соперником черту, вывести того из себя.       — Как долго ты знаком с Чжихён? — пришёл на выручку другу Юнги.       — Около полугода.       — Странно, что ты раньше к нам не заглядывал, — Юнги прикурил, следя поверх огонька зажигалки за Джинсоком.       — Мне тоже показалось это странным, но теперь я понял, что к чему. С такой командой, как у вас, не каждый справится.       — Верно, — осклабился Хосок. — Мы, так сказать, её надёжный радар на личностей с дурным характером.       — Странно, что такой, как ты судит других, — он, изогнув тонкую бровь, посмотрел на Хосока снизу-вверх.       — Такой, как я? — деланный спокойный голос не мог смягчить искр враждебности, сыплющихся из его глаз.       — Я планирую увести её из этого захолустья, — поправляя лацканы пиджака, Джинсок держался уверенно, несмотря на то, что его готовы были освежевать в любой момент осколком стакана. — Надеюсь, что она будет стоить тех усилий, которые я намерен в неё вложить. Так что вы, если желаете для неё лучшего, должны уступить.       Они смотрели на него в гробовой тишине, осмысливая не столько сказанные им слова, сколько наглость, обескураживающую самоуверенность, что их сопровождали.       — Чё ты, блять, сказал? — Хосок, опуская внутренние рычаги самоконтроля один за другим, вцепился в него немигающим взглядом.       Юнги дал знак пальцами, чтобы он оставался на месте, опустив ногу на пол. Гость усмехнулся, и воззрился на нависающего над ним соперника с видом убежденным, что его персона неприкосновенна.       — Неужели ты тупее, чем я себе представлял?       — Лучшее, что я смогу сделать для неё, это пробить твоей головой новое отверстие под окно.       — Да, парень, так и поступают взрослые умные люди, — язвительно отозвался он. Скрестив пальцы на животе, он продолжил: — Таких кисок, как Чжи, встретишь не часто: ум и красота в одном флаконе. Если, конечно, опустить факт о возрасте. Ты не сумел использовать свой шанс, так дай другим себя попробовать. Я о ней точно смогу позаботиться. К тому же...       Договорить он не успел. Чаша терпения Хосока переполнилась, и окончание фразы так и осталось всего лишь мыслью в округлившихся от запоздалого понимания глазах. Хосок молниеносным движением схватил Джинсока за уложенные волосы и резко впечатал его лицом в стол. Послышался знакомый неприятный хруст. Юнги не успел сориентироваться, и только встал, чтобы в случае чего остановить смертоубийство. В его руках завис стакан, рот открылся, а Хосок, наслаждаясь тем, что не нужно себя больше сдерживать, несильно опускал голову Джинсока на каждом слове:       — Ты. Сейчас. Свалишь. На хуй, — он поднял окровавленное лицо и посмотрел в него, обращаясь притворно любезным тоном: — И если хоть раз напомнишь о своём существовании, то последнее, что ты увидишь, будет водопад из бетона. Ты понял?       Джинсок, брызжа кровью, струйками стекающей ему на губы из носа, сдавленно проговорил:       — Ты об этом пожалеешь…       — Ответ неправильный.       Ещё одно столкновение с поверхностью стола, и снова тот же вопрос. Понадобилось дополнительный удар и замечание о том, что восстановление лица нынче бьёт по кошельку, чтобы сломить чужое упрямство.       — Ну?       — Понял... Отпусти...       — Мы люди воспитанные, так что я тебя даже провожу.       Не отпуская его, вцепившись крепче в волосы, Хосок потащил к выходу нахального гостя, в котором ничего от прежнего высокомерия не осталось, и вытолкнул на улицу, громко хлопнув за ним дверью.       — Чокнутый! — воскликнул Юнги. — А если он в полицию пойдёт?       — Если не хочет дышать задницей, не пойдет.       На лестнице послышались шаги Чжихён. Когда она спустилась, перед ней предстали отсутствие её гостя, окровавленный стол и шумно дышащий Хосок, не сумевший расправиться с Джинсоком по всей справедливости, которую требовало его сердце.       — Где Джинсок? — прямо посмотрела она на Хосока.       — Значит так, — понизив голос, начал он, проигнорировав её вопрос, — либо ты сейчас идёшь со мной в кино и больше никакой ублюдок сюда не сунется, либо я ухожу. Навсегда.       Обрушившаяся за этим тишина пригвоздила их тела к месту. Долгие секунды Чжихён и Хосок смотрели друг на друга, пока они, замершие в ожидании, боялись услышать ответ. Он чувствовал, как у него бьётся пульс на виске и как вспотели ладони. Чем дольше затягивалось молчание, тем красочнее он рисовал в своём мозгу картины, где все они провожают Хосока с чемоданом за дверь, где он шагает по мастерской с голыми стенами и без Шарлотты, где старый диван съезжает по лестнице навстречу новой жизни под небом. Хосок был решителен, это видели все, что лишь утверждало его стойкое намерение уйти.       Чжихён, разрезав молчание, наконец, произнесла:       — Захвачу пальто.       За те краткие минуты, пока её не было, Хосок выдохнул и обессилено повалился на стул, отпуская напряжение. Он провел ладонями по волосам, приглаживая их, и обвел помещение взглядом человека, который в критический момент сумел найти нужное положение шеста и чудом добрался до выступа крыши.       — Это было близко, — выдохнул Хосок.       — Охренеть как близко, — подтвердил Юнги, волнение которого было не меньше, чем у друга. — Сделай одолжение — покончи на сегодня с любой инициативой, ладно?       Хосок криво улыбнулся, вероятно, сам поражаясь своей смелости и ниспосланной удачи. Когда он уходил, прикрывая дверь за Чжихён, то растаявшие было твердость и непреклонность, тут же расправили ему плечи. Они проводили их взглядом через не зашторенное окно и вернулись к работе, обсуждая случившуюся перемену и следовавшие за ней изменения.       Из-за выпавшей стороны монетки ему пришлось оттирать до блеска злосчастный стол, на который он впредь не сможет смотреть без сопроводительной звуковой записи столкновения хлюпающего кровавого носа об гладкое дерево. Передернув плечами от отвращения, он кинул тряпку в окрашенную красным воду в миске, и, чтобы отвлечься, настойчиво вовлек Юнги в разговор.       Как Хосок и предсказывал — никто не обратился в полицию. Чжихён, когда Джинсок заставил её оплатить лечение в больнице, дала несколько сочных подзатыльников виновнику, однако, так и не зная точной причины проявления подобного насилия с его стороны, этим и ограничилась. Она не посветила их в детали, почему отношения с Джинсоком прекратились раз и навсегда, однако, новость об этом, объявленная за ужином, вызвала у Юнги порыв зааплодировать.       Каждый из них сомневался в её решении, так как думали, что она не бросилась вслед за Джинсоком и не дала пощёчину Хосоку просто потому, что последним дорожила больше и страх потерять его оказался сильнее, чем потерять отношения, чью утрату можно было восполнить и вернуть. В тот момент её чувства прояснились, стали понятными и выразительными: она ошибочно принимала легкую поверхностную влюбленность за неподдельную любовь, чья мощь и непоколебимость обязательно в будущем прорастет до самых небес, что нужно только немного подождать.       Избавилась она от последней дилеммы, терзающую её всякий раз в обществе Хосока, увидев, как повел себя с ней Джинсок, когда она заявилась к нему домой. Ей стало тошно и противно, и гнев, поднимающийся из самых глубин, был остановлен тянущимся навстречу горячим слоем смолы отвращения. В тот день она вернулась, избавившись окончательно от чувства вины, и вела себя с Хосоком доброжелательнее обычного. В слух она, естественно, не сказала ему, что поддерживает и одобряет его поступок, но втайне не могла сдержать улыбки.       В размеренный такт привычной жизни включился новый пока не разыгрываемый пассаж. Несмотря на то, что Чжихён и Хосок лишь начали закладывать фундамент непривычных для них отношений, и что ему и Юнги приходится привыкать к необычному строю в собственных. Хотя в сущности мало что подверглось изменениям. Потому что этот как раз ему предстояло внести кое-какие поправки.       Он возвращался домой, когда окружающее покрылось освещаемой подрагивающей тьмой. В воздухе витало морозное обещание чуда, странное предчувствие, щекоткой поднимающееся к горлу. В его руках была коробка из ближайшей к ним кондитерской, перевязанная белой лентой. Близился день рождения Чжихён, поэтому Хосок и Юнги, придерживаясь конспирации, деля энтузиазм с боязнью провала, воплощали выписанный ими на листке план действий. Совещание проводилось непосредственно в гараже и при закрытых дверях.       Нос и щеки покалывал холод. Защищаясь шарфом Юнги, пряча им половину лица, он, щурясь от встречи с ветром, шёл домой, к крепости Хосока, оставляя на тонком белом ковре следы. Почти придя в пункт назначения, он увидел неподалеку от фасада здания человека, стоящего под фонарным столбом и переменно приставляющего к губам руку с сигаретой. Он заметил, что взгляд незнакомца направлен на парадную дверь бара, на его яркие лампочки, озаряющие гордую посадку головы попугая и надпись ʺоткрытоʺ. Он бы не придал этому значения, если бы встреча оказалась единичной, но человек появлялся уже третий раз. Сначала он думал, что это Джинсок ищет возможности отомстить, но подойдя ближе, — удалось ему это по чистой случайности — он увидел, что между ними общее разве что рост. Завидев его приближение, незнакомец бросил окурок на асфальт и, подняв воротник куртки, вжав голову в плечи, стремительно ушел прочь. Он постоял какое-то время, посмотрел на пустующее место, где недавно стоял мужчина, на тлеющий огонек его не затушенной сигареты, и обогнул дом. Пора рассказать остальным. Совпадением это быть не могло.       Внутри он обнаружил Юнги, склонившегося над прямоугольной лентой бумаги, чьи концы свисали по бокам стола, где раньше лежало дерево. Шарлотта стояла рядом, заботливо накрытая. Повсюду стояли коробки с обязательным арсеналом для вечеринки, газовый баллон прислонился к стене — подальше от Шарлотты и их ног, под потолком висели упущенные Хосоком надутые разноцветные шары. Он поставил коробку с пирожными на журнальный столик, заставленный пустыми чашками из-под кофе.       — Успел? — не поднимая головы, спросил Юнги.       — Чудом. До закрытия оставалось пара минут, но девушка сжалилась надо мной, — он снял шарф, бросил верхнюю одежду на покосившийся диван.       — Она бы никогда не простила себе, упустив такой шанс, — утвердительно сказал Юнги, прополоскав кисточку в одноразовом стаканчике.       — Как успехи?       Он подошёл ближе, рассматривая проделанную за его отсутствие работу: пухлые буквы приобрели яркий высохший цвет, а марширующая череда маленьких карикатурных Чжихён под ними — от младенца до наступившего возраста — перестала быть пустующими впадинами в границах серого карандаша. Художником выступил Хосок, а Юнги раскрашивал. Вот Чжихён с игрушкой, — настороженный взгляд, палец у рта, затем Чжихён-школьница, — непосредственность в улыбке, едва уловимая лукавость во взгляде. И так до последней, каждая со своей эмоцией, со своим цветом. Последнюю Чжихён Хосок хотел передать в образе старушки или с огнём за спиной, но остановился на том, что изобразил её утреннюю: в пижаме, с всклокоченными волосами, делающую несколько дел одновременно — зажав телефон между ухом и плечом, курить, крася ногти на ногах. Эта ему нравилась больше всех. Юнги воздушными мазками придавал каждой из них объём.       — Хосок наверху? — он встал рядом, следя за движением кисти.       — Да, — Юнги посмотрел на него и протянул кисточку: — Хочешь попробовать?       — Нет, — руки подняты перед собой, уголки губ подрагивают в нервной улыбке. — Представляешь, как он расстроится, если придётся потом все переделывать?       — Давай, — он вложил её ему в руку. — Если что скажем, что у него тут мыши завелись и перевернули краску. От правды не далеко.       Он почувствовал между пальцев твердость корпуса, гладкость. Медленно, точно ему вручили скальпель и приказали оперировать, он склонился и аккуратно, стараясь не выходить за рамки карандаша, провел плавную линию вдоль волос, ощутив детский восторг от сделанного им преображения.       — Не опускай ладонь, — следил за ним Юнги.       Юнги показывал ему как лучше управлять кисточкой, сколько краски наносить, и при этом не забывал хвалить, хотя без ошибки и не обошлось. Капля фиолетовой краски, набухнув на кончике, упала и расползлась кляксой по ногам Чжи-подростка.       — О нет, — горло перехватило, взгляд гипнотизировал свою оплошность, представляя глаза Хосока, который вернётся и увидит, что он наделал.       — Не парься, — успокоил его Юнги. — Мы ей сейчас платье приделаем.       Он повернул к нему голову. Юнги стоял полубоком, прислонившись бедром к столу и смотрел на него, скрестив руки на груди, как учитель. Взгляд скользнул к губам и вернулся. Юнги заметил. Ухмылка тронула лицо.       — Только, — добавил он, — что мне будет за сохранение тайны?       — А что хочешь?       — Как насчёт поцелуя?       Он покраснел, что позабавило Юнги.       — Здесь? — он обвел комнату взглядом.       — А что тебя смущает?       — Ну, — запнулся он, не найдя весомых аргументов, кроме того, что здесь по большей части обитель Хосока и проявлять в ней чувства было что-то близкое к мелкому преступлению или осквернению достигнутой Хосоком гармонии в вещах.       Юнги ждать не стал. Привлёк его к себе и забрал требуемое. Кисточка так и зависла над плакатом, обещая скинуть ещё несколько ярких бомб. Он закрыл глаза. Юнги не спешил его отпускать, держа пальцами за свитер. Влажные губы щекотали его, согревали. Он чувствовал лёгкое покалывание в губах, опрокинутый жар, разливающийся постепенно внизу живота.       Они не сразу уловили, как дверь со скрипом отворилась, сосредоточившись на более важном деле, и прежде чем они успели отстраниться друг от друга, Хосок переступил порог размашистым шагом.       — Народ, беда! Там Чжи... — он осекся. Остановился. Рот оставался приоткрытым, словно слова продолжали себе литься, беззвучно. Он наставил на них указательный палец, недоверчиво посмотрел, выгнув бровь, как если бы они сказали ему, что обменяли Шарлотту на печенье, а ему пришлось бы потратить на принятие новости несколько дней. Стоя на этом же месте.       Вдалеке за открытой дверью, пускающую не только холод, но и звуки, послышались шаги. Он распахнутыми от шока глазами целился в пол, не веря, что подобное все-таки произошло. И причина была не в том, что они намеревались хранить свой секрет вечно, а в том, что о них узнали таким образом.       — Так... — направил он уже два пальца на них, — это обсудим потом. Сюда направляется Чжи. Хотя если вы продолжите, то она, думаю, и африканского слона здесь не заметит.       — Хоби, — сконфуженно начал Юнги.       — Цыц. У нас внештатная ситуация. Если она войдёт — устрой пожар, — и с этими словами он исчез.       Юнги с вымученным стоном хлопнул себя по лбу и согнулся над сохнущим плакатом, зондируя букву "Д", пока стыд покрывал его уши.       — Что будем делать? — пришёл он в себя первым.       — Ничего, — отрешенно ответили ему. Юнги заботило не столько то, что Хосок увидел их, а то, сколько шуточек ему придётся впредь выслушать.       — Я о Чжи.       — Просто выйдем навстречу. Одной ей здесь делать нечего.       Чжихён настораживала их скрытность, красноречивые взгляды, какими они обменивались за столом и участившиеся долгие посиделки в гараже. Поэтому она была намерена выяснить, что происходит, увидеть их логово, чтобы изгнать любые несформировавшиеся до конца подозрения.       Закрыв дверь, они с Юнги увидели, как Хосок держит её за плечи спиной к ним и на что-то указывает в небе. Чжихён сопротивлялась и только чтобы Хосок от неё отстал, сделала вид, сложив руки на груди, что видит ʺнечто феноменальноеʺ в черной выси.       — Не увиливай от темы! — громко сказала она. — Вы странно себя ведете. Засиживаетесь в этом гараже допоздна и ничего не говорите!       — Мы проводим чаепитие и занимаемся чтением, — невозмутимо ответил Юнги, пряча руки в карманы.       Чжихён сморщила в неверии носик.       — А что? Мы, по-твоему, для этого недостаточно хороши? — подхватил Хосок. — Или тебе завидно, что мы не пригласили тебя в наш сугубо мужской клуб?       Чжихён фыркнула.       — Не говори ерунды, — она дернула плечом. — Просто, когда вы так себя ведете — жди беды.       — Чжи, — Хосок приобнял её за плечи, — на самом деле, мы всегда себя так ведем.       Им удалось увести её от секретного объекта назад, домой. Чтобы отвлечь её, Хосок выудил из неубранных коробок на крыше чайный сервиз, где не доставало двух чашек, у одного блюдца была трещина, а у одной чашки откололось ушко, и, придерживаясь показного официоза, он организовал для неё чаепитие.       Горячий парок поднимался над окружностями чашек, а над столом поднимался смех. Янтарная прозрачность согревала изнутри. На улице поднимался ветер, капризно бросая в окно высохшие до хруста листья. Он обнимал маленькую чашку руками, чувствуя выступы её узора: причудливые красные маки, окруженные бутонами и стеблями. Слушая забавные истории Хосока и комментарии Юнги к ним, он вдруг вспомнил о странном незнакомце, и частица неугодного напоминания приглушила под потолком свет. Он на миг потерял улыбку, и, хотя Хосок тотчас вернул её обратно, до конца вечера она ему больше не казалась искренней и чистой. Слушая их исступленный смех, купаясь в свете и тепле, он, придвинув чашку ближе к себе, не отважился прогнать окружающее их сверкающее умиротворение.