Если бы у бабочки было одно крыло

      Два шага, три шага. Он смотрит на Юнги, затаив дыхание. Прохладные пальцы окольцовывают его запястье, тянут вниз. Он рад бы им подчиниться, последовать туда, куда прикажет взгляд, но он помнит, что таится за этими внезапными вспышками интереса, страсти, тактильного голода: искание тайника для мыслей, возможности сбросить всё то, что лишает сна. Он не позволил Юнги увлечь себя с подоконника.       — Что?       Он пристально посмотрел на Юнги.       — У тебя неприятности, — напомнил он ему.       — Да, я в курсе, — Юнги поморщился. — И что с того?       — С того, что мы уже это проходили, забыл?       Короткий саркастический смешок.       — Ты думаешь, я могу тебя хотеть только, когда у меня в жизни происходит очередное дерьмо? — он снова потянул его к себе — не сильно, но настойчиво, пока их лица не приблизились друг другу настолько, что их отделяла пара сантиметров. Смущение хлестнуло по лицу, в горле пересохло, а Юнги негромко сказал: — Если бы я нуждался в поддержке, то попросил бы тебя сделать чай или подать виски, но мне это не нужно. Я хочу тебя.       Он чувствовал его дыхание, пока собственное пряталось в горле. Блеск глаз оттенял твердость намерения, его непреклонность и тщательно прикрытое шевеление страха — как неуловимый штрих плавника под водой. Юнги зависел от него, от его ответа. Он никогда бы не посмел настаивать и тем более манипулировать — Юнги был выше этого, но его отказа он боялся. Даже удостоверившись, что он никогда не оттолкнет. В предыдущие ночи, прежде чем зайти дальше обычных поцелуев, он ждал, высматривал: противен он или нет, не слишком он напорист и самоуверен или стоит остановиться? Словно давал ему шанс на побег. И всякий раз преувеличенная осторожность Юнги, словно он двухсотлетний опавший лист, приводила его в недоумение — ведь это ему полагалось робеть, что он и так делал, и избегать ошибок: то, что послужит поводом дать почувствовать себя противным и слишком напористым. Порой ему казалось, что скажи он ему "нет" и защитный фасад Юнги пойдёт трещиной и обвалится, но вместе с тем освободит его от непреходящего страха сомнений. И сегодня также.       Одна нога опустилась на пол, за ней вторая. Внутрь будто ветер пустили: чувства смешивались, переплетались, стягивались по венам вязкими потоками вниз. Единственное, чего он не хотел — быть заменой, обезболивающим, наркотиком, отпускающим все грехи. Юнги забрал его дыхание себе. Пальцы прочертили тропинку по его предплечью и поднимались выше. Он стоял, закрыв глаза, позволяя себя околдовывать первыми тактами в безнотной музыке. Язык Юнги скользнул ему в рот, сделал влажными губы, рука обвила шею, приблизила его лицо к нему, а другая сжала на груди футболку. Он будто был во власти дерева, тянущего его к земле, на траву, поближе к корням, чтобы разделить наконец свое одиночество. Он притянул Юнги за талию к себе, не желая уступать, напоминая, что он здесь, что он тоже может забрать себе его дыхание с губ.       Он хотел быть центром его тяжести, хотел быть его болью и грехом. Эта мысль, молнией сверкавшая где-то на кромке сознания, на миг затмевала всё остальное. Прячась от её отсвета в поцелуях, касаниях, он не хотел признавать, что она принадлежит ему. Что она есть он. Другой он: эгоистичный и жадный, неуступчивый и в чем-то властный. Все то тёмное в нём, подвижное, как вода в Колодце, он прятал, запечатывал и отрекался. Но отсветы опасных теней то и дело вспыхивали в его глазах, сокращали его мышцы, превращались в немой шепот, в инстинкт, и тогда, погружая их обратно, обращая во внутрь себя, он сжимал сильнее обычного руки Юнги, прикусывал его губы, оставлял на плечах розовые полосы. Впоследствии ему было стыдно, и он не понимал, почему Юнги никак не реагирует, почему принимает это за неловкие попытки девственника обуздать чувства, научиться управлять ими, когда как помимо страсти, в нем поднималось нечто несопоставимое, пробуждалось всякий раз, преподнося взамен мира вихрь хаоса. Ему необходимы были границы, а Юнги их стирал.       — Я научу тебя, — шепчет Юнги ему в губы, футболка морщинится складками вокруг его кулака, — научу, если ты этого хочешь.       Ему не обязательно было отвечать. Достаточно было сделать шаг навстречу, подтолкнуть его к матрацу, чтобы Юнги понял и вовлек его в новый поцелуй, не позволивший бы ему опомниться.       Лежа на скомканном одеяле, волнение, как зыбь на озерной глади, млело в конечностях. Он попытался вспомнить, когда Юнги в последний раз так исступленно его целовал и было ли это вообще, но тот заслонил собой его мысли.       Тонкие пальцы забираются под футболку, поддевают её край, холодят кожу. Он судорожно вдыхает, прижимаясь к нему. Между ними только тканевый барьер, который Юнги успешно устраняет, стягивая с него одежду. Он знает, какое направление он возьмёт, откуда начнётся влажная дорожка поцелуев и где она закончится, знает, и все равно краснеет, вспыхивает зажженной спичкой в ночи, но больше не препятствует ему, не закрывается руками. Следы проступают на его теле как разъединенные бусины на нитке, разбросанные буквы, выпавшие из слов — собери все и прочтешь послание. Юнги несильно прикусывает его сосок в ответ на сжатие волос на своём затылке. Он, ахнув, отпускает его и Юнги устремляется вниз, обводя языком кубики пресса, задевая тонкую ёлочку волос от пупка к паху. Живот его подводит, когда прохладные пальцы ведут плавную линию от мошонки к черенку вставшего члена. Юнги смотрит на него, видит его стыд, его неловкость и, не отводя взгляд, накаляя его смущение, склоняется и накрывает ртом его самую сокрытую от мира часть. Этого выдержать он не может и откидывается на одеяло, закрыв тыльной стороной руки глаза и сжав простынь. Юнги, притянув его к себе за бедра, наблюдает за ним, как он кусает себя за запястье в борьбе с голосом, как старается не сжимать бедра и держать руки при себе, как запрокидывается его голова от скольжения горячего языка, от соприкосновения с нёбом, от внезапного прохладного выскальзывания наружу и тёплого погружения обратно. Он чувствует лёгкое головокружение, предшествующее секундному падению в пустоту, загранье, мгновенно выбрасывающее его обратно в реальность. Сдержанный стон и тяжесть дыхания взымают плату за удовольствие.       Он приподнялся, упираясь локтями в матрац, и посмотрел на Юнги. Тот, словно пятнышко соуса, безымянным пальцем стёр белесую капельку в углу рта. То, с какой привычностью, естественностью Юнги проделывал этот жест, ввергало его душу в жерло вулкана. Помимо взгляда, ничто так более его не смущало, как осознание, что часть его самого оказывалась в теле другого. Будь это кровь — он бы ничего против не имел, но сперма на чужом языке приводила его в замешательство. Что-то было не так, и суть не в том, будто он считал это отвратительным и испытывал брезгливость, а в том, что он будто бы вынуждал его это делать, что действием этим Юнги подчеркивал наличие скрывавшейся в нём червоточины, что она переходила к нему, растворялась в нём.       — Ты опять? — лицо пылает. — Я ведь просил так не делать.       — Как "так"? — поддразнил его Юнги.       — Убирать таким образом.       — В смысле — глотать?       — Перестань, — насупился он, скрывая смущение.       Юнги навис над ним.       — Если тебя даже такая невинность приводит в дрожь, то предлагаю остановиться. Боюсь, дальнейший этап ты не выдержишь.       — Если ты про то, что происходит между мужчинами, то тут тебя опередили.       — Только не говори, что ты специально искал просвещения, — сдерживая смешок, сказал Юнги.       — Интернет, — ликвидировал одним словом он дальнейшие вопросы.       — Значит, — Юнги вскинул брови, выдержал паузу, — тебя это не смущает?       — Нет.       — И это работает в обе стороны?       — Да, — от лица, он был уверен, исходил сухой жар.       Он отстранился от него, прижавшись лопатками к одеялу. Его не пугало ничего из того, что он видел на просторах сети (хотя после этого он долго осознавал увиденное) и того, что он воображал. Он бы принял всё, что бы Юнги не предложил. И уверенность, с которой он согласился с этой мыслью, успокоила его. Юнги не сделает ему больно, только не ему.       Юнги склонился, поцеловал солнечное сплетение и, взглянув на него исподлобья, произнёс:       — Славно.       Он ждал, наблюдал, как Юнги (всё ещё в одежде) что-то ищет в шкафу. Рядом с ним приземлился небольшой беловатый флакончик (таких было полно в аптечке и в шкафчике за зеркалом), сливающийся с тоном простыни. Он было хотел спросить, для чего он, но Юнги переключил внимание на себя, снова нависнув над ним, требуя ответ на свой поцелуй. Приятная тяжесть тела Юнги и исходившее от него тепло увлекало его мысли, игра языка в его рту истончало их до прозрачности. То, что минутами ранее покинуло его, возвращалось вновь, росло в нём посредством жара, заставляло желать его с ещё большей силой.       Жар плещется в нём. Ищет выхода. Требует действия. Прикоснуться. Ему необходимо прикоснуться. Тёмное волнение охватывает его душу. Ему было необходимо почувствовать реальность в кончиках пальцев. Юнги понял его желание и уступил, сняв с себя футболку, обнажив торс с темнеющими на нем ореолами сосков. На миг он уловил в его позе — руки скрещены над головой, пальцы сжимают ткань, взгляд прячет мысль, которую никогда не услышать, не прочесть — отдаленное сходство с репродукциями картин, которые однажды попались ему в книгах под необъятным сводом библиотеки, а отличие от тех образов было в свободных запястьях, в проглядывающем в каждом изгибе тела своеволии, секрету в углу рта — мимолетная улыбка и он прочтется, и не важно, что могут понадобиться тысячи таких улыбок. Его взгляд не остаётся не замеченным, ему улыбаются, словно то, что он видит — умолимо и незначительно. Он тянется к нему, медленно ведя руками по его торсу, задевая бока и обводя полукружья большими пальцами по выступам ребер, он пробирается выше. Ориентируясь на силу, с какой сжимали его волосы, стоило ему дотронуться до чувствительного участка, он возвращался к пройденной дорожке, чтобы повторить свой путь. Так он узнал, что если поглаживать отвердевшие соски, переменно зажимать их между пальцами, то Юнги отпускает его губы, чтобы сделать рваный вздох, а если слегка приподнять его, пройтись пальцами, придерживаясь произвольной аппликатуры, вдоль позвонков к резинке шорт и, не прерываясь, вернуться знакомой дорогой, — он сжимает коленями его ногу, задевая его пах.       У Юнги от его манипуляций выступают мурашки, отчего он жмется к нему, негласно просит вернуться, задержаться, согреть его. Вытесанные будто из мрамора ладони теплом укрывают его лицо, губы впитывают его сомнения, страхи, уничтожая их собственными. Под нежной кожей позвонки, тянутся вдоль как нить горного хребта. Он ведёт дорожку вниз, сдержанно, уняв лихорадочность движений, помня, что по пути затронет родинку, и замирает над краем шорт. Юнги обычно на этом моменте останавливал его. В замешательстве он не смеет продвинуться дальше — Юнги бы это не понравилось. Юнги иначе относился к своему телу: он редко позволял к себе прикоснуться, отнимая от себя его руки и выражая протест на его стремление сделать ему так же приятно, как и он ему. Отчего-то Юнги была невыносима мысль, что его коснутся, почувствуют его возбуждение, будто тем самым он отдаст контроль над ситуацией и случится непоправимое.       Юнги давит рукой ему на грудь, и он подчиняется, послушно подается от него назад. В мерклом свете Юнги снимает с себя остальное. Он берет в рот что-то квадратное, издающее шелест обертки и отрывает зубами уголок, а вслед за этим нечто холодное и скользкое плотно обволакивает его член.       — Что за...       — Презерватив. С ещё одним днем открытий, — подтрунивает над ним Юнги.       И он решает промолчать о том, что в тех видеороликах ему ничего подобного не встречалось.       Юнги склоняется над ним. Волна горячего шепота, просьбы, задевает подбородок.       — Только не двигайся.       Он слушается. Юнги смотрит через плечо, отводит руку назад. Тени снизу призрачным шелком укрывают его тело. Широкая полоса света выхватывает его лицо, пряди волос, упавшие на лоб. Он улавливает проскользнувшую гримасу боли, руки безотчетно накрывают его бедра, но не более. Рельеф тела над ним чётко виднеется в серой темноте: контуры ребер, изгиб рук, острые ключицы. В этой откровенной неприкрытости он видит другого Юнги — того, кто сильнее всего приближен к себе настоящему и одновременно, в лихорадке желаний, отдаляется.       Юнги издает сдавленный полустон, погружая его в себя и запрокидывает голову. Пару секунд он не двигается, давая привыкнуть и себе, и ему. Кажется, будто воздух закупорился в лёгких. Он слышит, как в ушах отдается пульс крови, слышит болезненные толчки сердца и не смеет отвести от него взгляд. Внутри Юнги слишком тесно, слишком горячо. Он сжимает его всего. Происходящее в своей новизне чересчур неохватное для его разума. Ему требуется время, чтобы понять, что всё это не во сне, что всё более чем реально.       В комнате слышно лишь их сбивчивое дыхание, шорох простыней. Предметы вокруг утратили значимость, сбросили предназначение, став просто предметами, лишь воплощением слова. Он сосредоточен на Юнги, на его движениях, на ощущениях, которые тот создает, на придыхании, воздушным потоком растворяющем стоны в горле.       Юнги открыт, уязвим, обнажен до пределов. Скажи слово и на коже останется след.       Под ладонями он чувствует его гибкость, его ритм, и ему хочется стать к нему ближе, припасть губами к груди, к месту, где прячется сердце. Заклеймить его собой.       Он медленно поднимается, упираясь рукой позади себя. Юнги, остановившись, обнимает его за шею, утыкается носом куда-то в плечо.       — Я ведь сказал тебе — не двигаться, — в голосе улыбка, нежность, тёплым мёдом разливающаяся по его груди.       — Прости.       Он крепко прижимает его к себе одной рукой. Под ней его сердце часто-часто стучит, будто соревнуется наперегонки не то с дыханием, не то со временем. Он скользит губами по шее Юнги, щекочет её волосами, отчего тот, слегка запрокинув голову, предоставляет её ему в полное распоряжение. Под жилкой призывно пульсирует вена. Он пробует это место на вкус, считывает губами код, ставит метку, чтобы не потерять, чтобы вернутся в любой момент.       Подстроившись под него, уловив нужное направление и следуя ему, он не смеет отвести от него взгляд, да ему такое и в голову бы не пришло. Его будто магнитом тянет к нему, прошивает нитью через его тело. Серость теней красит чернотой его глаза. В них тёмным огнем вспыхивает страсть, желание, а в отблесках проступают все его тайны, не высказанные слова, но несмотря на ворочающийся массив мыслей, затухающее стаккато прошедших дней, Юнги смотрит на него. Он здесь, с ним. Он видит его. Он отдаёт всего себя, словно плату, чтобы секунды замерли, а мир снаружи исчез.       А он может выполнить лишь первое желание — подарить потерю времени внутри себя, хаотичную воронку из случайных событий, внутри которой постоянна лишь их комната.       "Каким ты видишь меня?"       "Какой я?"       "Кто я для тебя?"       Может ли быть, что их мысли отражали друг друга, создавая бесконечное эхо, которому требовалось такое же бесконечное эхо в ответ.       Юнги склоняется к нему и с каким-то отчаянием, медленно, целует в губы, и в этом отчаянии больше чувства, нежели страсти. Он впервые так его целует. В этой потребности, ложащейся поверх его губ сладким, как патока, порывом, Юнги приглашает его переступить порог его укрытия, разделить с ним находящийся там свет изгнанника, и он принимает его, а в следующий миг оказывается над ним. Его направляют, стоически сносят его ошибки, пока ему наконец не удаётся задеть нужную точку. Юнги вздрагивает, в один глоток выпивает воздух.       Сжав руками простынь по обе стороны от его головы, он начинает плавно раскачивать его. Он чувствует твердость его возбуждения меж их телами, и, не в силах совладать с собственным, ускоряет ритм.       — Медленнее, Чимин~а... Медленнее. Да, вот так, — пальцы путаются в светлых прядях, вяло пропускают их через себя.       Юнги гладит его плечи, при очередном толчке хватается за них, как за выступающие из скалы камни, и, сорвавшись, оставляет розовые борозды. Его руки беспорядочно гладят спину, скользят по ней, затрагивают место между лопатками, отчего он судорожно выдыхает. Он слышит его стоны, вонзающиеся ему в плечо, щекоткой задевающие ухо и глушит свои, касаясь ими его шеи. Юнги держит его в силках из рук. Он чувствует силу его предплечий, нажим длинных пальцев. Двигаясь внутри него, приближаясь к концу, ему кажется, что этого не вполне достаточно, что должно быть что-то ещё. Что-то, затмевающее всё остальное: окно, комнату, вещи, стоны, запах. То особое, что освободит его, заполнит порожний сосуд доверху, но в следующую секунду это кажется не таким уж значительным и важным, и он отмахивается от излишнего шума в своей голове, от обмана, морочащего его, потому что ничего ʺособогоʺ не существует и вряд ли вообще когда-либо существовало.       Пальцы мнут простынь, язык запоминает вкус. Он теряется в их совместном дыхании, и забыться наяву, в сверкающем сознании, ему дано лишь на миг.       Юнги, уткнувшись ему в ключицу, размеренно дышал во сне. Отпустив всё на свете, обессилев. Он, прижав его к себе, вдыхая запах шампуня, идущий от влажных волос, зондировал невидящим взглядом точку где-то у основания полок. Мозг с щелчком печатной машинки фиксировал окружающее пространство: гладкость ребер полочек, безучастно стоящие на них книги, сувениры из прошлой жизни — снежный шар, складной нож, игральные кости; его рука, выступающая барельефом на матрасе, уголок одеяла, затерявшаяся в сумраке на полу обертка из-под презерватива.       Юнги ничего ему не сказал. Они обошлись без слов, будто ничего и не случилось. Он смотрел на него, а Юнги нарочно избегал его взгляда, словно кто-то другой, а не он, первым вовлек его в поцелуй и привёл к тому, после чего они по очереди принимали душ. Если бы Юнги не привлёк его к себе под одеялом, не обнял, не провел бы кончиком носа по ключице, а просто отвернулся бы к стене, то он бы подумал, что допустил какую-то фатальную ошибку, но чувствуя, как его мышцы расслабляются, а дыхание щекочет кожу, он списал молчание на усталость. В конце концов, день был обилен на эмоции, а требовать от него после всего случившегося ещё каких-то телесных или словесных выражений было бы жестоко.       Лежа в бледнеющей темноте, наблюдая, как очертания комнаты проступают из стен, а цвета становятся ярче, он старался сохранить в памяти эту ночь, прорисовывая снова и снова картинку за картинкой, во всех деталях и штрихах. Юнги отдал ему вместе с телом нечто важное, нечто, что только посредством тела и можно было сделать. Не себя целиком, не свои мысли и даже не чувства — по крайней мере, не во всей концентрации, — а что-то глубокое и сложное. Маленькую частичку своего мира, который без конца рушится и заново отстраивается, где непролазный туман покрывает ссохшуюся пыльную землю, где уныние серого неба разбавляется скудными оптимистичными лучами солнца, где язвы плесени пожирают стены, а двери распахнуты настежь, потому что дома внутри пусты. Он вложил это ему на язык как облатку, и не стал ждать ответ, потому что он был ему не нужен. Юнги позволит ему остаться внутри, но вряд ли даст что-либо изменить.       Он размышлял над этим, перебирая его волосы. Даже соединяясь в одно целое, невозможно избавиться от нитей одиночества, от извечного, дерущего когтями глотку, ненасытного душевного голода. Единственное, что по силам — лишь на краткую секунду преобразить друг друга, обменяться и выпить веру на двоих: ты куда значимее, прекраснее, совершеннее, чем кто-либо и когда-либо мог бы себе вообразить. И планеты не сдвинуться, пока не будет сделан вдох.       Вот, что ими движет. И когда сердца в их руках вместе со спрятанной внутри надеждой превращаются в песок, тогда голод, сорвав цепи, набрасывается пастью на мир.       За завтраком Чжихён с прищуром окидывала взглядом каждого из них, почуяв неладное.       — Что-то случилось?       Они сонно и единодушно отнекивались, не утруждая себя следить за искренностью в интонации. Хосок, подперев рукой щеку, задумчиво создавал палочками воронку в рисе, у расхристанного и усталого Юнги с губ свисала незажжённая сигарета, а он завершал эту композицию выделяющимися от бессонной ночи синяками под глазами. Она, что и следовало, не поверила им, пристально посмотрев в поисках подсказки, но больше допрашивать не стала.       Еда осталась в тарелках, а они собрались через полчаса у Хосока в гараже.       — Какой план? — без обиняков перешёл к делу Юнги.       Хосок поскреб затылок.       — Он был бы готов через неделю, но раз нас прижало к стенке, придётся сколачивать на скорую руку. Твоя помощь не понадобится, — опередил его Хосок, зная, каким будет следующий вопрос.       — Как обнадеживает, — мрачно отозвался Юнги. — Понятия не имею, что ты там задумал, но не стоит из-за меня рисковать, Хоби.       — Тебе предпочтительнее быть мальчиком-прислужником у его ног?       — Да, если твои конечности будут целы.       Хосок приобнял его за плечи и доверительно склонил к нему голову.       — Мой дорогой друг, через парочку недель только они у меня и останутся, так что риск оправдан.       — С тобой Юсон?       — Кичжун.       — Почему не Юсон? — нахмурился Юнги.       — Потому что наш красавчик дорожит платиновым билетом в клуб. Если его лишат дружка, то ему останется только байки травить всю ночь напролет. Пожалей девчонок.       — Ты уверен в нём?       — Конечно. Кичжун отличный парень.       Юнги покачал головой, не скрывая сомнений. Хосок больше не вдавался в подробности, чем усилил тревогу у Юнги. Деньги нужно найти в кратчайшие сроки, а безопасный способ их поиска остается второстепенной задачей.       Его оставили дома, объяснив тем, что чем меньше он будет знать о затее Хосока, тем крепче будет сон. Юнги уехал вместе с другом, бросив перед этим на него рассеянный взгляд. Видимо, творящаяся череда событий отодвинула на второй план всё, что происходило сугубо между ними. Он не стал возражать, подняв в прощании руку, когда машина покинула пределы гаража, понимая, что адресованные им угрозы вовсе не шутка и о покое, пока всё не уладится, можно забыть. Всё было серьёзно, но не видя перед собой воплощение опасности, казалось, что это просто сон, неудачная линия, которую надо бы перечертить.       Он не имел к этому прямого отношения, но даже косвенно проходя по кайме, ощущал жалящие искры приближающегося огненного колеса. Что чувствовали Юнги и Хосок представить было не трудно, хотя беспечность последнего успешно маскировала прилипший к телу страх. Можно было предположить, что Хосок ничего не боится, но изредка ему удавалось засечь моменты, когда тот поглядывал на календарь и как его губы вслед за этим поджимались, а взгляд задумчиво принимался блуждать по окружающим предметам.       Деньги. Деньги. Деньги. Его начинало уже подташнивать от одного лишь звучания. Он наперекор Чжихён оставлял свою долю в кассе, не желая прикасаться к ним. Ему ничего было не нужно. Мир рухнет, и ценные бумажки сбросят иллюзию, став тем, чем они были изначально — бумажками. Жизнь наполнится кровью, силой, вернув себе титул жестокой и беспощадной, демонстрируя истинный смысл этих слов. Разменной монетой в ней станет не время, ею будет она сама.       Он вернулся в бар. Чжихён то и дело искоса посматривала на него, пока он был занят посетителями и протиранием стаканов. Она не стала его ни о чем расспрашивать, погрузившись в своё молчание, разбавленное секундной улыбкой незнакомому человеку. Они бы так и проработали в бесшумном тандеме до самого закрытия, если бы колокольчик над дверью не потревожил незваный гость.       На сцене как раз выступал студент, исполняющий на гитаре аранжировки западных хитов. Помимо парнишки в зале находились ещё пять человек, не считая его и Чжи. Он моментально узнал вошедшего и в панике посмотрел на Чжихён, протирающую столик напротив. Она перехватила его взгляд и поняла.       Шэнь — костюм мешковато обхватывал тело, на мизинце золотая печатка, волосы стянуты на затылке в пучок — подошёл к барной стойке и заказал виски. Его он не узнал. Наполняя стакан, он следил за ним и его спутником, гадая про себя, чем на этот раз закончится их визит. Взгляд выразительных глаз неотрывно следил за Чжихён. Даже делая глоток, Шэнь плотоядно смотрел на неё поверх стакана. Друг, с которым тот пришёл, встал в конце стойки. Такой же друг, как и те, с которыми навестил их Линг: высокий, объемистый, ткань пиджака плотно облегает мускулы. Такому ничего не стоит сломать шею одной рукой.       Можно было потянуть время, можно было отлучиться и позвонить в полицию, можно было кому-то одному выскочить через чёрный вход и позвать на помощь, но Шэнь это предвидел, поэтому поманил ладонью Чжихён к себе. Она подошла, воззрилась на него с непоколебимой уверенностью хозяйки, слегка приподняв подбородок. Шэнь, облокотившись о стойку, сидел вполоборота к нему и вальяжно покачивал стакан из стороны в сторону.       — Ты Чжихён?       — Да.       — Нам предстоит разговор. Закрывай бар, — приказал Шэнь и залпом выпил оставшееся на дне.       — Я не стану этого делать. Если это не может подождать, говорите здесь.       Шэнь, дав её секундный шанс исправиться, медленно наклонился к ней корпусом, опустив с подножки ногу, и повторил, раздельно выговаривая слова:       — Я сказал, закрывай бар, — агат в глазницах недобро сверкнул.       — Нет, — стояла на своём Чжихён.       Шэнь ухмыльнулся, будто надеялся на такую реакцию.       — Значит, мне придётся подстрелить этого милого мальчика, — он указал на него большим пальцем, — чтобы нас оставили одних, а после никто и на километр не приблизится к твоему заведению.       Несколько минут они буравили друг друга взглядом, пока Чжихён не сдалась. Шэнь обнажил в победоносной улыбке ровные зубы и жестом велел подлить ещё алкоголя. Чжи тем временем, надев маску виноватого смущения, подходила к посетителям и просила покинуть бар, не забывая кланяться. Когда табличка была перевернута, она обернулась к ним, стиснув зубы от снедаемой внутри злости.       — Что вам нужно?       — Для начала сядь, — Шэнь провел узкими ладонями по волосам, заправляя за уши выбившиеся из пучка смоляные пряди, которые снова непослушно защекотали лицо, и негромко вздохнул, словно настраиваясь перед прямым эфиром.       Чжихён села за ближайший к нему столик и сложила руки на груди. Шэнь встал. Его ботинки мягко отстукивали об пол при каждом шаге. Он подошёл к сцене, сцепив за спиной руки в замок, стал рассматривать её с видом знатока, словно картину в галерее. Вне тени Чао он был другим. Сам себе хозяин, сам себе указ, что внушало страх. Его голос низким тембром струился к ним.       — Моё появление тебя не сильно удивило, — констатировал он.       — Да.       — Я не ищу Хосока. Хотя если он явится, так будет даже лучше, — поправив часы на запястье, он обернулся к ней, вскинув брови: — Ты ведь знаешь, сколько твой дружок нам задолжал?       — Нет.       Шэнь хмыкнул.       — Что ж, не будем отбирать у него возможность порадовать тебя, — Шэнь сделал пальцами знак, и сопровождающий его друг достал из внутреннего кармана пиджака пистолет. Направленное на него дуло оружия ввело его в ступор. — Не хочу повторять ошибки Линга, — пояснил Шэнь.       Ему велели поднять руки и выйти за пределы своего рабочего места. А он надеялся дождаться, когда их бдительность притупится, чтобы использовать дробовик.       — Надо же, — фыркнула Чжихён, — с очередным приходом ваши мозги обновляются лучше, чем айфон.       Сухая спазматическая улыбка в ответ. Шэнь сел напротив неё, закинув ногу на ногу.       — Сколько стоит твой бар?       — Он не продаётся, — рыкнула она в ответ.       — А я и не покупаю. Мне нужно знать, сколько он может покрыть в случае, если Хосок не найдёт деньги.       — Я не отвечаю за его ошибки.       — Мне плевать. Он тут живёт. Вы — его ближайшая семья. Кому, как не семье отвечать за проступок родственника? Ну, так что? — выгнул бровь Шэнь.       — Не знаю, — тень ярости и бессилия легла на лицо, — я не знаю, сколько он стоит.       Шэнь, окинув оценивающим взглядом зал, что-то подсчитывал в голове.       — Если этого не хватит, а я уверен, что нет, придётся думать, как закрыть счёт иным способом, — он, слегка склонив голову набок, вперился в неё, заскользил по её лицу мыслями, спускаясь ниже.       — Что? — не выдержала Чжихён, чувствуя себя раздетой перед ним.       — У тебя два варианта: либо отдавать натурой, либо пожертвовать часть себя. Как насчёт глаз? У тебя красивые глаза. Такие на рынке втридорога с молотка уйдут.       — Это шутка?       — Я похож на шута? — тонкие брови на бесстрастном лице дернулись вверх.       Чжихён сглотнула.       — В какой-то мере тебе повезло, и мы можем обойтись одним баром. Я слышал, у него есть ещё парочка друзей, — на последних словах он обернулся к нему.       — Он заплатит, — твёрдым голосом заявила она, стараясь придать словам убедительность.       — Тогда я поверю в чудо. Видишь ли, — Шэнь посмотрел на неё, — Чао хочет перестраховаться на тот случай, если внутреннего мира Хосока окажется недостаточно, чтобы выплатить долг.       — Это всё?       Шэнь вопросительно на неё посмотрел.       — Ты потратил моё время и деньги, заставив выслушать то, на что ушло бы пять минут. Тебя услышали, а теперь выметайся вон       Шэнь осклабился.       — Ты, что, не осознаешь своего положения?       — У нас ещё есть время, ведь так? Пока дата не наступила, я буду вышвыривать тебя столько раз из своего бара, сколько потребуется.       К их удивлению, он рассмеялся.       — Поразительно! В тебе столько бесстрашия! Интересно будет посмотреть, сколько его останется, когда твой милый ротик зашьют нитками.       Он поднялся. Чжихён сжалась, будто от холода, — она была не в той ситуации, когда активное сопротивление могло сослужить хорошую службу и обезопасить в дальнейшем. Ножки стула проскрежетали по полу. Шэнь встал позади неё. Его пальцы, едва касаясь, перебирали её волосы, как струны. Он взял прядь волос, поднес к лицу и вдохнул запах, прикрыв глаза. Чжихён вздрогнула.       — Не смей её трогать! — до этого молча снося его присутствие, подобного нарушения границ он стерпеть не мог.       — А не то что? — издевательски промурлыкал Шэнь.       — Отойди от меня, — она вцепилась в свои руки ногтями, не в силах пошевелиться.       Шэнь был слишком близко. Его дыхание касалось её, она могла разобрать нотки выпитого виски. Внезапно он схватил её за волосы и потянул вниз. От боли и неожиданности Чжихён вскрикнула и запрокинула голову.       Он было ринулся к ней на помощь, но мощный кулак врезался ему в живот, складывая пополам. Он рухнул на пол, давясь в приступе кашля, переходящего в позыв сухой рвоты.       — Чимин! — крикнула она и протянула к нему руки, вырываясь из хватки, но её рывком вернули обратно. Слезы невольно выступили на глазах.       — Никто, — шептал ей на ухо Шэнь, — никто не смеет разговаривать со мной в подобном тоне. Ты думаешь, что неприступна? Думаешь, что никто не посмеет и пальцем к тебе прикоснуться? Нет, девочка, тебя просто никто не приручал, как ты того заслуживаешь.       — Отпусти меня! — она попыталась высвободиться, но безуспешно.       Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не прозвучал колокольчик над дверью, ставя на паузу мысли присутствующих. Юнги, опешив от увиденного, несколько секунд стоял в дверях.       — Какого... — не успел он закончить предложение, как сзади его в спину толкнул Хосок.       — Ну чего ты застыл? Дай пройти!       Они ввалились внутрь. В зале повисла тишина. Каждый оценивал ситуацию по-своему. Первым сориентировался компаньон Шэня, наставив оружие на вошедших. Юнги это не остановило. Он бросился к нему, всё ещё лежащему на полу с дерущим изнутри горлом и пылающим огнем, расползающимся по органам, и помог встать.       — Ты в порядке? Ничего не сломано? — проговорил тихим беспокойством Юнги ему на ухо. Он покачал головой, приложив руку к животу, и посмотрел на Чжи, которая нуждалась в помощи больше него.       Молчаливый гость отступил ближе к Шэню. Хосок, замерев, зондировал взглядом руку, сжимающую волосы Чжи.       — Ты как раз вовремя, — поприветствовал его Шэнь, — не придётся дважды...       — Ты охуел? — от пламени в глазах Хосока рука Шэня должна была давно расплавиться и испортить им пол.       — Ах, ты про это, — улыбнулся он. — Мы просто мило болтали. — Щелкнул нож, выбрасывая лезвие. Шэнь склонился к шее Чжихён, которая неотрывно смотрела на Хосока, тяжело дыша. — Я расписывал перспективы того, сколько могут стоить её прелестные глазки.       — Убрал от неё руки. Немедленно, — ледяная сталь в голосе.       Но Шэнь его будто не слышал.       — Я здесь в качестве напоминания. Последнего предупреждения, — лезвие заскользило по шелковистой коже, где пульсировала вена. — Как думаешь, что мне стоит сделать, чтобы до тебя дошло, что нужно вовремя платить по счетам? Может, отрезать ей ушко? — лезвие уперлось в кожу под мочкой уха, готовое срезать его. Чжихён всхлипнула, неестественно выпрямившись, будто нож таким образом заденет только малую часть кожи.       — Если с неё упадёт хоть волосок, ты отсюда живым не выберешься.       — Как драматично, — сморщил он нос. — Я предпочитаю не слизывать сливки с торта до его подачи. — Лезвие убралось с глаз, в карман. Шэнь, прежде чем отпустить Чжихён, наслаждаясь реакцией Хосока, запечатлел долгий поцелуй на её виске. — Мы ещё увидимся, — обратился он к ней.       Лишь благодаря наличию оружия и надежного друга-скалы Шэнь, к их большому неудовольствию, выбрался целым и невредимым. Хосок бросился к Чжихён и прижал к себе. Его руки гладили её по голове, стряхивая следы незнакомца.       — Прости. Прости меня, — тихо бормотал он. Гнев затвердел на его лице. Он был готов убить каждого.       Чжихён невидящим взглядом уставилась куда-то поверх его плеча, унимая поднимающуюся дрожь страха и отвращения. Юнги, поддерживая за талию, повел его на верх. Когда они сровнялись с ними, Юнги и Хосок обменялись красноречивыми взглядами, однако он понял смысл.       Через полчаса Чжихён вернулась в своё обычное состояние. Бросая в Хосока, что под руку подвернется, она впервые на его памяти кричала так, что они всерьёз опасались, как бы соседи не вызвали полицию. И впервые она материлась подобно матерому пьянице. Юнги предусмотрительно потеснил его в угол и закрыл собой, отдав на сохранение ножи в подставке. Хосок заслонял голову руками, прикрывался подушкой, прятался за диван и, встречая очередной летящий в него предмет, выпрашивал прощения как никогда в жизни.       — Ты обещал! Ты клялся, мать твою!       — Прости! Прости! Нет, только не вилки! — закричал он, уклоняясь от зубьев.       За ними пришёл черед тарелок. Они пролетали над головой Хосока метеоритом, сталкиваясь со стеной и звонко распадаясь на осколки.       — Когда Чао составит список твоих органов, я скажу ему вычеркнуть из него мозг!       — Я только пару раз сыграл! Всего пару! — перекрикивал её он. — Каждый может ошибиться! Чжи! Поставь чайник на место!       — Ошибиться? Какое, нахуй, ошибиться?! Зачем ты вообще пошёл туда?!! — и они лишились чайника.       — Я всё улажу! Я заплачу!       — Чем? Чем ты, блять, собрался платить?! У нас ничего нет!       — Я придумаю!       — Ты уже достаточно напридумывал, что скоро нас всех поместят в один морозильник!       Вымотавшись, она опустила руку с чашкой и посмотрела на него, приводя дыхание в норму.       — Сколько ты должен? — спокойным, уставшим голосом спросила она.       Хосок, сглотнув, выставил перед собой руки.       — Сто пятьдесят миллионов, — и пока её глаза принимали форму идеального круга, тихонько добавил: — Плюс проценты.       — СТО ПЯТЬДЕСЯТ МИЛЛИОНОВ?!! ТЫ ОХРЕНЕЛ?! ДА Я ТЕБЯ САМА ПО КОНТЕЙНЕРАМ РАСФАСУЮ!!!       Чашка пролетела над головой Хосока и врезалась в стену. Он вздрогнул и сильнее прижал к себе ножи. Когда Хосок озвучил долг Юнги, пытаясь хоть как-то сместить эпицентр её гнева в сторону от себя, она опустила руки и, зажмурившись, сделала глубокий вдох. Они смотрели на неё в ожидании новой вспышки, но её не последовало. Чжихён, не сказав больше и слова и не обращая внимания на отскочившего от неё за диван Хосока, вышла из гостиной, громко хлопнув дверью.       — Полагаю, это означает, что до утра она не хочет никого из нас видеть, — разгадал причину её ухода Юнги.       Хосок провел ладонями по волосам, выдохнул. Они посматривали на дверь, будто Чжи ворвется преподать им ещё один урок, но та оставалась закрытой. Осколки посуды созвездиями устилали пол. Рассыпанные специи космической пылью покрывали нержавеющую сталь вилочных кораблей. Юнги поднял чайник, осмотрел его и положил на место, вынеся неутешительный вердикт. Он по-прежнему сжимал подставку у груди, а Хосок рухнул на диван, заслонив рукой глаза от света. Однако пробыл он на нём недолго — Юнги кинул ему веник, приказав убрать гнев Чжи за неё. Юнги складировал уцелевшее на место, переменно выпытывая Хосока о продвижении его плана, на что тот не определённо отвечал себе под нос. Он, поставив свою ношу на место, вышел, чтобы им не мешать.       Внутренние органы после удара до сих пор неприятно пульсировали. Он заметил, что дверь на крышу приоткрыта, и проскользнул на выход.       Он нашёл её сидящей на рукотворном столике. Она, поджав колени к груди, курила. Он тихо подошёл, оказавшись в зоне её видимости. Его окинули мимолетным взглядом.       — Можно? — спросил он.       Чжихён кивнула. Пальцы дрожали от холода, а может, и от нервов. Лицо и уши у неё покраснели от укусов мороза, но она упрямо не желала сходить за верхней одеждой. Он присел рядышком, копируя её позу. Она протянула ему пачку сигарет, он взял одну и прикурил. Курить ему не особо хотелось, но чтобы занять хоть чем-то руки и поддержать её в рисующемся чёрной краской будущем, он сделал затяжку. Приближался вечер. Небо чернело с каждой минутой.       — Ты знал, верно? — прервала она тишину. Он ничего не ответил. — Ну конечно же знал.       — Никто не говорил, потому что знали твою реакцию.       — Видимо, они соизволили бы мне сказать тогда, когда мой правый глаз поместили бы в пакет с раствором, — с горечью усмехнулась она.       — У Хосока есть план. Но я не знаю какой, — сказал он, когда она повернула к нему голову.       Короткая скептическая улыбка. Она решила оставить свое мнение при себе, истощив запас сил на взбучку Хосока. Какое-то время они сидели молча. Он наблюдал за огнями внизу.       — Они — всё, что у меня есть, — донеслось до него.       Он посмотрел на неё: Чжихён была готова вот-вот расплакаться. Горечь коснулась её губ. Он знал это чувство, когда слезы застывают неприятным комком в горле, и сколько не проглатывай слюну, он становится только больше и давит, давит, делая вдох больнее.       — Пообещай мне, — её взгляд обратился к нему. — Обещай, что уедешь отсюда. Как только эти люди придут за нами, ты должен уйти. Обещаешь?       — Нет.       — Чимин! — её пыльцы сжали его предплечье. — Ты видел, что это за люди! Они пойдут на всё!       — Разве я не один из вас?       — Глупый... — она осеклась, отпустила его руку. — Именно потому, что ты один из нас, тебе нужно уйти. Хоть один должен уцелеть.       — Ты так не веришь в Хосока?       — Верю, — выдержав паузу, сказал она. — Но я не полагаюсь на одну только удачу.       — Всё будет хорошо, Чжи, — попытался успокоить её он.       Она ничего не ответила.       Как ни странно, он единственный из них, кто оставался спокоен. Сроки сжимались, назначенная дата факелом светилась в календаре, но чем скорее приближался день, тем спокойнее он становился. Это не было смирением или отчаянием, за которым ничего не ждёшь, нет. Уверенность полнилась в его груди, прижимала ноги к земле, не давая изменчивым событиям унести себя, хотя Шэню в какой-то момент все-таки удалось внушить ему сомнения в свой оптимизм. В Хосока. Каким бы бредовым ни был план, он верил ему и знал, что тот не подведет. Даже если ничего не выйдет, Хосок перед неизбежным сделает всё возможное, чтобы их защитить, отчасти потому, что в творящемся безумии есть его вина.       Он уговорил её спуститься вниз, прочь от холода. Она выбрала бар, чтобы избежать Хосока. В гостиной он застал одного Юнги. Хосок ушёл. Следов от эмоционального взрыва Чжихён не осталось, лишь кухня стала немного обедненной без привычных вещей. Отныне завтракать они будут прямо из рисоварки и заваривать чай в кастрюльке.       — Ты в порядке? — Юнги стряхнул пепел в пепельницу и пристально на него посмотрел.       — Да, — повторил он в который раз за сегодня и сел к нему за стол.       — Как она?       — Беспокоится, — он уперся на сложенные на столе руки подбородком и скосил на него взгляд. — Почему ты так рано вернулся?       — У владельца что-то с делами не клеится, вот и отпустил народ пораньше. — Какое-то время они молчали. Юнги докуривал сигарету, ничуть не смущаясь его сосредоточенного внимания.       Он ощущал виском острые выступающие костяшки своих рук, глаза немного слезились от дыма, но он всё равно продолжал на него смотреть.       — Есть хочешь?       — Да.       Юнги улыбнулся.       Они поужинали рамёном. Чжи присоединилась к ним, пропустив несколько бокалов вина в баре. На удивление, алкоголь никак на её трезвость не подействовал. За столом между ней и Юнги случился короткий разговор о том, как так вышло, что долг его возрос до запредельной суммы, и когда Юнги назвал одно имя, она, выставив ладонь перед собой, попросила его замолчать. Слишком много впечатлений для одного дня, ещё и эту новость её нервная система вряд ли бы выдержала.       Ни о каком сне и речи быть не могло. Юнги замкнулся в себе, отвлекаясь на чтение книги для него, а он блуждал в своих мыслях, вникая в смысл через предложение. В конце концов, он его остановил, и они просто лежали, слушая музыку. Обрывки разговоров, полумрак и движение нот в наушниках. Они не обсуждали то, что случилось между ними накануне. Не почувствовав от него намека на отдаленность, непринятие или ненависть, Юнги решил для себя, что в обсуждении нет резона, но чтобы подтвердить свои догадки, удостовериться, он поцеловал его без какого-либо обещания на продолжение, и то, что он увидел в его глазах, согрело его изнутри.       Хосок не вернулся.       Не вернулся он и на следующее утро. Беспокойство всколыхнуло их нервы, а воображение с усердием подкидывало одну ужасную картину за другой. Чжи позвонила Юсону. Юсон ничего не знал. Если он ничего не знал, то Донмин подавно. Бар никто открывать не собирался. Чжихён, всё ещё в пижаме и нерасчесанная, намеревалась проходить так весь день, пока Хосок не вернётся, словно совершаемый ею обряд неряшества ускорит его возвращение. И несмотря на то, что она готова была простить ему все самые страшные грехи, как только он объявился на пороге, она начала искать глазами, что бы в него такое тяжелое кинуть.       Они молча уставились на него, стоявшего в проеме двери. Окно облегала чернота с желтыми электрическими вкраплениями. Хосок прислонился к косяку, потирая ребром ладони глаз.       — Здрасьте-здрасьте, — с сонной полуулыбкой бросил он им.       Изгвазданное в пыли пальто, синяки под глазами, двухдневная щетина, волосы топорщатся в стороны, и для полноты картины от него в довесок разило спиртным.       — Ты решил меня добить, да? — Чжихён медленно поднялась со стула. Юнги предусмотрительно убрал от её глаз уцелевшие с прошлого раза чашки. — Пока мы тут трясемся от страха, ты где-то шляешься, топишь в бутылке стресс. Охрененный у тебя план, ничего не скажешь.       До них долетел его смешок. Чжихён подбоченилась, Юнги охранял столешницу, а он переводил взгляд с Хосока на Чжи.       — Что смешного? — резко спросила она.       — Ты такая милая, когда злишься.       — Надеюсь, ты будешь думать так же и тогда, когда я столкну тебя с крыши.       — Хоби, — Юнги сложил руки на груди и выжидательно посмотрел на друга.       — Всё схвачено.       — Что схвачено? — с непониманием в голосе нахмурилась она.       Хосок подошёл к ней неровным шагом, внутренняя навигация так и норовила унести его ноги куда угодно, только бы подальше от выбранного курса. Он накрыл смуглыми ладонями её плечи и кивнул.       — Всё.       — Я тебя сейчас пришибу, — она передернула плечами, сбрасывая с себя его руки. — О чем ты, черт возьми, говоришь?       Хосок отошёл от них и плюхнулся на диван, запрокинув голову. Его глаза были закрыты, рука безвольно обнимала подлокотник.       — Деньги будут завтра.       От удивления у них на несколько секунд пропал дар речи. Они обменялись взглядами и снова посмотрели на макушку Хосока, который готов был вот-вот уйти от них во власть томной усталости и сна.       — Нас за них не пристрелят? — первым заговорил Юнги.       — Не, — сонно отозвался Хосок.       — Только не говори, что теперь мы будем должны уже кому-то другому.       — Да всё пучком, — неопределенный жест рукой. — Я всё решил.       — Ладно, — Чжи смахнула упавшую на глаза прядь. — Допустим, проблемы нет. Я могу быть уверена, что никто больше не станет врываться в бар и отрезать мне уши?       — Стопроцентно, — пальцы сделали знак "ок".       Она испытующе посмотрела на него. Язвительные слова вертелись на кончике её языка, но она не дала им произнестись. Юнги как-то обмяк, сжав край столешницы и склонив голову. Отросшая челка закрыла глаза. Так, пока только привыкая к мысли о свободе, которая ярким лучом протягивалась к ним из неизвестного будущего, они стояли на кухне. Зарождавшийся храп с дивана ознаменовал поднимающийся флаг надежды. Чжи невольно этому улыбнулась и повернулась к Юнги. Тот, проведя ладонью по лицу, не отрывая взгляд от друга, беззлобно, с теплотой в голосе, сказал:       — Ну что за придурок.       — Надо его уложить, — предложил он, — иначе спина затечет.       — Или слюной захлебнется, — поддержала его Чжи.       Заботливо укрытый Хосок безмятежно посапывал в подушку. Они могли только догадываться, откуда за столь короткий час у их друга нашёлся способ добыть деньги. Из опасений, что озвученные догадки тут же воплотятся в реальность и станут правдой, никто не отважился вынести эту тему на обсуждение за круглым столом. Чжи и Юнги переглянулись, и, увидев потаенные страхи друг друга, неловко отдалили терзаемый их вопрос на завтрашнее утро, попрощавшись и пожелав друг другу спокойной ночи.       Дымка неопределённости на миг развеялась, открыв ясную незамутненную картину будущего, в котором возможности не есть привилегия других, в котором каждый может рассчитывать на место под солнцем, в котором все тени и световые миражи принадлежат только одному тебе. В котором жизнь принадлежит только тебе.       Он знал, что Юнги не спит, рассматривая драгоценности свободы в руках и не веря, что они его. Пока что фантом, зыбкий туман, нужно подтверждение, что цепи можно наконец-то сбросить, и нужная форма, в которую можно облечь отданный ему другом подарок, чтобы поверить. Юнги был так взбудоражен, что даже не стал прикуривать сигарету, а выбрал дать голове измывать себя до утра, буравя взглядом расчерченную тенями стену. Он слышал шорох одеяла, как его руки то и дело, поправляют подушку, взбивают её, его тихие вздохи — результат изнуряющей мыслительной работы, но не спешил его обнадеживать, поддерживать или успокаивать. Отчего-то он знал, что Юнги надо пропустить эту ночь через пласт молчания, поэтому повернулся к нему, уткнувшись в его плечо, тем самым положив конец его бессонным метаниям. Дыхание Юнги постепенно выровнялось, стало глубоким. Он обнял его, придвинулся ближе. Мягкий запах кондиционера от футболки, смешанный с запахом тела, мерные вдохи, переменно падающие на стену прямоугольники света от фар, — убаюкивали его, и он рискнул закрыть глаза, попытаться заснуть. Облако сна подхватило его сознание, обещая в любую секунду опрокинуть его на землю, и унесло в тёмные неизвестные дали.       Появление Кичжуна у двери чёрного входа заставило их поверить в неотвратимость действий Хосока и того, что их органы всё-таки сохранят свою парность. Было слишком рано. Автобусы только выезжали на свой маршрут, а фонарные столбы продолжали освещать улицы. Они собрались в баре, предварительно проверив плотность прилегания штор к окнам, и ждали Хосока, который обменивался за дверью короткими фразами со своим подельником. Чжи нетерпеливо тарабанила пальцами, Юнги беспрерывно курил, а он перекатывал по столу пустой стакан. Вернувшись, Хосок положил перед ними серебристый дипломат.       — Вот.       Все трое с опаской покосились на него, будто там была спрятана бомба. Увидев их неоправданную настороженность, он сам щёлкнул замками и представил аккуратно сложенные пачки денег. Они поддались вперёд. Множественные отксеренные лица женщины взирали на них с нечитабельным взглядом Моны Лизы.       — Они точно не из сувенирной лавки? — поинтересовалась Чжи, боясь притронуться к ним. Впервые в жизни перед ней было столько денег.       — Точно, — самодовольная улыбка проскользнула на губах Хосока. — Я беру сто восемьдесят миллионов. Остальное, Юнги, тебе. Там должно ещё что-то остаться, по идее. Будет нам на мороженое.       — Бессмысленно спрашивать, как ты их раздобыл, верно? — сверкнула подозрительность в глазах.       — Совершенно точно, — подчеркнуто избегая её пытливого взора, ответил он. — Долго их здесь держать неблагоразумно, так что, берёзовый, тебе лучше закрыть счёт сегодня.       — Почему? — Чжи прожигала взглядом Хосока.       — Чжи, — ласково обратился он к ней, — я сказал "неблагоразумно", а не "опасно". Будда бы не одобрил наличие в доме денег, предназначение которых в том, чтобы сохранить твои прелестные ушки от плохих дядь с ножами.       Чжихён фыркнула.       — Дипломат один, — заметил Юнги, перелистывая банкноты в перетянутой резинкой пачке. — В чём ты отнесешь деньги Чао?       — В мусорном пакете, — не думая, ответил Хосок.       Юнги отрывисто засмеялся.       — Смотри, чтобы он от обиды не засунул тебя в него по частям.       — Хотел бы я сказать, что переживу, ну да ладно, — он воодушевленно потёр ладони. — Так. А что у нас на завтрак?       Ответом ему был мрачный взгляд Чжихён.       Хосоку предстояло выслушать, что такое телефон и как им пользоваться, и что с ним произойдёт, если он ещё раз придёт, отстукивая на ступеньках марш во славу всех пьяниц. Орудуя ножом на доске, отсекая лишнее, измельчая форму, Чжи негласно показывала на примере овощей, что будет с головой Хосока, если он снова заставит её нервничать. Тот, сглатывая слюну при особенно резких росчерках ножа, тихонько цедил кофе, не смея оправдываться и спорить. Юнги посмеивался над ним, помогая Чжи с мясом. Он же наблюдал за привычной картиной, мучая рисоварку, затапливая её непомерным уровнем воды, пока Юнги без лишних слов не помог ему. Всё разом вернулось на круги своя, как и было несколько дней назад, только легче, свободнее, с едва заметной натянутой тетивой нервов.       Юнги отправлялся, не дожидаясь конечного срока, после завтрака к Донгону, а после к Инбону. Наученный примером Хосока, он не хотел, чтобы к Чжи пожаловали гости уже с его стороны. Юнги отверг его предложение в сопровождении, как и предложение Хосока подвезти его. И хотя Юнги был внешне спокоен, он, в отличии от остальных, заметил волнение в пальцах, беспрестанно щелкающих полиэтиленовой оберткой сигарет. Перехватив его взгляд, блуждающий по его рукам, Юнги улыбнулся: немного извиняюще, с долей трудночитаемой грусти и щепоткой ободрения.       Каждому присуще нервничать в день, за которым последуют иные — омытые надеждой, согретые возможностями, ясные от проливаемого на них потока спокойной рутины. Лежащий на столе дипломат уже стал символом воспоминания старой жизни и прикасаться к хрустящему выкупу за новую было странно и необычно.       Хосок, увлечённый подсчётом денег, напутственно бросил Юнги звонить в случае чего. Чжи, подперев ладонью щеку, угрюмо наблюдала за его последовательными манипуляциями. Он проследил, как Юнги прячет в карман пальто сигареты и исчезает за дверью. Ему захотелось вскочить и броситься следом. Сказать что-то весомое, прикоснуться, в конце концов. Что-то сделать. И он почти уступил внутреннему порыву, но затем подумал, что отказ Юнги от любой простой помощи свидетельствует о его нужде побыть наедине с собой. Мысль, что Юнги просто не хочет подвергать их опасности пришла немного позже.       Не выдержав довлеющих на него тяжёлых стен, он вышел на улицу. Ноги тотчас понесли его по хитросплетенной паутине улочек. Он направлял всю энергию в ноги. Шёл и шёл, не обращая внимания на наливающиеся свинцом ноги, на вывески улиц, на людей. В какой-то момент он обнаружил, что ушёл довольно-таки далеко, стоя перед шевелящейся водной гладью. Под подошвами хрустел мерзлый песок. Вдалеке по левую руку возвышался мост с несущимися туда-сюда жужжащими моторами. Вокруг никого, и забытое было чувство обособленности нахлынуло на него остро и ярко, делая его тяжелее для этого мира, не вписывающимся в ровные линии земного порядка. Он посмотрел по сторонам, спрашивая себя, зачем он сюда пришёл? Его била по нервам тревожность. Привычка Чжи и Юнги не доверять щедрому подношению в виде удачи от Жизни постепенно въедалась и в его обязательные правила выживания. Но было что-то ещё. То, что выходило из-под его контроля.       Плеск воды, мелкие волны пытаются выбраться на берег. Без солнца они выглядят уныло и скорбно. В груди трепещется птица беспокойства, взмахами крыльев распространяя холод.       "Всё будет хорошо," — сказал он мысленно себе, однако сердце наперекор забилось чаще.       Он волновался не только за них, но и за себя. Как бы он не старался закрывать глаза, дыхание неотвратимого ложилось ему мучительной безнадежностью на плечи. Возможно ли, что в наступившем равновесии их путей, он тихо и незаметно исчезнет, не причиняя им боли, лишая вопросов, оставляя после себя лёгкий налёт печали и непонимания? Он не хотел уйти так, и в тоже время это представлялось самым щадящим и лучшим вариантом из всех.       Он сделал шаг, подступая вплотную к кромке воды. Она силилась захватить его ступню, притянуть ближе, обещая чудеса на речном дне. Сможет ли он умереть, дав ей намеренно опутать себя посулами лучшего мгновения из жалящего холода и водорослей? Если он зайдёт в неё сейчас, через сколько его найдут и найдут ли вообще? И будет ли это больно — умирать?       Плотное серое покрывало, прячущее за собой солнце, становилось темнее. Он отступил. Ему бы не хотелось, чтобы они увидели его мёртвым, чтобы запомнили таким. Бессердечно повернувшись к реке спиной, слушая её умоляющий голос в разбивающихся мелких колыханиях о берег, он направился прочь.       Юнги всё время боялся того, что однажды в уплату долга у него отберут не жизнь, а остатки свободы. Для него было лучше умереть, чем покорно сидеть на цепи у стола, как дворняжка. Жизнь сама по себе для Юнги не стоила ровным счётом ничего — одной больше, одной меньше, мир не заметит пропажи. Ему же предстояло расплатиться чем-то большим, чем жизнью. И слушая стремительно осыпающийся песок в часах, ему становилось страшно, и одни и те же вопросы заполняли голову. Скольких таких, как он Безымянный вовлекал в непонятный замысел? Почему он согласился выполнить его просьбу? Для чего? Может, ему это приносит удовольствие: видеть, как низвергаются самоуверенность и дерзость, как открывается вся фальшь прозрения — всего-навсего покалывание в кончиках пальцев слепого? Или ему приходится куда хуже его самого? Если предположить, что Безымянный находится там дольше, чем кто бы ни было ещё, то не удивительно, что ему хочется хоть как-то разбавить скуку.       Фонари постепенно зажигались вновь, отделяя его тень от остальных. Он смотрел себе под ноги, спрятав руки в карманы. Звуки обтекали его, не смея протиснуться внутрь. Его друг — не бог. Но если так, то выходит, что между мирами бродит бог без памяти и имени, более одинокий, чем само одиночество. И осознает ли он своё одиночество? Хотелось бы Безымянному хоть раз, как и ему, оказаться среди людей? Или он боится, потому что люди превосходят его в этом? Потому что, сумев однажды разделить безмолвие на двоих, впредь невозможно равнодушно сносить тлеющий запах немой тишины в углу. Всё кажется иным, незнакомым. Будто изменившись сам, встречаешь после разлуки старого друга, не поддавшегося изменениям, и чужаком кажется он, а не ты.       Он посмотрел в закопченное пылью небо, лоснящееся металлическим блеском. Какое сегодня число? Какой месяц? Когда пыль въестся в его песок? Какая-то его часть жаждала этого — обрести конец, встретиться с неминуемым, поставить точку, а другая — обезумев от страха, рвалась прочь.       Линии на ладонях взрезали бороздами кожу, словно никогда с неё не исчезали. Знакомый холод заскользил между лопаток — крадучись, пробуя почву, но он, свернув за угол, поспешил уйти. С него достаточно.       — Юнги не с тобой? — Чжихён, удивлённо вскинув брови, посмотрела на него. Она занималась ужином, нарезая овощи. Ему на секунду показалось, что кто-то намеренно поставил время на паузу и его приход наконец разморозил её бездействие. Он повесил одежду, ещё пахнувшую улицей на крючок.       — Нет. Он ведь решил пойти один.       — Да, знаю. Просто я подумала, что вы могли встретиться по пути домой. Уже достаточно прошло. Он мог бы метнуться туда и обратно несколько раз, — аккуратные колечки моркови множились за лезвием ножа. Её брови свелись к переносице.       — Может, это занимает время — закрыть все счета? — предположил он.       — Может. Но ни в одном банке мира вряд ли потребуется больше семи часов на то, чтобы закрыть даже самую проблемную кредитную историю, — нож нанёс сокрушительный удар по луку, раздвоив его на полушария.       — Где Хосок?       — В гараже. Хоть с этим пока всё ясно, — пробормотала она себе под нос.       Хосок был занят Шарлоттой, когда он вошёл. Орудуя инструментами у неё под капотом, он не сильно обращал на него внимание. Деньги Хосок и впрямь бросил в чёрный мусорный пакет, оставив того беспечно лежать на диване. Он сказал ему о Юнги.       — Я ему несколько раз звонил, но он так и не ответил, — он вытер замызганным полотенцем руки от сажи. — Хотя это в его манере. Возможно, он кого-то встретил. Волноваться не стоит.       Хосок попросил ему подать инструмент и как-то незаметно вовлек его в работу. Ему указывали то на один орган, то на другой, открывая значения каждого. И пускай он половину не понимал, но с усердием ученика старался запомнить каждое слово. Хосок сначала показывал, что он делал, а затем неожиданно передал ему ключ и велел попробовать, рискуя тем, что по неопытности его железной подруге заденут артерии и перекроют кислород, но всё чудом обошлось. Его хлопнули по плечу и похвалили.       Юнги не явился на ужин. Чжихён, перебирая палочками еду на тарелке, хмурилась.       — Что-то тенденция намечается, — сказала она.       Хосок, склонный верить в лучшее, предпочёл промолчать.       — Только Юнги не станет изводить меня на нервы, пропадая невесть где, а обязательно предупредит, — она бросила красноречивый взгляд на Хосока.       Привычка предупреждать о задержке на ужин у них выработалась, когда Юнги однажды заперли в одном из контейнеров в порту без еды, воды и связи с внешним миром. Каким образом это должно было помочь ускорить рост денег, оставалось не ясно. И вот сейчас животрепещущие картины распускались всеми мыслимыми и немыслимыми образами и цветами. Аппетит медленно и неумолимо сошёл на нет. Он первым отставил от себя тарелку. Силясь прислушаться к своей интуиции, так своевольно и ненужно проявлявшейся в самый неподходящий момент, но умолкшей, когда её присутствие было бы полезно.       Перевалило за полночь. Никто не спал. Чжихён наматывала круги по гостиной, прерываясь то на сигарету, то на тарабарщину пальцами по столу. Хосок лежал на диване, заставляя его раскладывать пасьянс. В последнюю очередь ему хотелось браться за эту затею, но Хосок сказал: "Здесь помещается только одна орбита. Вас вдвоём я уже не выдержу. К тому же, игры сокращают время ожидания". Сокращают или нет, но мысли никуда не делись. Он то и дело ошибался, пока Хосок не отобрал у него карты и не стал строить "пирамиду".       Ближе к часу телефон Хосока наконец-то подал признаки жизни. Тот немедленно принял вызов. Он и Чжи замерли, уставившись, затаив дыхание, на Хосока.       — Ты, мать твою, где? Ты знаешь, который час? На часы...       Слова замерли на полпути. Хосок вскочил с дивана.       — Где ты? — он нахмурился, поджал губы. В окаменевшем голосе сверкала интонациями тревога. — Понял. Сейчас буду.       — Что случилось? — прижимая руки к груди, спросила Чжи.       — Не знаю. Но вряд ли что-то хорошее, — не глядя на неё, ответил Хосок.       — Я с тобой! — крикнул он и бросился надевать ботинки.       — Он ничего не сказал?       — По крайней мере он может говорить, — надевая пальто угрюмо резюмировал он.       За окнами машины тьма расцвечивалась подвешенными на столбах жёлтыми звёздами. Они молчали. Хосок нервно покусывал большой палец. Ехать пришлось около часа. Машина остановилась перед застройкой дома. Свет фонарей едва достигал площадки, на которой дыбился двухэтажный скелет бетонного здания.       Они нашли его по трезвонящему телефону, вспарывающему ночную тишину. Он полулежал, прислонившись спиной к ограждению. По обеим сторонам его закрывал строительный мусор, железные бочки и шлакоблоки. Хосок подошёл к нему и присел на корточки. Он стоял за его плечом, чтобы не накрывать тенью и не без того скупое освещение.       — Юнги? — с мягкостью и осторожностью в голосе обратился к нему Хосок, положив ладонь на плечо.       Пальто на нём не было, как и свитера. Тонкая футболка облегала тело и бившую изнутри его дрожь.       Юнги кашлянул, с усилием приподнялся. Лицо исказила гримаса боли. Его плечо уперлось в блок забракованных кирпичей.       — Тебя только за смертью посылать, — кровавая улыбка блеснула в сумраке.       — Она просила передать, что у неё отпуск, — в тон ему улыбнулся Хосок.       Он смотрел на Юнги, и что-то поднималось в его душе, что-то горячее, прижигая ему влажной солью глаза. В грудь кислотой въелась горечь и вина. Он должен был пойти с ним.       — Тебе надо в больницу.       — У меня ничего не сломано.       — Но что-то отбито.       — Хоби, — устало, на выдохе.       — В больницу, Юнги.       — Нет.       — Блять.       Неожиданно Юнги, будто из последних сил, сжал его руку повыше локтя и потянулся к нему.       — Джину. Позвони Джину.       Хосок несколько секунд молча на него смотрел. Догадка озарила его мозг, будто отзвук этого имени приоткрыл ему завесу произошедшего.       — Кто? — ярость заколола Хосоку язык.       Юнги откинулся назад, закрыв глаза.       — А ты как думаешь?       Хосок выдержал паузу, взвешивая слова.       — Он узнал?       Ответом служила тишина. Хосок выругался. Он помог Юнги кое-как встать, но, видя, что тот еле волочит ноги по земле, поднял его на руки и понёс к машине. В иной ситуации они бы обменялись на этот счёт шутками, но то, что спасало их при других обстоятельствах, сейчас благоразумно умолкло.       Он был с ним на заднем сидении. Голова Юнги покоилась на его коленях, под запекшейся кровью проступала новая, свежая, пачкая одежду. Он прижимал Юнги к себе, порой бережно гладил, стараясь не задевать рану на голове. Хосок, не спуская взгляд с дороги, вытаскивал человека на другом конце связи из тёплой постели в холод и собственную неурядицу. Дольше он разговаривал с Чжи. Даже через пониженную громкость был слышен её голос.       Мелькавший за окнами свет, проникал в салон, скользил по скорчившемуся телу на сидении. Он думал, что Юнги заснул, но убирая упавшие пряди волос с его лица, тот неожиданно шевельнул рукой и накрыл его пальцы своими. Скользя по фалангам, касаясь подушечек, очерчивая контуры на костяшках, Юнги, закрыв глаза, будто пытался напомнить себе о чем-то важном. Его ободранные, со сломанными ногтями и с выступающими на бледных косточках кровавыми, счесанными и сочащимися сукровицей островками пальцы, не переставая, исследовали его руку до запястья, касались её, писали на ней безъязыкие письмена. Словно вычерчивая круги, линии, он запечатывал на нём воспоминание того ужасного, что проступало на собственном теле.       Он не смел пошевелиться, лишь изредка, когда Юнги замирал, сжимал его пальцы в ответ, подтверждая, что он здесь, с ним, и что он понимает.       Он понимал, что Юнги не просто больно — ему невыносимо. Он пытался поймать его взгляд, когда Хосок занёс его в комнату, ждал его, сидя на полу рядом, пока не пришёл тот человек, но Юнги закрыл ладонью глаза.       Новым незнакомцем оказался врач, в прошлом неоднократно выручавший Хосока и его друзей-правонарушителей, которым ни в коем случае нельзя было попасться на глаза полиции. И само собой получилось так, что однажды помощь потребовалась и Юнги. Сокджин был занятым человеком, но, несмотря на дефицит времени, он всегда приходил к ним, если им нужна была помощь. Этот расчетливый, слегка спесивый доктор, никогда не брал с них денег, и дело было не в крепкой и душевной дружбе, которой между ними не было, а в том, что Хосок при странных стечениях обстоятельств удачно подвернулся ему под руку и помог ему не потерять врачебную лицензию, когда тот, в бегстве за наживой, приторговывал препаратами на стороне.       Сокджин сухо поздоровался с ними, поправляя на носу прямоугольные очки без оправы. Широкоплечий, высокий и с гладковыбритым красивым лицом, — он возвышался в их гостиной и казался чужестранцем, по ошибке забредшим в колоритный уголок для местных. При нём был чемоданчик с лекарствами, которые могли бы понадобиться в таком месте и у таких людей, как они. Заглянув в комнату, прикинув на глаз масштаб бедствия, он попросил Чжихён приготовить полотенца и горячую воду, а затем, велев никому из них его не беспокоить, заперся в комнате.       Они сидели в тишине. В словах не было нужды. Сокджин пробыл за дверью около часа. Когда он вышел, они враз подскочили и посмотрели на него. Он положил чемоданчик на стол, выставляя в ряд баночки лекарств.       — Переломов нет, — начал он вещать с профессиональным спокойствием, — однако, имеется лёгкой формы сотрясение мозга и ушибы, — он достал из кармашка внутри крышки чемоданчика блокнот с ручкой и стал что-то в нем писать. — Никакого алкоголя, кофеина и сигарет. Последующую неделю только жидкая и перетертая пища. Не давайте ничего острого и жареного. Первые три дня только бульоны и соки. Если его будет сильно тошнить, мучить головная боль или случится обморок — отвезите его в больницу.       Чжихён, накрыв пальцами горло, будто ей было трудно глотать, слушала, не отвлекаясь от пишущей ручки.       — С ним все будет хорошо? — спросил Хосок.       — Через неделю он может вернуться к обычному своему режиму, но только без вредных привычек. Внутренние повреждения оказались не столь серьёзны.       — Внутренние повреждения? — Чжи вскинула голову и вперилась в доктора немигающим взглядом покрасневших глаз. Сокджин выдержал её взгляд, и ответил, кивнув головой, подтверждая скрытый вопрос:       — Да. Я выпишу вам на всякий случай рецепт на обезболивающее.       Чжихён резко отвернулась и прошла к окну над столешницей, будто ей не хватало воздуха.       — Спасибо, хён, — сказал Хосок. Уголки его губ опустились, челюсти сжались синхронно с кулаками.       Сокджин кивнул, щёлкнул замком чемоданчика и растворился в исчезающем эхе своих шагов на лестнице, оставив их наедине со своими проблемами.       Пока Хосок успокаивал Чжи, кусающую нижнюю губу, в попытках остановить подкатывающие волны слез, он проскользнул в комнату. Привычный сумрак наполнял воздух и стены. Юнги лежал на боку, укрытый одеялом. Он тихо подошёл к нему, боясь потревожить на случай, если он заснул, но Юнги следил за ним из опрокинутой на него тени.       — Привет, — сказал Юнги. Голос был уже не таким уставшим, но слабость пробивалась в нем наравне с хрипотцой, словно он какое-то время непрестанно громко кричал.       Он глубже вздохнул, опускаясь на пол рядом с матрацем. Глаза привыкали к темноте.       — Привет, — пальцы "ломают" друг друга, полочки впиваются в его спину. — Тебе что-нибудь принести?       — Нет, не нужно.       Он не знал, что ему сказать, что нужно сказать. Глядя на него такого, подверженного всем ветрам, ему хотелось вернуть ему его былую защиту, стать ею, вернуть утерянное утро и подчинить ход событий. Он подумал о том, чтобы обнять его, но Юнги могло быть больно.       — Тебе очень больно?       — Ерунда, — усмешка, фальшиво прикрывающая разбитый фасад, — через пару дней буду опять как новенький.       Снова пауза. Он слышал его размеренное дыхание, лёгкое в бездействии, но тяжёлое, стоило ему сдвинуться на миллиметр.       — Тебе нужно поспать, — сказал он, заметив, что веки то и дело прикрывают ширмой ему глаза. — Позови меня, если тебе что-то понадобится.       — Останься, — вытеснив усталость, попросил Юнги. — Пожалуйста.       — Но ты...       — Меньше всего мне хочется сейчас спать. К тому же, — глаза блеснули в полумраке, прочитав его намерение, — ты мне никак не помешаешь, оставшись спать здесь.       За дверью они слышали приглушенные голоса Хосока и Чжи. Несколько раз прозвучало слово "полиция". Он уловил, как затвердело лицо Юнги, как взгляд его метнулся от двери к стене, а затем на сжавшие уголок подушки пальцы.       — Расскажи мне что-нибудь, — вдруг попросил он его.       — Что?       — Что угодно.       Как и ожидалось все слова разметались в стороны. Он цеплялся за отрывок то одной, то другой мысли, но ничего не хотело идти ему в руки.       — Знаешь, — начал Юнги, перекрывая своим голосом доносящийся из гостиной шум, — в детстве, когда я не хотел спать, мама часто выдумывала какую-то абсурдную историю, и мы её развивали до тех пор, пока я не засыпал.       — Хочешь, чтобы я придумал тебе историю?       Тихий смешок.       — Почему бы и нет?       Он обхватил колени. Одна такая у него имелась.       Рассказывая о себе в третьем лице, проглатывая имена, он обнаружил, что обличенная в слова правда его жизни может существовать не иначе, как только в обмундировании лжи. Юнги слушал внимательно, не перебивая, положив голову на согнутую в локте руку. Он не знал, сколько времени прошло. Воспоминания так и переполняли его, лились потоком из трещин в дамбе молчания. Было странно передавать их тому, кто так и не поверит в них, не поймёт, что же он чувствовал и продолжает чувствовать, думая о тех ушедших, как о близких ему людях, с которыми он никогда не встретится, не заговорит, не развеет над их головами ореол беспорочности, просто потому, что узнал их в минуту смерти.       — Грешники в райском саду, — подытожил Юнги, когда он замолчал.       — Грешники?       — Крылья ещё никого не делают ангелом.       Он подумал о своих, неподъемных, оживляющих его онемелое тело или то, что от него осталось, и неосознанно повёл плечами. Он уже забыл их тяжесть.       — Должно быть, им одиноко, — помолчав, сказал Юнги.       — Очень.       Вновь переживать это он не хотел.       — Иди сюда, — ладонь похлопала по его половине матраца.       Он осторожно лёг возле него, укрывшись краешком одеяла. Оказавшись ближе, он увидел очертания повреждений: какие-то были скрыты за пластырем, какие-то разливались тёмными лужицами под кожей. Наутро они войдут в полную силу. На него не смотрели, спрятав взгляд за тьмой век. Он коснулся его лица. И ничего не почувствовал. Он приподнялся на локте, не понимая в чём дело, думая, что ему показалось. Юнги открыл глаза, почуяв неладное и посмотрел на него. Он навис над ним, накрывая ладонями его испещренное увечьями лицо. Ничего. Дрожащие пальцы дотрагиваются до разбитой нижней губы. Ничего. Выступающая грубая нитка над бровью щекочет подушечку пальца. Ничего. Внутри всё перекручивалось, съеживалось и подступало к горлу склизким комком дурноты и страха. Он сглотнул его, но с застилающей глаза влагой совладать было труднее.       — Эй, — улыбнулся ему Юнги. — Ну ты чего?       Он не ответил, поглаживая пальцем вдоль щеки. За тенью Юнги не мог видеть его лица, что утешало.       — Через пару дней всё пройдет. Не расстраивайся, — попытался успокоить его Юнги, давая лекарства не от той болезни.       Он лег обратно, убрав одну руку. Было невыносимо не чувствовать его тепло, его пульс, его голос, рождающийся в связках. Ему оставалось только смотреть.       Будто прочитав его мысли, Юнги сказал:       — Будь добр, не пялься завтра на меня.       — Я постараюсь.       Но даже если бы он захотел, Хосок не дал бы ему на это времени. Прокравшись к ним в комнату, он несколько раз тряхнул его за плечо. Вздрогнув, он резко обернулся и сонно уставился на него. Хосок приложил палец к губам и жестом велел идти за ним. Протерев руками припухшие глаза и бросив мельком взгляд на Юнги, утонувшего по подбородок в одеяле, он не без сожаления выбрался из их лежбища. Закрыв за собой дверь, он увидел, как Хосок что-то укладывает в не пойми откуда взявшийся чёрный рюкзак.       — Что ты делаешь?       — Хочешь мне помочь проучить тех ублюдков? — спросил его в упор Хосок.       На миг он растерялся.       — Ты знаешь, где их искать?       — Я знаю всё. Ну, так что?       — Я в деле, — с решительностью отозвался он.       — Отлично. Быстро умойся и отчаливаем, пока Чжи не проснулась.       На небе была свинцовая дымка. Смотря на здания через окно машины, его нога непроизвольно дергалась, отстукивая ритм. Он не боялся. Наоборот, он чувствовал, как силы вливаются ему в руки, а на грудь льётся раскаленный металл гнева. Он хотел знать, как они будут действовать, но Хосок молчал. Не вытерпев, он спросил о плане.       — Импровизация, — отрезал Хосок. — От тебя требуется то, что и всегда. Главное, не показывай страх. И постарайся никого не убить. Этим, если что, займусь я.       Он кивнул в знак согласия. Последствия и возможная смерть его не волновали.       Они несколько часов просидели в машине, зондируя дверь трехэтажного здания, с одной стороны которого был караоке-бар, а с другой — банковская контора. Хосок, положив подбородок на сложенные руки на руле, скучающе постукивал по нему указательным пальцем. Он даже не курил, что указывало на всю серьёзность ситуации. Наконец, кто-то подошёл к двери и скрылся за ней. Хосок разом оживился. Его длинные руки потянулись на заднее сидение и втянули рюкзак на колени. Расстегнув молнию, он достал из недр пистолет и протянул ему. Он осторожно взял его обеими руками.       — Ни в коем случае не нажимай на спусковой крючок, понял? Держи его перед собой. Вот так, — он отобрал пистолет, вытянул руки и прицелился в окно. — Если что-то пойдёт не так, просто бей обратным концом по голове. Но. Не. Стреляй.       — Я понял.       — Молодец, — оружие снова оказалось у него. — А теперь — в путь.       Закинув рюкзак себе на плечо, выудив из него такого же огнестрельного близнеца, они двинулись ко входу. Никакой охраны внутри не было, так что они беспрепятственно прошли, куда им было надо. Узкие коридорчики, безликие стены, обшарпанные ступеньки. Толкнув гладкую серую дверь, они прошли в продолговатую комнату, пахнущую на них спертым воздухом и табачным дымом, где сидели трое. Он узнал их моментально.       — Какого... — поднялся с дивана один из них.       — Тише, красавицы, — Хосок, наставив на них пистолет, оборвал канал речевой связи. — Позовите главного.       Тот, кто тогда первым нашёл их с Юнги, не сводя взгляд с гостя, пошаркал к двери у противоположной стены спиной назад. Нащупав ручку и приоткрыв дверь, он крикнул:       — Хён, у нас гости!       Через пару секунд в проёме показался Инбон. В костюме без пиджака и галстука, бодрый и свежий. Насилие над другими, видимо, придает энергию.       — Ты, — ощерившись, констатировал он. Рубашка при вдохе натянулась, пошла морщинами. Пуговицы сдерживали проломы, в которых проглядывались участки голой кожи.       — Я. Давно не виделись.       — Что тебе нужно?       — Ты знаешь, что мне нужно. И я хочу получить это один на один, без твоих подружек.       Инбон хмыкнул. Он вскользь отметил его присутствие за плечом Хосока, осклабился и, посчитав, что расправится с ним позже, вернулся к бесшабашному гостю.       — Хах, — отрывистый смешок. — Что-то мне второй день подряд везёт. Я, честно признаться, давно ждал с тобой встречи.       — Мечты сбываются, — съязвил Хосок.       Оставив его одного против троих, Хосок скрылся в кабинете. Щёлкнул замок. Незнакомцы волчьим взглядом буравили его и направленное на них дуло. Из их памяти ещё не выветрилась последняя встреча с ним, поэтому они смирно сидели и стояли, гадая, когда подвернется шанс сломать ему руки.       Он стоял, казалось, вечность. Руки начинали затекать и болеть, но хватку он держал. Когда за дверью послышался шум опрокинутой мебели, на него двинулись, но он криком их остановил, зная, что из страха неопределённости (выстрелит/не выстрелит) они останутся на месте. По звукам, там происходила драка, но значение сдавленных криков, переходящих в верещание и глухой рёв, словно у рта держат подушку, он идентифицировать не смог. Как раз эти крики и спровоцировали его неприятелей. У одного оказалось больше мужества, чем у остальных. Выше и крупнее его, он бросился на него, попытавшись отобрать пистолет. Другие, учуяв появившуюся возможность, приобщились к товарищу. Его отбросило на ряд металлических шкафов. Ручки ящичков ужалили спину и затылок. Он вытолкал из горла сдавленный звук и почти осел на пол, но заставил себя держать колени выпрямленными.       Не показывать страха. Не дать загнать себя в угол.       Они обступили его, вооружившись животной жестокостью и кулаками.       Эти же лица склонялись над Юнги? Обращали к нему предвкушающие улыбки?       Сжав пистолет, ему хотелось их убить. И желание было до того сильное и непреодолимое, что он едва не забыл о словах Хосока, хотя совесть вряд ли его потом мучила бы. Руки что есть мочи оттолкнули самого крупного к столу. Другие успели высыпать на него удары, которых он не чувствовал, не замечал, отбиваясь в ответ, кидаясь на них — свирепо, отчаянно, безрассудно. Не как жертва, не как хищник, а как наказание. Потому что, даже если жизнь ничего не стоит, никто не имеет права делать её хуже, чем она есть.       По лицу текла кровь, руки саднило, в боку разливалась теплом боль, толчками возвещая о себе. Ударив кого-то пистолетом в висок, он сократил для себя количество ударов. Лёгкие распирали грудь. Оставшиеся, так же тяжело дыша, смотрели на него.       За своей стычкой они не заметили, как Хосок вышел из кабинета, с нарочитой осторожностью прикрыв за собой дверь. Он кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание. Все обернулись к нему.       — Он просил его не беспокоить, — сказал он так, словно вышел из палаты пациента. — Увы, впредь ему не обойтись без ваших крепких товарищеских рук.       Незнакомцы недоуменно переглянулись между собой, а Хосок направил на них пистолет. Этот точно выстрелит.       — Если мы ещё раз встретимся, это будет ваш последний день. Усекли?       Они, сглотнув, попятились от него.       Спокойно пройдя через аллею свирепых взглядов трусливых собак, Хосок потянул его за локоть. По лестнице они спускались трусцой, а оказавшись в машине немедленно тронулись с места.       — Что ты там делал?       — Проводил разъяснительную беседу, — он подал ему из бардачка пачку открытых салфеток.       — Разве мы не должны были и тех проучить? — просвечивающие платочки пропитывались кровью, которая снова стала течь. Под глазом кожа натянулась, губа саднила вместе с десной и, кажется, у него шатался боковой зуб.       — Нет. Хотя, судя по всему, ты и так неплохо справился, — одобрительно хлопнул он его по плечу. — Нам была нужна та мразь. Когда дело доходит до жестокости, Инбон, кроме себя, никому не позволяет измываться над жертвой. Почему, как ты думаешь, Юнги более-менее легко отделался?       — Это называется легко отделался? — с возмущенным изумлением взглянул он на него.       — Да, — нахмурившись, кивнул Хосок. — Он бы так просто не отстал от него, так что в наших силах было помочь ему это сделать. Теперь никто его не тронет, — руки сжали крепче руль.       — Почему ты так уверен?       — Поверь, порой я бываю очень убедительным, — ухмыльнулся Хосок.       На это нечем было возразить.       — Что между ними произошло?       — Много чего, — Хосок следил за дорогой, сжимая руль одной рукой.       — Он поэтому решил отомстить Юнги?       — Нет. Инбона не волнуют сантименты, — немного помолчав, он всё-таки решил сказать: — Он узнал, что Юнги был тем, кто сдал его полиции и упек за решетку на пять лет.       — Что? — он посмотрел на его профиль. Хосок скосил на него взгляд.       — Долго рассказывать. Но я бы дал ему пожизненное.       Больше подробностей вытянуть ему не удалось. Хосок явственно дал понять, что тема закрыта, отвлекая его вопросами и меняя окраску разговору.       Прижавшись лбом к холодному стеклу, он смотрел на сыплющийся с неба снега. Погода резко переменилась. Крупные тяжёлые комья облепляли окно. Дворники ритмично двигались снаружи, размазывая тающие потоки. К нему приближалась головная боль, в глазах рябило от мельтешащихся снежных катышек. И несмотря на всполохи боли в голове, ощущение чуда, сказки робко прокрадывалось в него, но он думал о завтра, о потом, и комок вынесенных на поверхность чувств таял так же, как и расплющенный снежный катышек.