15
2 января 2022 г., 21:30
Снег — тот же дождь, которому хочется задержаться подольше, узнать, подслушать, запомнить.
В кристаллических гранулах полнятся минувшие часы, дни, недели. Он прячет в себе потрепанные, заурядные, рутинные истории. С жадностью обреченного захватывает всё, что только можно. Тысячи отражений накладываются друг на друга в умирающем сне льда. Может, его память сохранится, преобразится во что-то сложное и неуловимое между небом и землей. А затем снова из пара в воду. Из воды в снег. Чтобы вновь лишь отражать происходящее в мироздании, безмолвно впитывать голоса с электрическим импульсом эмоций и спокойно наслаждаться сном, перед тем, как растаять, забыть и переродиться.
Луч холодного света, протиснувшись сквозь узкую полосу штор, косой паутинкой упал на лицо Юнги. Сон согревал его, оберегал. Юнги был далеко отсюда, в невидимых кроме него мирах. Отросшие волосы падали потемневшими прядями на закрытые глаза. Задумчивость, сокрытая от глаз других тревога, заглушенное эхо мыслей — их отсутствие разгладили, смягчили черты лица, сделали его невиннее и моложе.
Он давно проснулся. Смотрел на мирно спящего Юнги, заново рассматривая его лицо, точно за ночь в нём что-то могло поддаться изменениям. Он аккуратно, едва касаясь, убрал волосы, открывая обзор на гладкий лоб. Он знал, что смотреть вот так на того, кто в подобном состоянии уязвлен сильнее обычного — не очень-то хорошо и вежливо, но ничего не мог с собой поделать. Грудь Юнги поднималась и опускалась в такт его дыханию, мышцы были расслаблены, пальцы бездвижно покоились на подушке. Он посмотрел на эти пальцы, невольно покраснел от вечерних воспоминаний и заботливо натянул одеяло Юнги по шею, пряча с оголенным торсом и свое смущение. Выбравшись из постели, он надел затерявшуюся на полу пижамную футболку и на носочках вышел из комнаты. Их отношения рывками пробивались вперед: окаменев в одной точке под звук пропечатанных слов, они плавились от близости ветра и губ в другой.
Принимая душ, смотря на себя в зеркало, слушая свой голос, он чувствовал на себе прикосновения Юнги, их жар и контур. Выжженные изнутри, невидимые отметины покрывали его тело. И от знания того, что они под его кожей, ползут щекоткой воспоминания, он вздрагивал, краснел и ждал ещё одной такой ночи. Стыдясь за жадность, за желание, он лишь сильнее требовал у времени лишние секунды, часы, возможность.
Ещё одну возможность, ещё одну ночь, ещё одно прикосновение.
Он промокнул лицо полотенцем, взглянул на свое отражение и отвернулся. Двойник с взъерошенной копной мокрых волос и припухшими губами повторил за ним. Он повернулся спиной, осмотрел и ощупал, насколько хватало длины пальцев, лопатки. Сравнив то, что было в зеркале с ощущением в кончиках пальцев, спокойствия он так и не нашёл. Едва заметные сине-красные борозды после случая с падением то появлялись, то исчезали без какой-либо закономерности, вынуждая его задыхаться от паники и трястись в ужасе. То же самое касалось и линий на руках. Ему представлялось, что он песок на берегу — кто-то рисует на нем, выводит линии, штрихи, пунктиры, а затем стирает, смахивает, натравливает шумящие вдалеке волны, возвращая ему не тронутую первозданность. Склонив голову, он невидящим взглядом уставился на режущую глаза белизну раковины.
Пока облака проглатывали луну, он глотал свои стоны. Под насмешкой Юнги, его коротким снисходительным смехом, он прикладывал обе ладони ко рту, пытаясь держать контроль хотя бы над голосом, пока тело предательски повиновалось рукам Юнги, его рту. С каждым разом они заходили всё дальше, минуя границы, пересекая барьеры, останавливаясь в неопределенный миг, будто за ним скрывался обрыв, прыжок с которого не только отшвырнет их на исходную позицию, но и проделает между ними широкую и непреодолимую брешь.
Юнги что-то менял в нём. Своей близостью, дыханием у шеи, скольжением губ по коже, — в нём что-то трескалось, как в толще льда, пробивая тому новому Чимину, дремавшему где-то в глубине, путь к свободе. Его это не пугало. Он как будто наблюдал за собой со стороны. Видел в неверном свете абрис своей руки покрывавшую спину Юнги, свои пальцы, пробующие, узнающие изгибы, выступающие из равнин родинки, пальцы, проигрывающие произвольные пассажи на выступающих позвонках, неуловимую для ушей музыку, чьё звучание было сокрыто внутри, сжато легкими и защищено ребрами, он видел свою отклоняющуюся голову, приоткрытый рот и как через секунду-другую этот рот оставлял неровную дорожку розовых отметин, сползающую гроздьями с ключицы к торсу, и виденное им представало для него странным необъяснимым явлением, приближающее его к чему-то весомому и правдивому. Он терялся, забывался, растворялся в его тепле и голосе, чтобы в следующий миг обнаружить себя в отзвучавшем имени над ухом, в корпускулах жара, смешивающегося меж их тел, найти ориентир и забрать его с собой в безымянное пространство, полнящееся пьянящей свободой, отсутствием клетки и дверей. Сладкая щекотка подступала к горлу, предвкушение ещё не случившегося сводило низ живота, а в голове — ни единой мысли.
Когда это случилось в первый раз, он был растерян, в какой-то степени ошеломлён.
Они прятались от сна на крыше. Травили небо дымом и согревали дыханием. Слова лились, заполняли русла пустого воздуха между ними, захлебывались в смехе, и в какой-то момент они застопорились, повисли на корне языка да там и остались. Юнги притянул его к себе за руку. Он не сопротивлялся. Ждал. И границы стерлись. Смешались в соприкосновении их одежды, в отсутствии разделяющего шага, в закрытых глазах.
Парапет острым краем впивался ему в поясницу, зубчатость городских высоток целилась в спину, а ветер сжимал пальцы на оголенной шее. Его прижимали к себе, целовали, и влажные следы на коже были жарче любого огня, размыкающие оковы надменной зимы. Он вздрагивал от его рук под свитером, тянулся к нему, отвечая с удивлявшей его пылкостью. Тело перестало быть просто телом, оно наполнялось ручейками энергии, стекающими к низу, оно представало чем-то большим, нежели набором костей и мышц, чем-то существенным и ценным, оправдывающим свою несовершенность. Он отдался ощущениям, осторожной нежности, с какой его исследовали, сдержанному желанию, проскальзывающему в его рот и нехотя исчезающему на нижней губе. И тени былых подозрений развеялись вдалеке, и не было нужды в вопросах: он выбрал балансировать над острыми выступами скал вместо безопасной прогулки по тропам наблюдателя. Обменял незаметный безопасный спуск на стремительное невероятное падение.
Он чувствовал, как заполняется изнутри, как что-то ширится и ширится в нем. Знакомое теснение в штанах требовало действий, но каких — он не знал, лишь смутно догадывался о том, чего хочет, но не разрешал себе и близко задумываться об этом. Эту часть он обходил стороной, озадаченный её неконтролируемостью.
И вдруг, кульминация, к которой всё сводилось, внезапно обрушилась на него. Его пальцы сжали волосы Юнги на затылке, он запрокинул голову, открыл глаза — безликая чернота тянет за собой облака, равнодушно прячет звёзды, — и издал стон. В позвоночнике просквозила сладкая боль. Он дернулся несколько раз, прижимаясь к Юнги, обнимая его за шею, как спасительную опору, а затем всё закончилось. Вспышка обернулась штилем. И лишь тяжёлое дыхание, неуемная работа лёгких, напоминала о случившемся. Он облизнул пересохшие губы, сглотнул, но так и не отпустил его. Закрыв веки, он не спешил обдумывать то, что с ним происходило: истома накрыла его всего, он обмяк, и ему не хотелось лишний раз двигаться, производить ненужную в данный момент работу мышц. С его стороны было бы несправедливо и небрежно вот так стремительно возвращаться в мир материй. Грубо разрушать окутавшую их атмосферу в пределах их тел.
Юнги оставил напоследок след на его шее — невесомый и влажный, — и поднял голову. Посмотрев на него, он увидел едва уловимую улыбку, прячущую то, о чём Юнги думает. Жар дыхнул ему в лицо и он, не сумев выдержать его взгляд, отвел свой. Через пару секунд до него дошло, что что-то не так. Он почувствовал странный дискомфорт в области паха, опустил глаза и в бледном неверном свете заметил расползшееся серое пятно.
— Что... — стыд моментально хлестнул по щекам. Он переменно бледнел, краснел и в недоумении пытался понять, что произошло.
Юнги заметил его реакцию и её причину. Увидел панику в его мельтешащемся взгляде и сделал то единственное, что, по его мнению, было верным, — притянул его за шею одной рукой, запустил пальцы в волосы и взъерошил их. Уткнувшись лбом в плечо Юнги, стыд перерос в нечто большее, вынуждая его мысленно представить своё исчезновение, а над ухом — словно его мысли прочли — раздалось успокаивающее:
— Тшш, — Юнги приобнял его за плечи и продолжил гладить волосы.
— Прости. Я.. — он знал, что случившееся вышло за рамки, что оно вне досягаемости нормы.
— Всё нормально, — в тоне сквозила полуулыбка. Юнги, прижавшись своей щекой к его виску, сказал с лёгкой насмешкой, вгоняя его в ещё большую краску: — Только не говори, что это был твой первый раз.
— Прошу, молчи, — и ему захотелось провалится сквозь землю, а Юнги в ответ рассмеялся ему в волосы, вибрируя голосом над ухом, отчего он покрылся мурашками.
Они простояли так какое-то время. Его сердце от волнения и стыда гулко билось где-то посреди горла, и он не сразу почувствовал ветер, который, набравшись сил, разбил свои волны о них и направился дальше. Поежившись от внезапного воздушного потока, — а произошедший с ним конфуз лишь усилил восприимчивость к температуре, стремящейся к нулю и ниже, — он негромко обратился к Юнги:
— Холодно.
— Ещё бы, — сказал Юнги, подразумевая его испорченные штаны. — Пора возвращаться.
Юнги снял с себя пальто и накрыл им его плечи.
Когда это повторилось снова, а затем ещё и ещё, он был куда более смелее и настойчивее. С каждым разом понимая свои желания все отчетливее, позволяя им приобретать форму, настраивать голос в его ушах, он понемногу усмирял стыд, прогонял его, если требовалось, чтобы потом, уже наедине с собой, загнать его в уменьшающуюся после очередной наступившей ночи клетку. Потому что его ждал монстр куда страшнее и опаснее, и рос он пропорционально сжимающемуся стыду. Впрочем, он умело выскальзывал из его когтистых лап.
Вернувшись в комнату, он увидел проснувшегося Юнги, лениво потирающего глаз и приветствующего его лёгкой улыбкой.
— Проснулся? — он прикрыл за собой дверь.
— Они ещё спят?
— И крепко. У Хосока слюна по подбородку течёт.
Юнги беззвучно засмеялся.
— Иди сюда, — позвал он его к себе, похлопывая рукой по матрасу.
Он лёг рядом и закрыл глаза. Юнги коснулся его руки своей:
— Не вздумай засыпать, — сонно проговорил он. — Иначе я опять просплю на работу.
Его губы растянулись в извиняющуюся линию. Он бы не отказался поспать ещё. Без сновидений, без спазматических пробуждений, но теперь это было роскошью, оплатить которую он себе позволить не мог. Он провел пальцами по его длинным, остановился на внутренней стороне ладони, изучая на ощупь переплетение борозд. От щекотки, которую он выводил, Юнги сжал его руку. Он расслабился, подчинился и отступил, выждав послабление хватки, чтобы скользнуть ниже и переплести с ним пальцы.
— У нас с тобой сегодня ответственное задание, — Юнги повернул к нему голову, уткнувшись носом в плечо.
— Какое?
— Хосок спихнул всю подготовку к вечеринке на нас.
— А он что делать будет?
— Отведет Чжи в кино или бог знает куда ещё, — пробормотал Юнги.
— Выходит, у нас пара часов на все про все?
— Пара? — он посмотрел на него, приоткрыв один глаз.
— Я сегодня подрабатываю переводчиком.
Юнги вымученно выдохнул, прислонившись к нему лбом. Ветерок дыхания скользнул вдоль руки.
— Они делят с ними бизнес дольше, чем знакомы со своей бабулей. Давно могли бы уже сами выучить их язык, — и через секунду, будто вспомнив о чем-то важном: — Он же не планирует потащить тебя снова в клуб?
— Думаю, после увиденного вчера, в этом нет смысла.
— Ты недостаточно хорошо его знаешь, — Юнги привстал, опираясь на локоть, и взглянул ему в лицо с невиданной ранее им тенью в глазах: — Если Юсон увяжется за вами, тащи Хоби обратно к машине. Под угрозой разбить её, понял?
Он, не удержавшись от его серьёзного не к месту тона, хохотнул в кулак.
— С чего вдруг? — а затем, увидев, что Юнги смотрит на него почти не моргая, не разделяя его смеха, он допустил смелую мысль, но тут же заменил её другой: — Я приведу его вовремя.
— Я не об этом, — Юнги все так же продолжал зондировать его взглядом.
С минуту они глядели друг на друга.
— Ты, — он сглотнул, на грудь высыпали горячие угли, — меня ревнуешь?
— Поверь, там есть очень умелые девушки, способные без труда наставить тебя на путь истинный, — он смахнул кончиками пальцев волосы с его лба.
— Ты опять? — насупился он.
— Я лишь не исключаю возможные варианты, — видя, что его это не смягчило, Юнги пошёл на попятную: — Ладно, не злись, — палец замер между бровей как печать, — иди лучше разбуди Хосока, пока я буду в ванной.
Чжихён хмуро взирала на них через стол, поочередно останавливаясь на каждом. Отпечаток подушки на правой щеке ещё не сошел, а сонная припухлость лица делала её до милого безобидной и в чем-то забавной, что шло в разрез её желаниям. Они вяло перебирали палочками еду в тарелках, старательно игнорируя пронизывающий в ожидании подношений взгляд и незримую вокруг неё ауру, покрывающую сумраком негодования стол.
— Ну, и? — не выдержала она, нетерпеливо постукивая палочками о край тарелки.
— Что? — с набитым ртом спросил Хосок.
— Вы забыли, какое сегодня число?
— День рождение Сэджона Великого? — предположил Юнги.
— Празднование освобождения от Японии? — не отставал Хосок.
— Бестолочь, он в сентябре.
— Вы вообще корейцы? — она взглянула на них с гримасой осуждения.
— А! — просияв озарением, воскликнул Хосок и повернулся к ней: — Сегодня День рождения Будды!
— Придурок! — она хлопнула пачкой сигарет его по лбу и фыркнула. — Поверить не могу! Вы забыли!
— Ничего мы не забыли, — посмеиваясь на её бурную реакцию, сказал Юнги.
— Тогда почему вы все утро молчите?! — не унималась она.
— Потому что, — обратился к ней Хосок в своей любимой снисходительно-насмешливой манере и задабривающим голосом, будто она капризный ребёнок, — ты родилась после захода солнца, а поздравлять заранее нехорошо. Или тебе так не терпится примерить новые морщины?
В ответ ему снова опустили на лоб помятую пачку сигарет, с куда большей силой, чем прежде. Но несмотря на озвученную Хосоком запретную тему, его предложение пойти в кино — не без поджатия губ и долгой паузы — все же приняли.
О повторной его вылазке к китайцам они ей ничего не сказали. Не в такой день. Поэтому, чтобы поддержать её всевозрастающее настроение и сохранить его таким до их возвращения, Хосок всячески уводил её от опасных для него тем, напоминая ей, каким прекрасным и удивительным бывает мир за окном, зачитывая в подтверждение своих слов сжатые колонки новостей из Интернета. Когда пришло время отставить чашку и покинуть гостиную, Хосок мимоходом обронил что-то о том, что без рук младшего ему сегодня никак не обойтись и что кто-то должен подкатывать колеса к машинам в мастерской, чтобы в этом месяце им не достались крошки со стола вместо полноценного хлеба, но Чжихён, к неудовольствию Хосока, развила эту мысль дальше и увела его вниз, упрочняя на каждой ступеньке обещание, что с ним случится, если он вдруг вздумает увлечь его в незаконную работенку. Он и Юнги остались одни. И хотя доносившийся снизу голос Хосока поторапливал их, быстрее скорость их движений от этого не стала. Юнги зашнуровывал ботинки, пока он боролся со свитером, натягивая его поверх рубашки. От усилий он слегка раскраснелся, а волосы снова превратились в неподвластную никакой расческе запутанную копну. Юнги как мог привел её в порядок. И от невесомых порханий рук над его волосами ему показалось, что об их отношениях только что узнал весь мир, что все знают, пока они пребывают за мнимой завесой личной жизни. Но ничего страшного в этом он не нашел. Не в том, что тысячи глаз прикованы к ним, а в причине, почему они вытаращили их. Есть тайны, глаза которым необходимы, в отличие от их, обыденной и простой. Скрытность Юнги он не разделял и даже ощущал по этому поводу лёгкий оттенок стыдливости и обиды за себя: он так несуразен и стран, чтобы прятать его в тень при любом риске наткнуться на свет?
Уже почти выйдя за порог, Юнги неожиданно его вернул, потянув за рукав. Он повернулся к нему, и чужие губы тут же накрыли его, тёплая сухая ладонь коснулась щеки. Он, закрыв глаза, сжал свитер на груди Юнги, привлекая к себе. Поцелуй длился недолго, но достаточно для того, чтобы вывести Хосока на второй заход угроз.
— Нужно идти, или эта иерихонская труба поднимется сюда сама, — отстранившись от него, прошептал Юнги, словно Хосок мог его услышать.
Однако в противовес словам он оставил на нем ещё несколько коротких поцелуев. За пределами комнаты, совместной частности, они не могли себе позволить проявлять чувства. Юнги не мог. Поэтому он, когда те двое уходили вперед, как сейчас, урывал несколько свободных минут, оставляя о себе память на его губах, запуская отсчёт времени до вечера.
Чжихён приводила бар в порядок. Табличка до сих пор висела стороной "открыто" к поблескивающим от падающего на них света столам. После принудительного обновления помещения посетителей не стало больше, но, по крайней мере, их не стало и меньше. В последние дни концентрацию клиентов разбавили молодые люди, заходившие по рекомендации от своих приятелей, ранее подрабатывающих у Чжи, пока им не пришлось затянуть пояса потуже.
Они попрощались с ней. Он пообещал ей вернуться как можно быстрее, чтобы помочь, на что она улыбнулась, и сказала, что присматривать за Хосоком будет куда лучшей помощью.
Хосок недовольно тарабанил пальцами по рулю, в осуждающем молчании следя, как они рассаживаются по своим местам.
— Прости, Хосок, — извинился он за двоих, пристегивая ремень безопасности.
— В следующий раз будете подпирать бампер на картонке, — щелкнул он языком и повернул ключ зажигания.
Машина плавно выехала на дорогу. Какое-то время они ехали в гудящей и тикающей тишине. Хосок периодически поглядывал в зеркало дальнего вида на Юнги, рассматривающего пейзаж, подперев подбородок рукой и не замечающего никого вокруг. Он, приметив его короткие щелканья тумблером внимания, приготовился к словесным выпадам в их сторону, и Хосок не заставил их долго ждать.
— Ну, так что? — держа одной рукой руль, начал он, посматривая на друга. — Вы типа вместе?
Он сжался от неловкости, притворившись, что его здесь нет.
— Не типа, а вместе, — не отвлекаясь от созерцания вереницы зданий, поправил его Юнги.
— Давно?
— Нет.
Длинная пауза. Он почти что видел, как вокруг головы Хосока витают частицы мыслей, как они сталкиваются, становятся одним целым.
— Ага, — многозначительно изрек Хосок, что-то подытоживая под корочкой мозга. — Всё-таки совратил мальчишку.
— Не начинай.
— Надо было ему отдать диван, — укоризненное покачивание головой. — Когда два парня спят в обнимку — ничего хорошего не жди.
— Блять, — выдохнул Юнги, сдерживая растущее раздражение внутри.
— Я должен был это предвидеть.
— Не строй из себя стража нравственности. Ты не Папа Римский. Это все равно бы произошло.
— Ну теперь мы этого не узнаем.
— Чего ты так завёлся? — повышенным тоном спросил Юнги, нацелившись раздраженным взглядом Хосоку в затылок. — Ты не первый день знаешь, что я гей.
— Ничего я не завелся! — огрызнулся Хосок. Затем спокойнее, присмирев: — Когда я только пришел к вам в дом, я тоже по началу спал с тобой в одной комнате.
— Ты сейчас говоришь мне это с упреком, что я выбрал не тебя или с ужасом, что я все-таки мог выбрать тебя? — Юнги изогнул бровь.
— Так, — запутался Хосок.
— Успокойся, ты не в моем вкусе.
Юнги отвернулся к окну, а Хосок от возмущения поперхнулся воздухом. Он, в свою очередь, немного сполз вниз, чтобы не препятствовать выяснению их сложных отношений.
— Что? Как так? — он повернул к нему голову. — Это, мать твою, в каком таком смысле я не в твоём вкусе? Я непривлекательный?
— Блять, Хоби, — Юнги на секунду устало прикрыл глаза, не в силах выслушивать дальше этот бред. — Если я гей, то это не значит, что я буду в восторге от любого болтающегося члена перед глазами. Я — не датчик красоты.
— А я и не претендую, — нахохлившись, буркнул Хосок.
— К тому же, Чжи вряд ли обрадуется любви втроем, — добавил Юнги.
— Пора закрыть эту тему.
— Не я её начал.
— Ты назвал меня "непривлекательным".
— Нет, ты привлекательный.
— Ты это говоришь, чтобы я не обиделся.
— Ты не настолько привлекательный, чтобы мне захотелось у тебя отсосать. Теперь доволен?
— Вот настолько?
— Да.
— Ну тогда ладно.
Слушая их, он неосознанно представил их в старости: два дряхлых, потрепанных жизнью деда ведут смехотворный бессмысленный спор супружеской пары. Один сидит в кресле с кислородный маской, другой передвигается вокруг на ходулях. (— Я непривлекательный? — Нет, ты привлекательный.) Невольно он прыснул со смеху, чем обратил на себя внимание Хосока.
— А, — будто только сейчас приметил его, протянул Хосок. — Теперь ты.
— Отстань от него.
— Молчи. Я не с тобой разговариваю, — он свернул, оставив позади мост. — Ты почему сразу не сказал, что тебе парни нравятся?
Он сглотнул, уставившись перед собой: привычные улочки, яркие вывески, снующие по зебре пешеходы. Он не знал, как правильно ответить, ведь ему и в голову не приходило анализировать себя в таком ключе.
— Я...
— И вообще! — не дал ему сказать Хосок, прорезав воздух салона громкостью своего голоса. — Что значит "это все равно бы произошло"? — снова обратился он к Юнги, проявляя невиданные стихийные прыжки от одного вопроса к другому, давно закрытому и забытому. — Ты его привел с заранее обдуманной целью?
— Я тебе маньяк какой-нибудь или извращенец? Нет, конечно! Прекрати нести этот бред!
Хосок сосредоточился на дороге и какое-то время они ехали в мире и подрагивающем спокойствии.
— Жениться планируете? — сощурив в лукавой улыбке глаза, перешёл в новое наступление Хосок.
— Только после вас с Чжи, — невозмутимо отпарировал Юнги.
Высадив Юнги на обычном месте, они отправились не, как он предполагал, в офис к Боссу, а совсем в иную сторону, выбрав незнакомый ему маршрут. Им надлежало явиться в место недалеко от порта. Ни минутой позже, секунда в секунду. Заброшенные постройки, ржавеющие ветхие складские помещения, щебень, песок, строительный мусор и ни единой живой души на ближайший километр вокруг. Идеальный вариант, чтобы провести переговоры, обустроить химическую лабораторию, вырыть подземное казино или избавиться от неугодных людей, упрятав единственную их улику причастности к жизни в землю.
Колеса Шарлотты прошелестели по немощеной дороге и остановились у склада с потускневшей металлической обшивкой. Рядом стояла только машина Юсона: кричащего красного цвета "Hyundai" с царапиной на капоте как от ножа. Китайцы ещё не прибыли. Они выбрались из машины, хлопнув дверцами. Вокруг так и веяло опустелостью, необитаемостью. Молочного цвета небеса словно обеззараживали землю, посылая ветер мести мелкие катышки грунта к их ногам вперемешку со снегом. Местные власти как нарочно тянули с застройкой, останавливая её по беспочвенным причинам, пряча за ними одну — выгоду, которую даёт им незаселенная пустошь.
Первым внутрь зашёл Хосок, отворив скрипящую, повизгивавшую петлями дверь. В нос ударили сырость и пыль. Юсон и Босс уже были на месте.
— Наконец-то, — поприветствовал их Юсон, бросая на бетонный пол окурок. Эхо его голоса разлетелось по пространству, затерявшись под сводом потолка. Он сидел на своём пиджаке на постаменте из шлакоблоков, обтянутых клеенкой.
— Они точно придут? — перешёл к делу Хосок, обращаясь к главному.
Донмин сидел, закинув ногу на ногу на складчатом металлическом стуле, скрестив пальцы на животе. Его лицо было задумчивым, и только редкое поджатие губ свидетельствовало о его напряженных нервах.
— Думаешь, китайцы возьмут и пройдут мимо того, что пахнет деньгами?
— Нам все-таки придётся уступить им часть территории? — Юсон, расставив ноги, исподлобья посмотрел на Босса.
— Кровь лить ни к чему, но пусть не надеются, что могут так просто прийти и забрать наше.
— У вас есть план? — спросил Хосок.
— Зависит от того, что услышит мальчишка.
Все разом посмотрели на него, и он в ответ посмотрел на них, чувствуя, как паника подбирается вверх по пищеводу.
— А если он ничего не услышит? — предположил Юсон.
— Чао переполнен тщеславием, оно у него разве что только из задницы лучом не выстреливает. Вспомни вашу прошлую встречу. Он обязательно проговорится. Не он, так его собаки.
Юсон был не прочь пустить раз-другой у кого-то кровь, защищая своё, но перечить Донмину не стал. К тому же, они всего лишь мелкие рыбешки в океане с по-настоящему опасными акулами, одной из которых намеревался стать Чао. Они не были бандой в том смысле, в каком думают люди, когда узнают, чем они занимаются. Из них всех только Донмин в прошлом занимал членство в банде, пока каждый из теперешних его подопечных только учился балансировать на полу под столом, и занявшись собственным делом, он дал себе зарок не повторять былые традиции, не становится тем, от кого он уходил или сбегал.
Китайцы объявились через десять минут. Чао шёл впереди. Шэнь и Линг, как верные пажи сопровождали его по бокам. За ними шествовали ещё трое.
— Донмин, — короткий кивок, змеиный взгляд поверх солнцезащитных очков.
— Чао.
Линг взял из прислонившейся к стене складчатой гусеницы стульев один и поставил его напротив Донмина. Они обменялись едкими замечаниями и приступили к делу. Разговор лился неспешно, с обтеканием опасных выступов, минуя спрятанные под безобидной поверхностью ручейка наконечники ядовитых стрел дальше и дальше, к опасному для всех концу, за которым должно что-то либо начаться, либо кончиться. Шэнь скалился за спиной на их компанию, а Линг, потирая подбородок, с предвкушением щурился. Он заметил, как напряглись спины Юсона и Хосока, каким взглядом они им отвечают: наэлектризованное ожидание, незримые поводки на шеях трещат от напряжения — любое неосторожное слово, шанс, которого ждут их клыки, команда, которую жаждут их уши. Между группой Донмина и Чао была только одна разница — в длине поводка. И он был здесь единственным наблюдателем. Ему не нужно бросаться в бой, рвать рубашку на груди, подставлять голову под удар. Причина, по которой он здесь, слишком ничтожна и бессмысленна, чтобы тратить на неё время и силы, но он бы сделал это, чтобы прикрыть Хосока.
— Ничего личного, Донмин, — сигарета, зажатая между зубов, тлела, в мутной луже света из широкого застекленного окна сверкнула золотая печатка на мизинце. — Если бы я хотел отобрать твой бизнес из-за личных побуждений, то сделал бы это по-другому.
Донмин коротко рассмеялся, будто Чао выдал до того несуразную шутку, приличествующую ребёнку, который делает вид, что он взрослый.
— Я не сомневаюсь. Но, — и без того тёмные глаза потемнели ещё больше, — чрезмерная жадность добра не принесёт.
— Что плохого в том, чтобы иметь хороший аппетит? — ухмыльнулся Чао.
— Если некому его утолить, то начнутся проблемы с пищеварением. Подумай сам, Чао, какой прок прибирать к рукам район за районом, когда у тебя нет проверенных людей, чтобы следить за всем, что там происходит?
— Ты хочешь предложить мне что-то другое? — с подозрением прищурился он. По словам Хосока, Чао приходил в бешенство, когда условия сделки менялись во время этой самой сделки.
— Автомастерские останутся за мной, как и три клуба, включая "Элеонор". Не обсуждается, — движением руки он не дал себя перебить. — Я закрою глаза на убытки, которые нанесли твои парни и, так и быть, отдам тебе северную часть района. Однако, — он наклонился корпус вперед, сцепив в замок ладони, — при условии, если ты согласишься сотрудничать со мной.
— Участвовать в сбыте контрабанды? — презрительно выплюнул Чао.
— До меня дошел слух, — начал Донмин и от его улыбки, не предвещавшей ничего хорошего, Чао застыл, так и не струсив пепел, — что у тебя возникли проблемы с транспортом и твой груз так и не пересек Японское море.
— К чему ты клонишь?
— В наше время нелегко достать надежное средство перевозки. Чистое по документам и по хозяину, — он откинулся на спинку стула, повел плечами, уверенный в своих картах. — С меня транспорт, с тебя — больше никаких нападок. Ты держишься своей территории, я — своей.
— Ха! — Чао обнажил зубы. — Я ожидал услышать что-то более достойное внимания. Это, по-твоему, и есть пятьдесят процентов?
— Меня не интересует, какой бизнес ты ведешь. Но, если слухи верны, речь идёт не о поддельных номерах и документах. В твоём деле главная надежность, разве не так? Как раз её я могу тебе предоставить.
— А с чего мне доверять тебе? С чего тебе помогать мне? Откуда мне знать, вдруг, в какой-то прекрасный для всех нас день ты захочешь поиметь меня?
— Если ты и попадешься, то я буду последним, на кого лягут подозрения. Ведь все ниточки приведут мне.
— Зачем тебе это? — повторил Чао.
— Всё просто: я не хочу войны.
К удивлению всех, Чао рассмеялся. Громко, исступленно. Воздух звенел от его смеха. И разом всё смолкло.
— Если бы все мыслили бы так, как ты, сколько войн можно было бы избежать!
Хосок толкнул его локтем в бок, и он понял знак. Чао что-то негромко обсуждал с наклонившемся к его уху Шэнем, но, тем не менее, слова четко долетали до них. Он напряг слух, взгляд выхватил затерханную обертку из-под жвачки, которую кто-то до них бросил, и сосредоточился. Говорили они долго. Порой в их разговор встревал Линг, Чао на отдельные замечания отрицательно покачивал головой, а на то, что удовлетворяло его выдавал скупую улыбку. Донмин старался не смотреть в их сторону и, чтобы занять себя чем-нибудь, прикурил сигарету. Изредка, выпуская через нос дым, он сталкивался со взглядом Юсона, обмениваясь с ним невысказанными мыслями. Наконец, Чао хлопнул в ладоши и произнес:
— Ну что ж. Взвесив "за" и "против", я все же решил принять твоё предложение, Донмин.
— Отлично, — сухо ответил Донмин.
— Но, — он выдержал паузу, улыбка сползла с его лица и осела подле ног угрозой, — если я не досчитаюсь товара или ты решишь вонзить мне нож в спину — я перебью всех твоих щенят и не только.
— Оставь эти бессмысленные напутствия, — перебил его Босс. — В предостережениях я не нуждаюсь.
— Это своего рода абзац мелким шрифтом в договоре. Я обязан зачитать.
Вместо печати они пожали друг другу руки.
Перед тем как попрощаться, Чао бросил на Хосока красноречивый взгляд, но ничего не сказал. Этого было достаточно. Хосок, по тому, как сжались его кулаки, понял все без слов. Проводив взглядом их удаляющиеся фигуры, они остались одни. Как только дверь закрылась, все с облегчением выдохнули, но следующий вдох снова вернул напряжение.
— Босс, мы ведь не об этом договаривались, — начал Юсон.
— Дать этим крысам наши лодки? Да они первые кинут нас!
— Замолчите оба! — рявкнул он. — Так нужно. Или хотите, чтобы вас нашли в подворотне с ножом в горле?
— Неужели доверитесь ему? — вскинув брови, спросил Хосок.
— Только идиот станет верить такому, как Чао, — отрезал Донмин и повернулся к нему. — Что ты услышал?
— Они недавно изменили поставщика. И на следующей неделе ожидается большая партия товара. Им надо сбыть его с рук как можно быстрее. У них возникли сложности с клиентами.
— Что ещё?
Он пересказал все остальное, стараясь ничего не упускать. Донмин задумчиво пожевал сигарету, переместил её языком в другой уголок рта и покинул их на несколько минут, забравшись в свои мысли. Юсон переминался с ноги на ногу, а Хосок думал о чем-то своём.
— Мы попали в нужное им время. Без нас они сядут на мель по самые яйца.
— Босс, вы что-то задумали?
— Хоби, просто тихо радуйся жизни. И заплати ему, наконец, этот чёртов долг, — вместо ответа Донмин похлопал его по плечу и направился к выходу.
Он знал обо всех трудностях, которые испытывают его подчиненные, и старался помочь в силу своих возможностей. Но у Донмина был железобетонный принцип: не давать в долг игрокам. Дурак, не способный остановиться, снимающий последнюю рубашку, дураком и останется, пока не выплатит собственными силами последнюю задолженную копейку, пока не прочувствует всю тяжесть и ценность денег. Отходить от своих принципов Донмин был не намерен, даже когда дело касалось его любимчиков. Иначе, всячески потакая, упрочняя кабалу, дурак так никогда и не перестанет быть дураком.
Юсон, сплюнув на пол, сказал Хосоку, дождавшись, пока Донмин отойдет на приличное расстояние:
— Старый волк точно что-то замышляет.
— Например? — Хосок напряженно посмотрел на него.
— Не знаю. Интуиция, — он посмотрел в спину Боссу и, понизив голос, громким шёпотом произнес: — Мне кажется, за этим стоит что-то другое, а эта байка "без крови, без войны" только прикрытие.
— С чего такие мысли?
— У меня волосы на спине дыбом встают, когда думаю об этом, — бросил Юсон.
— Придурок, — он с облегчением толкнул его в плечо. — Опять пьяным где-то шлялся и простуду подхватил?
— Иди ты, — Юсон поежился, будто только сейчас заметил сырой холод склада, и направился к машине.
В салоне негромко играла музыка. Хосок, сжав руль, смотрел вперед. Он знал, о чем тот думал. Те же мысли витали и в его голове. Слова, сказанные Юсоном. Если бы в тот раз он не пошёл с ними, то они бы так и не узнали, что Чао перешёл на куда более прибыльный и популярный товар — наркотики. Вот для чего ему нужны были клубы и всевозможные заведения, где можно "толкать". Донмину понадобилось время, чтобы разузнать, где заканчивается область влияния Чао, куда нацелены его глаза и как стать его руками. Жадность многим развязывает язык. И так же они не смогли бы узнать, что кое-кто из полиции с присущим должности полицейского профессионализмом закрывает на это глаза.
Он украдкой поглядывал на Хосока, раздумывая над тем, стоит ли подбросить ему ещё пищу для тревожных размышлений или дать время, но затем вспомнил, что случая может и не представиться: они будут слишком поглощены другими заботами, эмоциями и впечатлениями, а завтра снова настанет спешка, привычный шум и рутина, сразу после ленивого сплоченного завтрака, чьё размеренное спокойствие он не захочет разрушать.
— Хосок, — обратился он к нему.
— Чё?
— Я должен тебе кое о чем рассказать.
— М? — он вопросительно глянул на него.
— Сперва это показалось мне простым совпадением, но позже я понял, что здесь что-то не так, — он поскреб ногтем по ребру ладони. — По вечерам перед баром кто-то стоит.
Хосок резко затормозил машину. Он едва успел выставить перед собой руки и вцепиться в приборную панель.
— Что за хрень? — Хосок уставился на него, приоткрыв рот. — Рассказывай все. До мельчайшей подробности.
Его реакция, страх, блеснувший в глазах, несколько удивил его. Он ожидал, что Хосок бурно отреагирует, оскалится, затеряется в воображении, чертя сценарии, гадая, кто же это мог быть и в своей манере, недовольно щелкнув языком, закурит, чтобы в дыму подыскать приличную идею для решения возникший проблемы, но Хосок был напуган. Будто знал, кто и зачем приходит к их дому. Страх радиоволной затронул и его.
— Юнги знает? — спросил Хосок, когда он закончил.
— Нет, я решил сначала тебе сказать.
— Молодец. Я сам с ним поговорю.
До конца поездки он не пытался вытащить Хосока из брода тревог и подозрений — он сам затерялся в беспросветных лесах беспокойства, где его одежду то и дело цепляли и рвали острые сучья страха. И хоть он умолял сердце сбавить темп, замереть на секунду-другую, возникший тёмный водоворот в душе был ему не подвластен. Он затягивал его, затемнял краски вокруг и что-то внутри него поднималось на поверхность исполинской склизкой тварью — он видел её неясные очертания, но уже знал, как она выглядит, что она такое, ещё до того, как сознание восприняло её целиком и сразу. Глаза тут же закрылись, будто так можно избежать всего, что тебе не нравится, что можно взять и спрятаться, пока настоящее вершится, потеряв тебя из виду. Он боялся, что то, о чём шептала тварь, просочится через его глаза и станет явью. Рука потянулась к источнику журчащей в магнитоле музыке и дала ей громкость.
Когда Юнги вернулся, он развешивал по залу воздушные шарики, балансируя на стремянке и чуть не свалился с неё, услышав за спиной голос. Юнги подкрался и обнял его за голени.
— Держу!
— Пусти! Я так быстрее упаду! — крикнул он, вцепившись в края шаткой лестницы, напомнив себе кота, которого Юнги однажды снимал с дерева.
Юнги рассмеялся. Он был в хорошем настроении.
— Я подхвачу.
— Юнги!
Его с неохотой отпустили, и он на дрожащих ногах сошёл на твердый надежный пол. Юнги ждал внизу, сложив на груди руки и прислонившись к столику напротив.
— Ты боишься высоты?
— Нет, — он стряхнул смущение с колен, скрытых комбинезоном, — только падения.
— Это и есть страх высоты.
— Я не боюсь высоты, иначе бы не ходил туда-сюда со стремянкой.
Юнги протянул к нему руку и, поддев лямку, приблизил к себе. Не отпуская его, поигрывая с застежкой, он осматривал на нем одежду, будто выкройку на манекене. Он не следил за пальцами Юнги, затрагивающими молнию на грудном кармашке, пробующими на ощупь тканевый рисунок, расползшийся по верхней части, он сосредоточился на его блуждающем вслед за пальцами взгляду.
— Значит, ты бы не доверился мне, займись тут все огнём?
— Ты бы вряд ли выдержал меня.
Изгиб улыбки.
— В чрезвычайной ситуации выбирать не приходится.
Он позволил воображению подбросить картинку: плещущее пламя танцует на сцене, скандирует себе ревом за раскаленными столами, подбирается к лестнице, и он — одной ногой на подоконнике, защищаясь рукой от дыма, смотрит на Юнги. Сама по себе идея с пожаром ему не понравилась, было в ней что-то жуткое, муторное. Привычные вещи плавятся, прежняя жизнь превращается в огарок, словно сжигают кусок памяти, изгоняя из мнимой долговечности.
— Если ты готов лечить переломы, то я с радостью свалюсь на тебя.
Ухмылка в ответ. Юнги потянул его к себе, слегка запрокинув голову в ожидании обещанного утром. Он упирается руками в стол по бокам от Юнги, сдерживает свое обещание, возвращая поцелуй, непреднамеренно склоняя его к чёрной поверхности. Юнги успевает выставить за спиной левую руку, чтобы окончательно не повалиться на стол. Длинные пальцы сжимают на затылке вихри золотистых волос. Юнги проникает языком в его рот, смешивается с ним, скользит в нем, задевая нёбо, и отстраняется, достигнув опасного рубежа, с шумом вбирая воздух.
Он, закусив губу, подавляя тесноту внизу, зарывается носом ему в плечо. Сигареты, запах морозной улицы и шлейф мятной пастилки.
— Так как прошёл твой день? — не открывая глаз, с улыбкой в голосе спросил Юнги.
Они успели украсить все точно к приходу Чжи и Хосока. Натянутый плакат поблескивал яркими пухлыми буквами, его окружали нанизанные на нить разноцветные вымпелы, воздушные шары двумя цепочками скрывали колонны, свисали с потолков. Они расчистили зал, оставив несколько столов, на одном из которых были сложены подарки. Юнги заранее выключил свет, оставив освещение сцене — круглые лампочки, тянувшиеся по всему её ободку — и зажгли свечи на небольшом шоколадном торте, украшенного цветами, замысловатыми витками крема и инкрустированного посредине двумя неоспоримыми цифрами. По изумленному лицу Чжи, когда в неё полетели конфетти, можно было прочесть, что они переплюнули её ожидания, сводившиеся к супу с водорослями, кексу со свечкой и винной бутылке. Сильнее её глаза засветились, когда пришёл черед открывать обтянутые яркими лентами коробки. Они помнили её грустные вздохи, защищающие бюджет от любой прорехи, и решили проделать их в собственном. Косметический набор, билет на концерт любимой группы, чей плакат висел над кроватью и небольшой медальон. Последний подарок был от него. Он сделал его не без помощи Хосока, корпя над идеей, пачкая пальцы в графитном стержне, стирая набросок, чтобы нарисовать поверх новый, а затем под неусыпным контролем Хосока портя десятки кусочков дерева, бросая в мусор неудавшиеся расплавленные частички металла и образцы. Он боялся, что Хосок откажется помочь ему и посчитает затею дурацкой и невыполнимой, узнав, что придётся ещё и выдувать стекло и шлифовать его до крошечной бусинки, внутрь которой надо будет как-то поместить лепесток раскрывшегося цветка кактуса. Но Хосок только покачал головой, уточнил с надеждой в голосе, тверд ли он в своем намерении и согласился. Он не знал, что может понравится такой девушке как Чжихён. Что вообще может понравится девушке в принципе. Поэтому его охватило легкое волнение, когда она провела кончиками пальцев по деревянному ободку, задевая прозрачную бусинку в железных оковах, когда холодная стальная цепочка проскользнула между ними.
— Чимин~а, — тёплый взгляд, — он прекрасен. Спасибо.
Он зарделся от похвалы, опустив подбородок. Было бы несправедливо не упомянуть терпение и наставничество Хосока, так что он щедро отдал половину лавр ему. Он не стал раскрывать смысл своего подарка, глубина которого не ограничивалась одной лишь благодарностью и дружбой, подозревая, что её это может задеть, а Хосока развеселить. Он выбрал кактус не случайно. Узнав, что они не просто одичавшие на крыше растения с колючками, задевавшие его штаны помногу раз, но и растения способные к цветению самых разных цветов, форм, — он наобум забрал себе один. Поставил в углу комнаты и ответственно поливал. Увидев первые несмелые бутоны, то, как они осторожно, будто пробуя воздух вокруг себя, раскрываются, с опаской подсматривают в наружный мир, он изумился и нашёл их на редкость удивительными и прекрасными. Наблюдая за ним, он понял, что цветок напоминает ему Чжихён: снаружи броня, сила, колючие принципы, а внутри свет и нежность, и прикоснувшись к лепесткам, ему показалось, что улыбка её отдает в нём таким же ощущением.
За неделю до праздничного события он мучился от продуваемой в голове пустоты, так и не сумев придумать, чтобы такого подарить. Учитывая важность даты и его положения, для него было бы неуважительно предоставить нечто посредственное, недолговечное или, что ещё хуже, бесполезное. Ему было важно оставить отпечаток своей души на нем, показать, насколько он ценит её, поэтому он почувствовал укол счастья, видя её искреннюю радость, которую вызывал лежащий на мягкой ладони подарок.
Несмотря на торт, изобилие алкоголя у стены, ужинали они лапшой на вынос. Юнги заставил Чжи проглотить несколько ложек супа с водорослями собственного приготовления, пресекая любые поползновения к пирожным. Под аккомпанемент проигрываемой пластинки, чьё звучание Юнги посчитал атмосфернее репродукторов, они разменивали карты, вели разговоры, перебрасывались словами, как мячиками, постепенно теряя от очередного бокала нить беседы, чтобы ухватиться за новую. Так, поддав в кровь градус, раскрасневшийся Хосок, потирая кончик носа, раскрыл Чжихён их отношения. Она было приняла его слова за ещё одну глупую шутку, рассмеялась, хлопнув Хосока по плечу, но заметив его иронично поднятую бровь, высмотрев на их лицах подтверждение, она выпрямилась на стуле и разве что смогла ошарашено произнести:
— Да ладно!
Чжихён обрабатывала информацию поочередно переводя взгляд с Юнги на него. Пауза затягивалась, и под голос, призывающего вернутся под тень родного солнечного дома, ему показалось, что они сделали что-то плохое, но что и в чем состоит это "плохое" никто им не объяснил. Юнги покачивал полупустой стакан в воздухе, удерживая себя от порыва запустить его в Хосока: не так он хотел ввести её в курс событий. Он смотрел на свои сложенные руки на коленях, как вдруг она хлопнула по столу.
— Ну что ж, это стоит отпраздновать.
— Ты ведь понимаешь, что отныне я буду спать в твоей комнате? — сказал Хосок, смотря на неё поверх своего стакана.
— С какой стати? — рука с вином замерла над бокалом, движения застыли во времени.
— С такой, что я не собираюсь выслушивать на сон грядущий отрывки из Содомии.
— А ты не подслушивай, — бросил через стол Юнги и сделал глоток виски.
— Содомия? Что? — непонимающе глядела она на них.
— А ты думаешь, они там стишки друг другу читают? — шаловливо ухмыльнулся Хосок.
— Так, стоп, — она выставила перед собой ладонь. — Я не хочу ничего об этом слышать! Вы, — наставила она на них палец, — делайте, что хотите, но без нарушения общественного спокойствия, а ты, раз уж у тебя такая тонкая душевная организация — переселяйся куда хочешь, только не ко мне.
— Если ты позиционируешь себя с оплотом терпимости — давай поменяемся местами.
— Нет уж!
— Тогда тема закрыта, — и, чтобы показать очевидность этого факта, Хосок взял в руки стопку карт.
Они имели честь наблюдать, как наливается пунцом лицо Чжихён, как взгляд становится рассеянным от пролетавших в голове мыслей и, чтобы оказать ей поддержку, они направили свое внимание на то, что занимало стол.
Хосок добился своего. Игнорируя протесты, сердитое топанье ножкой и возмущенные взмахи рук, он потеснил её и переступил порог комнаты с зажатой под мышкой подушкой. Вскинув брови, растянув улыбку чуть ли не до ушей, Хосок со всей торжественностью и почтением дворецкого заявил: "Я буду джентльменом", и выудил из шкафа наверху дополнительный матрац. Пока Хосок был занят простынями и наволочками, Чжи провела угрюмым взглядом сдерживающего смех Юнги, который поспешил для своего же блага укрыться в комнате.
Они лежали в тишине, прислушиваясь к тому, что творилось за другой закрытой дверью, отрезанную от них пластом гостиной. Порой, когда особо чёткие возгласы Чжихён попадали стрелой в их дверь, они заходились в безудержном хохоте, прерывая его задыхающимися комментариями.
— Надеюсь, она поймёт, какую услугу мы ей оказали и поблагодарит нас, — смахнув слезинку в уголке глаза, сказал Юнги.
— Но точно не в ближайшем будущем, — добавил он.
Эхо отзвучавшего смеха ещё звенело у потолка, когда сон приблизился к их окну. Неслышно постукивая, он ждал удобной паузы, тишины, огласившую бы о его присутствии.
День порядком вымотал их. Юнги, повернувшись на бок лицом к нему, первым готовился поприветствовать их общего гостя. В сумраке он смотрел на закрытые глаза, на выделяющееся бледным пятном оголенное плечо, и посчитал верным решение Хосока поговорить с ним обо всем завтра. Он не спешил засыпать. В тайне, пока остальные готовились вступить в новый рассвет, он предавался тому, что прокручивал раз за разом этот день, не позволяя ему раствориться в череде прошлых, осыпавшихся, превратившихся в отдельно взятые эмоции, в разрозненные кусочки эпизодов, в неопровержимые факты. Эта привычка — навязчивая идея запомнить, как можно больше, дать каждой секунде, минуте отдельную бирку и поместить в нужную секцию в его памяти — стала ещё навязчивее, чем прежде.
Он не уставал себе из раза в раз повторять — "успокойся, успокойся, успокойся", но в миг, особенно наполненный миром, жизнью, его будто встряхивало, подбрасывало на месте от нахлынувшей тревоги, и казалось, что ещё немного и он вот-вот захлебнется в её мутных ледяных водах. Покрытый липкий потом, он резко отворачивал голову в сторону, как если бы она стояла в своём уродливом обличии прямо перед ним, и выискивал отчаянным взглядом что угодно, что могло бы прогнать её от него: приветливый луч зимнего солнца, неубранная чашка, номер страницы в книге — 235, десятки букв из его имени успокаивающе смотрят на него, — или подрагивающие на ветру провода электропередач. Обереги, напоминающие ему, что он все ещё здесь. Дышит, чувствует. И сердце, почуяв, что угроза минула, возобновляла прежний ритм. Он ещё здесь.
Наступившее утро прошло сбивчиво и сонно. Он зевал, смотря как зевает Чжихён. Хосок, бодрый, выспавшийся — похоже, что и простынка на полу ему не была бы помехой — уплетал завтрак, а Юнги, привередничая, выбирал из тарелки полоски моркови. И только когда Хосок потянул Юнги для неотложного дела прочь из гостиной, краски утра враз потемнели.
Спустившись в бар, он увидел их: стоявшего Хосока, размахивающего ладонью, что-то доказывая, и Юнги — сидящего за столиком с непроницаемым лицом. Было два варианта, кто мог навещать их в столь поздний час: либо Инбон, либо тот, кто угрожал независимому делу Хосока.
— Одно ясно: леденцы он не продает, — сказал Хосок, рубанув воздух ладонью.
— Как бы из нас леденцы не сделали, — мрачно ответил Юнги.
Так ни к чему и не придя, они ушли, оставив его наедине с давно привычной работой. Сегодня он, помимо обычных приготовлений зала до первого посетителя, возвращался к обязанностям слушателя. Возвращался к творящимся историям наяву. Но сейчас он не ощущал себя безликим, тем, на кого можно вылить воды своих побед и неудач, будто он сито, которое правильно отфильтрует песок от камней и сузит их фокус стенаний на едва заметную драгоценную песчинку — посмотри, направь на свет, твоя жизнь не состоит из одного только ила и мутной грязи. Теперь он чувствовал их лучше, сильнее. В нем самом до сих пор продолжали совершаться изменения, что-то искривлялось, а что-то, наоборот, выпрямлялось, и из-за этих неуловимых непрекращающихся метаморфоз находить песчинки становилось все труднее, потому что, редко, но все же, ему самому представлялось все илом и грязью.
Пронизывающий свет его первого дня, разливался такой яркой надеждой и безоблачными ожиданиями, что он не сразу приметил, сколько вокруг теней, как они поднимаются из людских душ и заполняют собой небо. И те люди, в которых он видел мерцания звёзд, представали перед ним Солнцем. Его наполняло сладкое удовлетворение от находки, невидимые крылья расправлялись за спиной, скорые на команду приподнять его над землей, чтобы в следующий миг бросить назад, оставить с немым потрясением взирать на распространяющийся мрак.
Вечером, когда клиентов значительно поубавилось, он сказал Чжи, что хочет прогуляться, на что она одобрительно махнула рукой и встала на его место, с участливой улыбкой отвечая что-то пожилому мужчине. Он больше не брал с собой зонт. Узнав, что такое снег, ему предпочтительнее было попасть под его замедленное шествие, чем под атакующие спицы.
Он шёл знакомыми улицами, отмечая происходившее на них изменения, но больше любуясь успокаивающей неизменностью. В воздухе пахло карамелью и кофе от близстоящих фургончиков, пустивших под своё клеёнчатое крыло замерших людей, иногда из них наружу пробирался запах фритюра, жареного теста, сыра, мяса, а противостоял этому облаку, доносившийся запах позднего ужина: куда притягательного своим уютом и зашторенными окнами. Его волосы переливались скользящими отсветами огней, руки были глубоко спрятаны в карманы куртки, а шарф скрывал половину лица. У него не было четкой цели, её давно не было с ним, отчего временами ему становилось муторно на душе. Он прогуливался, как и люди вокруг. Такой же, как и все. Остановившись перед витриной одного из магазинчиков, он смотрел на движущийся пульмановский вагон, издающий звуки парового свистка и перестука колёс, его круговой путь к единственно доступной станции: и конец, и начало. Рядом с ним пристроились двое ребятишек, касаясь стекла ладошками и кончиком носа, они, с присущим их возрасту восторгом, сгорая от желания обладать, неотрывно следили за безошибочным движением игрушки. Он кинул на них взгляд и снова посмотрел на миниатюрную модель уже с их точки зрения. Какого это, иметь детство? Он не знал, но почувствовал что-то близкое к тому, что занимало их сознание, щекотало в груди: восхищение от того, что можешь уместить в одной руке любое творение человеческого ума, представить, что держишь одну деталь мира, что можешь создать с её помощью свой собственный. У взрослых это перерастает в тягу к разрушению.
Один из детей, мальчишка, ниже своего друга, поднял голову и посмотрел на него. Может, с вопросом, почему взрослый парень стоит и пялится на игрушку, предназначенную для них, их маленького народа, или со смутной абсурдной надеждой, что он проникнет рукой за витрину и достанет им сказочный поезд. Он, почувствовав чужой взгляд, повернул голову к источнику. Увидев, как мальчик уставился на него, приоткрыв рот и с широко распахнутыми глазами, он поспешил уйти, улыбнувшись напоследок, подняв белый флаг — не стоит меня бояться. Порой ему казалось, что дети видят куда больше, чем взрослые. Кто-то тянулся к нему, кто-то, как этот мальчик, терял голос, но все без исключения, будто по общему сговору, защищали его существование от взрослых просто продолжая держать их за руку, не обличая чужака криком, позволяя ему идти своим путем.
Людей на дорогах убавлялось. С неба срывался мелкий снежок. Он порядком замерз. Холодный воздух иголкой покалывал ему нос и уши, и даже дыхание остужалось ещё до того, как вырваться из него облачком. Посмотрев по сторонам, увидев знакомые цветы на подоконнике в одном из домов, вывеску над кофейней, неубывающую гору сплющенных картонок перед приземистым двухэтажным зданием, он установил, что снова забрел далеко от дома. Он перешел на холмистую местность, сокращая себе путь.
Ступая тенью, безмолвно минуя ряды окон и фонарных столбов, он напоминал сам себе призрака — заколдованный на вечное скитание по одной и той же дороге, или же, на самом деле, это он был единственным настоящим человеком в городе призраков, заколдованных собственной жизнью.
На таких узких улочках ему часто встречались небольшие уютные заведения на несколько столиков, где подают кофе вместе с одним из двух десертов на выбор, или соджу с куриными ножками, лапшой и домашним кимчи. Эта часть района была тихой, свободной от потока людей, так что и вывесок здесь было меньше. Перейдя перекресток, он увидел в одном из широких окон одной такой забегаловки Юнги. Этаж будто придавило многотонной массой дома, так что с улицы можно было увидеть не только, что стоит на столах, но и пол и обувь посетителей. Он замер на месте. Перед Юнги ничего не стояло, руки его были на коленях, а спина его неестественно выпрямилась. Он приблизился, хотел увидеть, кто сидит по ту сторону стола, и предчувствие, поднимаясь язычком пламени, задело сердце и лёгкие.
Инбон наполнял стакан соджу, что-то при этом говоря Юнги. Его лицо излучало вдохновение, уверенность, что всё находится на своих законных местах и тому причина — он. Юнги сидел невозмутимо, упрятанный в себя, закрытый, и лишь раз дал понять, что он перемалывает в пыль каждое слово, что ни одно движение не остаётся им не замеченным, сверкнув холодной сталью гнева сначала на протянутый ему стакан, затем на самого Инбона. Там были и остальные преследовали. Сидели за соседними столами, стояли, прислонившись к автомату с десертами и напитками.
Недолго думая, он спустился по ступенькам и ворвался внутрь. Теплый, чуть душноватый, наполненный запахом еды воздух дыхнул ему в лицо. Он на секунду замешкался, у него не было конкретного плана, что он будет делать, оказавшись здесь, но почему-то ему показалось жизненно необходимым войти внутрь и выкрикнуть его имя.
— Юнги!
Юнги поднял на него ошарашенный, испуганный взгляд, словно он бросился к нему с кормы уплывающего спасательного корабля, и теперь вместо одной жертвы, океан примет сразу две.
— Какого... — не успел он закончить, как приятели его бывшего друга, быстро сориентировавшись, скрутили новому гостю руки.
— Надо же, вот и дружок пожаловал! — насмешливо поприветствовал его Инбон, искоса бросив взгляд.
Кроме них, посетителей не было. Владелец, сухопарый старик с намечающейся лысиной на затылке, выбравшись из-за кассы мелкими шажками подбежал к столику Инбона и взял безапелляционный тон:
— Если вы намерены устроить здесь разборки, я бы попросил вас удалиться, иначе я вызову полицию, — сиплым голосом сказал он.
— Спокойно, папаша, — он махнул пальцами, и его, вырывающегося, потащили к выходу.
— Юнги! — закричал он.
Вскочив из-за стола, Юнги с паникой в глазах проводил его до выхода, а затем, склонившись и уперев ладони в поверхность, обратился к Инбону, торопливо шевеля губами. Он видел через плечо тощего парня, как Юнги изо всех сил прячет страх, вытесняет его гневом.
На улице его ударили несколько раз в живот и толкнули на землю. Асфальт счесал с его ладони кожу. Его окружили ноги — мощные ботинки и легкие на вид, будто из пены, кроссовки, — маячили перед глазами, издевательски ходили вокруг. Они вышли прежде, чем нога незнакомца пришла в движение для первого удара. Юнги шёл следом, смотря под ноги. Инбон со смехом остановил их, как будто перед ним разыгрывалась раздражающая, но забавная сценка двух питомцев, делящих кость.
— Парни, оставьте ублюдка! Мы ещё успеем порезвиться.
Они отошли, позволили ему подняться, но держались за спиной, следили за ним. Он наблюдал, как Инбон прикуривает от зажигалки, как запрокидывается его голова, устремляется в небо взгляд. Вздох человека, чьи усердные старания вознаграждены, и теперь можно немного передохнуть.
— Ты ведь ещё помнишь, что я предупреждаю один раз? — сказал он, не поворачивая к собеседнику головы. Инбону не нужен был ответ. Он озвучил факт. — Увидимся, Юнги~я, — щелчок пальцами, не затушенная сигарета улетела в чей-то высаженный в горшках сад.
Юнги ничего не ответил, и он не посмотрел ему вслед, когда тот, преисполненный уверенности в том, что никто не посмеет вонзить ему клыки в шею, неспешно, будто прогуливаясь, направился прочь. Его взгляд был направлен строго в одну точку. Выждав, когда они скроются, он осторожно позвал его, но Юнги промолчал. Вместо ответа Юнги заторможено двинулся с места, как только что оживший оловянный солдатик, и медленным шагом направился домой. Он пошёл следом, немного отстав, гадая про себя, что могло произойти между этими двумя.
Сколько усилий Юнги прикладывал к тому, чтобы переступать ногами, заставлять себя проделывать эту незамысловатую механику, стало ясно, когда через пару метров колени подвели его. Он сник, будто кто-то сделал в нём прокол и выпустил часть воздуха. Ноги подогнулись, и он почти упал, но вовремя схватился за выступающий угол дома.
Он неуверенно сделал к нему шаг. Юнги всегда требовалось несколько минут, необходимые для осознания случившегося, для его принятия, он должен был прощупать все шипы, вонзающиеся в его тело, понять, как вытащить их, и в компании он не нуждался. Первую волну одиночества он должен был впитать сам, не разделяя её с кем бы то ни было. Однако сегодня, по-видимому, шипов оказалось слишком много.
Юнги уперся двумя руками в стену, как будто благодаря его внутренней силе дом сохранял равновесие, и свесил голову. Он издал неопределённый звук горлом, качнулся на месте, оторвался от стены. Ладонь прижалась ко рту, не то сдерживая тошноту, не то ужас, томящийся в нём. Он ходил, шаркая подошвами ботинок, без четкой траектории: вокруг своей оси, до стены противоположного дома, затем обратно, и проделывая этот незамысловатую процедуру, в нем что-то поднималось, прямо из трещин, на месте которых были шипы, и то, что заполняло его кровь лишало его дыхания.
Он снова позвал Юнги, но тот его не слышал, не замечал, полностью сосредоточившись на том, что росло в нём, выбивая из тела мелкую дрожь страха, расширяя паникой глаза. Он слышал его частое дыхание, как усердно он вдыхает кислород, но его все равно оказывается недостаточно.
— Юнги, — он подошел к нему, как к пугливой лошади, которая в любой момент лягнет его копытами.
Юнги попытался что-то сказать, а когда язык отказался повиноваться изобразил жест рукой, мол, все в порядке, отойди, когда на самом деле всё было далеко от понятия "порядок", и отдался борьбе за воздух.
— Юнги, — шептал он, подойдя к нему и накрыв руками его плечи, — всё хорошо. Слышишь? Всё хорошо.
Но от его слов он стал задыхаться ещё сильнее. Юнги прижался спиной к стене, сполз с неё. Его глаза были закрыты, он морщился, словно терпя боль. Опустившись перед ним на одно колено, он взял его лицо в плен из тёплых ладоней.
— Дыши, — приказал он, — просто дыши. Вот так, молодец.
Успокаивая его, говоря о доме, какой-то ерунде, он понемногу вытаскивал его из шипастых лап назад, возвращал к холоду, к морозной действительности. Юнги делал глубокие вдохи. Один за другим. Не открывая глаз. Иногда он чувствовал счесанной ладонью его спазматическую улыбку на то или иное слово. Когда Юнги коснулся его запястий, взяв в кольцо из пальцев — обессиленно, устало, — он затих, сосредоточившись на его прикосновении. Юнги вытянул ноги, обмяк.
— Не молчи, — попросил Юнги немного охрипшим голосом.
— У тебя снова неприятности?
Юнги улыбнулся, и улыбка без взгляда казалась блаженной, чуть подрагивая, она обещала разломиться, ловя обломками то, что могло соскользнуть прозрачными гроздьями с ресниц.
— Неприятности, — повторил он, сводя сквозившей в голосе ядовитой иронией смысл до нелепой шутки.
— Нужно обратиться в полицию. Нужно сделать хоть что-то.
— Нет.
Юнги посмотрел на него невидящим взглядом, руки его опали как листья на асфальт, и глядя на длинные пальцы, безвольно покоившиеся на зернистой твердыне, внутри него что-то перемкнуло.
— Это заслуженно. Я виноват. Всё, что происходит — заслуженно, — пробормотал себе под нос Юнги.
— Ты с ума сошёл? — прошептал он.
— Полиция даже заявление не примет, — будто не слыша его, продолжал Юнги. — Я виноват. Мне и расхлебывать.
Этой жертвенности он стерпеть не мог. Встряхнув его за плечи, он повысил на него тон:
— Прекрати. Прекрати сейчас же! Слышишь?
Юнги, прижав затылок к стене, ушел от спора. Он убрал руки. На щеке Юнги остался смазанный красный след от выступившей на его ладони крови. Юнги вяло пошарил рукой в поиске кармана с сигаретой, но, в конце концов, оставил эту идею.
— Давай просто вернёмся домой?
— Юнги.
— Домой, Чимин~а.
Он не ответил.
— Сколько? — сжав колено, спросил Хосок.
Они сидели в баре, табличку давно перевернули. Чжихён была наверху. Юнги, после того, как выпил полный стакан виски как на духу, откинулся на спинку стула и вперился взглядом в тлеющую меж пальцев сигарету. Он был трезв как стеклышко, хотя его окаменелая неподвижность ставила это под сомнение.
— Ты за сегодняшний чек или в целом?
— В целом.
— Двести пятьдесят миллионов.
— Мать твою... — присвистнул Хосок и спустя секунду взял стакан с бутылкой, но произнесенная сумма, по-видимому, так сильно растревожила его воображение, что он решил присосаться сразу к бутылке, сделав несколько крупных глотков.
Он сидел между Хосоком и Юнги. Ему помогли более-менее набросать картину — сколько может занять пространство двести пятьдесят миллионов и что можно на них приобрести, поэтому он сидел не в меньшей прострации, чем Хосок.
— Какой срок?
— Неделя.
— Ладно, — Хосок поворочал языком во рту. Скажи ему, что Юнги нужно достать единорога, его бы уже это не удивило. — Решим.
— Даже не думай! — встрепенулся Юнги. — Я, бля, тебя знаю. Опять вляпаешься в какое-то дерьмо!
— Спокойно, — с решающий видом посмотрел он на друга. — Я знаю, как все уладить. К тому же, я торчу всего на сто миллионов меньше твоего, так что, если дерьмо и встретится, мне все равно придётся в него ступить.
— Хосок, я сказал, нет! — с твёрдой неуступчивостью отрезал Юнги.
Хосок легкомысленно махнул на него рукой.
— Ты о Чжи подумал? Что, если с тобой что-то случится? — перешёл в наступление Юнги. — Что будет с ней?
— Я для неё это и делаю.
— Идиот.
— Эй, полегче, — Хосок бросил в него полупустую пачку сигарет и на этом разговор себя исчерпал.
То, что у него появился шанс выпутаться из проблем лишь сильнее вогнало Юнги в мрачность. За оставшийся вечер Юнги больше ничего не произнёс и ничего не съел. Неизвестная задумка, к воплощению которой готовился Хосок, пугала его сильнее, чем мутные образы той угрозы, беспощадной над ним расправы, закрепленной ухмылкой или ударом в живот.
Оставив Юнги возможность побыть на крыше одному, он отправился в гостиную. Из приоткрытой комнаты Чжихён до него доносились обрывки её голоса и Хосока. Последний предусмотрительно ничего не стал ей рассказывать. Он тихо прошел мимо них, закрывшись в их с Юнги обители.
Он сидел на подоконнике, свесив одну ногу, раздумывая над всей сложившейся ситуацией. В комнате был погашен свет, но уличного освещения вполне хватало для того, чтобы прочесть название книги, которую он придерживал рукой. Строки букв приводили его в странное спокойствие, оторванность, пребывание в которой помогало ему посмотреть на всё со стороны. За окном в своей неизменности стоял фонарь, отбрасывая желтую тень под собой. Он услышал щелчок закрывшейся двери и повернул голову на источник звука. Юнги, прислонившись к её поверхности, сложив за спиной руки, смотрел на него чуть приподняв подбородок. Юнги над чем-то раздумывал. Подспудно он догадался о ходе его мыслей, и пусть из-за разделявшего их пространства толком было не рассмотреть выражение его глаз, он понял.
Отложив книгу, он молча на него посмотрел. Юнги не двигался.
— Я не буду тебя целовать, — не выдержал он.
— А я не этого хочу, — сказал Юнги и направился к нему.
