17
22 января 2022 г., 22:19
По возвращению им предстояло выдержать громоподобное извержение вулкана, и оно, оправдывая их ожидания, хлынуло им под ноги сразу же, едва они переступили порог. Чёрный рюкзак, полнившийся уликами, они благоразумно оставили в машине.
Чжи, плохо спавшая накануне, с растрепанными волосами и не до конца разлепленными веками как раз оборачивалась от столешницы к ним, помешивая сахар в чашке. Единственной уцелевшей: с отколотым ободком и ушком. Но и она завершила свой век, встретив свой конец в полете вниз, на пол. Руки Чжихён зависли в воздухе, продолжая обнимать призрак чашки.
— Какого хрена...
Её взгляд метнулся с него на Хосока и обратно, и палитра эмоций в нем переменялась в зависимости от субъекта: примесь озадаченного волнения — к нему, горсть ядовитой немилости — к Хосоку. И это было понятно — у Хосока разве что были счесаны костяшки на правой руке.
— Чжи, — начал Хосок, выставив перед собой примирительно ладонь.
От обуреваемого гнева она никак не могла подобрать нужных слов или действий, чем он и воспользовался.
— Мы тут с Малышом ходили... — он запнулся, думая, как преподнести новость так, чтобы будущее отнеслось к нему с милостью.
Чжи стояла и почти не моргала, прожигая Хосока взглядом. Какое бы оправдание он не выбрал — ему не уберечь свою макушку от грозной силы её длани. Он, предвещая долгую разборку, снимал обувь.
— В общем, тут такое... дело, — Хосок поскреб затылок, а он хлюпнул разбитым носом, ненамеренно усугубляя его провинность.
— Дело?
— Мы кое-куда съездили.
— И?
— Недалеко... Тут. — он прикусил щеку изнутри. — Может, вытрешь лужицу?
— Ты решил оттягивать до старости?
— Нет. Просто, тебе под ноги льётся же.
Он встал у стены, не осмеливаясь пройти к столу или к дивану, зная, что что-то одно будет оборонительной позицией Хосока. Она подчёркнуто вступила в кофейное озерцо — характерное тихое "плюх", — перешагнула осколок и остановилась. Недоброе предчувствие забилось в её груди.
— Хосок.
— Мы навестили Инбона.
— И?
Шаг.
— Поговорили.
— И?
Шаг.
— Уехали.
— Ты меня совсем за идиотку держишь? — прошипела она. — Почему на нём живого места нет? Вы решили меня прикончить, да? — её голос нарастал, возвышаясь праведным гневом к потолку. — Или это репетиции? Чтобы я не сильно удивлялась, когда мне доставят под дверь лего-конструктор из твоих конечностей? Может, мне тоже попросить кого-то разукрасить себе лицо, чтобы быть с вами в одном тандеме?
— Чжи, — взял повинный тон Хосок.
— А что? — будто не слыша его, продолжала она. — Будем как черепашки-ниндзя. У них повязки, у нас — синяки. Все сразу поймут, что мы из одной команды.
— Но у них ещё наставник был... то есть, их пять… получается, — неловко пробормотал Хосок и замолчал, увидев сжатые губы, сверкающий взгляд и молчание, сжатое в кулаке, которое предвещало угрозу похлеще любого крика.
Секунда, и Хосок метнулся мимо него к спальне Чжи, когда та взяла подушку, но убежать ему не удалось. Осыпаемый градами мягких ударов по спине и голове, он прикрывался руками и просил остановиться.
— Что ты сделал?! Отвечай немедленно!
— Да ничего!
— Врешь, лис плешивый!
— Ничего такого, за что меня забрала бы полиция! — кричал он, размазывая ботинками коричневую лужицу по всей гостиной.
Они кружили по кухне минут пять, пока она, запыхавшись, не остановилась. Рука убрала нависшие на лицо пряди волос, взгляд полоснул виновника. Хосок попятился к умывальнику. Вдруг приоткрылась дверь из спальни. Юнги, сжав ручку, сонно посмотрел на них.
— Вы чего расшумелись?
— Дружок твой — идиот высшей пробы!
Юнги выгнул бровь, указывая на то, что частое повторение известного всем факта компрометирует тебя как зануду. А затем он посмотрел на него, прислонившегося к стене у вешалки. Глаза Юнги округлились. Ему вопросов не надо было задавать, кроме одного, чтобы использовать как вступление перед расправой.
— Привет, — губы спазматически дрогнули, и он удержался от того, чтобы поморщиться — распухший уголок рта задевал не менее распухшую десну.
Юнги уставился на Хосока.
— Что ты, мать твою, сделал? — лезвия слов, протаранящие горло Юнги, врезались в Хосока.
Увидев, что союзников ему не найти, Хосок выставил руки и ухмыльнулся:
— Давайте не будем принимать скороспешных решений.
— И это говоришь ты? — Юнги вышел из границ комнаты и направился было к другу, но Чжихён опередила его и добавила ещё ударов, за Юнги и за себя.
Когда Хосок получил своё сполна, они принялись убирать орудия наказания и его последствия. У Юнги был постельный режим, так что и завтракал он тоже в постели — пара ложек бульона и глоток воды. Полученное им вчера, усугубилось на утро тупой ноющей болью. Хосок хмурился на диване на не желавшую слушать его Чжихён. Она обрабатывала ему лицо, а затем заставила поднять свитер, и от увиденного в Хосока, желавшего всем только добра, полетели новые камни оскорблений. Всё оказалось не таким страшным, но воображение Чжихён детально раскрасило ему картину того, что могло оказаться страшным, отчего даже зачинщик переосмыслил свой поступок и погрузился в ещё более хмурое молчание.
Он зашёл в комнату. Юнги что-то листал в телефоне, но увидев его, сразу отложил.
— Дай посмотрю, красавчик, — он протянул к нему руку.
Опустившись на колени перед ним и склонив голову, пальцы Юнги мягко и нежно скользнули по следам встречи с его обидчиками.
— Класс, — резюмировал Юнги. — Теперь мы выглядим, как близнецы.
Он засмеялся. Юнги с тенью улыбки взирал на него. Он лежал на боку и привстал, упираясь на локоть, чтобы напомнить ему о его опрометчивости:
— Ты мог пострадать.
— Да, знаю, — ему казалось это пустяком. Главное, что они получили своё, что Юнги никто больше не тронет. — Но с лекциями ты опоздал — Чжи тебя опередила.
— Чимин, — Юнги не разделял его энтузиазма.
— А если бы на твоём месте оказался я? — он подтянул голени, обхватил щиколотки.
— Но ты не на моём. И на нём быть не надо.
— И всё же. Разве ты бы не использовал возможность отомстить?
Юнги вздохнул, откинулся на подушку. Он закрыл глаза.
— Что за глупый вопрос, — он помолчал какое-то время и, пряча себя за тонкой поверхностью век, сказал: — Я бы выбрал что-то повесомее, чем просто месть.
От неожиданного признания он потупился. Закусив нижнюю губу, он искал у стены убежища от смущения.
— Дело обошлось только дракой? — Юнги бросил на него взгляд из-под полуопущенных ресниц. Рука прикрыла лоб, выставив на обозрение изгибы линий в сердцевине ладони и мягкость подушечек.
— Да. Вроде.
Юнги вздохнул. Он хотел сказать что-то ещё, но виновник начатой темы заявился тут как тут, прокрадываясь к ним в спальню без стука.
— Ты чего тут забыл? — нахмурившись, враждебно буркнул Юнги.
— Я прячусь от Чжи. Она снова хочет устроить мне головомойку.
— Зря пришёл. Я вместо головы сейчас кости тебе почешу.
— Ну не дуйся ты.
Юнги кинул в него подушку. Хосок ловко увернулся, и та врезалась в дверь.
— Ты нахрена к нему пошёл?
— Точно не выразить признательность, — он подобрал подушку, сел на пол и подложил её себе за спину, смягчая твёрдость полочек.
Он сел подальше от Юнги, чтобы Хосок попал в поле его зрения, примостившись ближе к подоконнику. Хосок скрестил ноги и сцепил пальцы.
— Ты что, думал я буду сидеть сложа руки и смотреть на твою побитую тушку? — начал Хосок. — Ни хрена. Его надо было сразу на место поставить. Как только он вышел из тюрьмы, — жест пальцами, имитирующий полет ракеты, — влепить ему пинок под зад и дело с концом. Чтобы место знал.
— Он знает, где мы живём. Все мы, — Юнги смотрел на него, прижав затылок к подушке. — Твоя голова не подумала о том, что он пожалует к нам на супчик? Если китайцы не сделают его из нас раньше.
— С китайцами всё будет улажено, — авторитетно выставил он перед собой ладонь, — а за визит не переживай.
Юнги не без усилий медленно поднялся, опираясь на руку. Точкой опоры служило бедро. Он воззрился на друга тяжёлым взглядом и отчеканил вопрос:
— Ты его, что, прикончил?
— Да не, — махнул рукой Хосок. — Хотя мысль была. Он поживее любого из нас будет.
Хосок, как бы Юнги не выпытывал, так и не признался, что же он делал в кабинете Инбона. Юнги угрожал расправой во сне, но угроза была встречена скептической насмешкой. Тогда Юнги принялся за него, однако он и сам не знал и терзался таким же любопытством. При допросе всплыла деталь, которую он по неосторожности обронил — пистолеты. У Юнги увеличились глаза, как накануне у Чжихён, и он почти встал полностью, движимый непреодолимым желанием добраться до хосоковской шеи, чтобы смять её до ивового прутика, но его остановили, замахав отрицательно руками. Юнги замер, одеяло наполовину раскрылось.
— Это были как бы и пистолеты, но и не пистолеты.
— Ты, бля, мне тут загадку решил загадать? Ты знаешь, куда сейчас с ней пойдёшь? — завёлся он. — Сфинкс ебаный.
— Египтяне за такое восстание на нас поднимут, — погрозил ему Хосок. — Не святотатствуй.
— Хоби, блять!
— Да успокойся ты! — обнажил он в немом смехе зубы. — Я водяные взял.
— Водяные? — недоуменно вытаращился на него Юнги. — Какие водяные? Ты о чем вообще?
— Водяные пистолеты.
С полминуты стояла тишина, а затем они разразились смехом: громким, чистым, заразительным. Юнги повалился на спину, держась за живот, а он почти растекся по полу, пока Хосок заливался хохотом, отстукивая пяткой и то и дело наталкиваясь затылком на полочки. На шум пришла Чжи. Приоткрыв дверь, она поинтересовалась причиной их смеха, но этим только нагнала новую волну. От её непонимающих глаз, в которых постепенно закрадывалась обида из-за непосвященности, они надрывались ещё сильнее. Когда веселье отступило, Юнги пояснил ей, сложившей руки на груди:
— Да мы подохнем через пару дней, — смахнув слезинки, выпустив оставшийся пар, как оказалось, истерического смеха, он медленно выдохнул.
Хосок прочистил горло и с некоторым удивлением посмотрел на друга, не допуская мысли, что тот мог оценить его выверт с другого ракурса. Она выгнула бровь.
— Ну, удиви меня.
Её посвятили в новые детали произошедшего, но от усталости она лишь возвела очи горе и села у стены рядом с Юнги. Вытянув ноги, касаясь её затылком, она с непреклонностью старого судьи, надоевшему видеть из раза в раз одно и тоже лицо, взирала на Хосока, сидящего напротив. А он прокручивал миг, когда ему в голову ударила настойчивая мысль, приказ, нажать на спусковой крючок и проделать несколько фатальных отверстий в обидчиках Юнги, и губы то дергались в полуулыбке, то кривились от ужаса. Вот летит прозрачная струя из дула, влажной кляксой просачивается в одежду, все стоят, зачарованные абсурдом, а в следующий миг его перетирают в порошок с удвоенной агрессией, потому что быть настолько самоуверенным — непростительный, оскорбительный проступок. Хосок чокнутый, но из-за чокнутости ему никогда не нужно повторять более двух раз, а извиняться — и вовсе что-то за гранью, абсолютно неприменимая к нему вещь.
Его и правда смутил вес пистолета, — он ожидал тяжесть, холод, а не странное ощущение полости, но ничего не спросил, так как считал, что Хосок лучше знает и разбирается во всём.
— Тебя даже старость не исправит, — посетовала Чжи.
— В старости будет хуже. Представь, как удобно перекладывать любой косяк на старость в жопе, — присоединился к ней Юнги.
Хосок нахохлился, не скрывая своей глубоко уязвленной гордости, и подчёркнуто от них отвернулся. Он встал на его защиту.
— Вы забываете, что нас было двое. Я бы сам пошёл. Даже без Хосока.
Хосок, обрадованный таким заявлением, чуть не крикнул "это мой мальчик", но своевременно подавил звук на полпути. Юнги и Чжи повернулись на его голос.
— Доволен? — кивнула подбородком на него Чжи, обращаясь к Хосоку.
— Чжи, я в состоянии принимать решения сам, — он смотрел на свои руки — такой тон он позволил себе с ней впервые. — Я понимаю твоё беспокойство, но оставить всё как есть — вот, что было бы недопустимо.
Повисла пауза. Она внимательно смотрела на него, словно увидела его завершившийся образ в своём воображении, или образ наконец-то раскололся от того, что было в нём.
— Я не хотела, чтобы это выглядело так — будто я что-то навязываю, — её спокойный мягкий голос разливался по комнате. Они посмотрели на неё. Она не часто брала подобные ноты в обращении к Юнги или к Хосоку, но он купался в их избытке. — Честно признаться, я даже рада, что бы вы там не натворили. Но, — пресекая возвращающийся энтузиазм Хосока, — я запрещаю (если моё слово хоть что-то для вас значит) делать то, что может вам навредить, что может испортить вам жизнь. Думаете, — она обвела каждого взглядом, — мне самой в радость надрывать голос? Нет. Если у вас отсутствует нужный винтик, то мне приходится замещать его своим криком, иначе по-другому до вас не доходит.
Они пристыжено замолчали, понурив головы. Неожиданно Юнги тихо засмеялся. Чжихён вопросительно на него взглянула.
— А ведь ты начала кричать с того дня, как он у нас появился, — указал он на Хосока пальцем.
— Тогда мне стоит вышвырнуть тебя, а не его, — обратилась она к Юнги, но тот лишь шире улыбнулся. Заметив ухмылку Хосока, она сказала: — Это не предмет для гордости.
Однако она не только не стёрла её с его лица, но ещё больше упрочнила.
— Но ты же оставила меня.
— Да, потому что мне стало тебя жаль.
— Признайся, ты просто не могла устоять.
— От чего? — изогнула она бровь. — От битого стекла в спине или колючек в причинном месте?
— А можно поподробнее? — подал он голос и Юнги смехом его поддержал.
Это не могло произойти обычным способом, не в случае с Хосоком. Все трое, перебивая друг друга, борясь за достоверность фактов, пересказывали ему один из дней образования их троицы. В то время бар только-только перешел в руки Чжи, Юнги встал на путь беспросветной кабалы, а Хосок ещё не работал на Босса. Он редко жил в доме отца, переменно разочаровывая и радуя последнего, предпочитая уходить от упрёков в мотели, к друзьям или перекантовываться в квартирах с рекордно низкой арендной платой — тараканы, окно в мизинец и сомнительные соседи, скрывающие у себя труп или готовые его вот-вот занести. Роковой диагноз из уст доктора должен был слететь через пару месяцев, но Чон-старший уже начал забывать слова, а между датой смерти матери и их собственной продолжающейся жизнью всё больше увеличивался разрыв.
На улице стояла середина весны. Юнги работал доставщиком пиццы, разъезжая на жёлтом мопеде и в шлеме с эмблемой ресторана, а Хосок бросил очередную работу, которую выпросил для него отец, понадеявшись, что честный труд сделает из сына хорошего человека, и пропадал днями напролёт в компании нечестных и не очень хороших друзей. Его распорядок дня представлял собой времяпровождение в компании алкоголя, травки, девушек и перемежался какой-нибудь нехитрой подработкой, не требующей много усилий: как физических, так и умственных. Казалось, что Хосока подобная жизнь более чем устраивала, но он тяготился всем: от алкоголя до работенки под ночным колпаком. Он шёл по течению, забросив будущее после провала на экзамене и узрев поджидающую его невыносимую томительную скуку на работе, которая способна была лишь её продлить. Напиваясь, он думал о завтра, вторя отупевшему смеху друзей, он думал о сегодня, а взбираясь на очередную девушку, чьё имя улетучивалось в момент знакомства, он распускал свои мысли, как свору обезумевших собак, а после, лёжа в темноте, он думал, что ему себя очень жаль. Но себя жалеть он не любил, считал это слабостью, не достойной его, и начинал свой старый день заново. Однажды это должно было прекратиться. Хосок всегда встревал в передряги, однако ему удавалось уносить ноги ещё до того, как хвоста касался дым.
Юнги так же начинал свой обычный день, иногда подсматривая в неизменный план: тусклый, тихий, с двумя сигаретами на ночь, надеясь, что между строк что-то затесалось, а он проглядел.
Хосок накануне уехал с девушкой к ней домой. Чтобы обеспечить сохранность своей шеи, он умолчал о незнакомке. В прошлом у Хосока было не так много девушек, которые предлагали ему отправиться к ним, остаться на ночь и встретиться как-нибудь ещё раз. Это были симпатии, обещавшие стать чем-то большим, но чары быстро рассеивались и он уходил. В тот раз могло оказаться так же, однако наутро он быстро понял, что он выбрал неправильную девушку, совершенно ему не подходящую просто потому, что она уже была девушкой другого, — того, кому дорогу переходить не следует. Того, кому он не только её переходил, но и неоднократно танцевал сальсу перед носом.
Нежась под одеялом в чём мать родила, он грезил о завтраке, блаженно вдыхал доносящийся из приоткрытого окна второго этажа аромат булочек из заведения под ним, и не утруждал себя никакими размышлениями. Девушка принимала душ и на внезапную трель дверного звонка обратить внимания было некому. Потягиваясь в кровати, он не сразу уловил, характерный писк набора пароля на кодовом замке. Его ночная подруга как раз вышла, объятая паром, на ходу оборачивая полотенце вокруг влажного тела. Она с первых секунд поняла, кто мог с утра пораньше так бесцеремонно вламываться к ней, сопровождая свои законные права недовольным басовитым бубнежом. Она успела крикнуть Хосоку "беги!" прежде, чем дверь распахнулась, и соперники скрестили взгляды. Узнав неприятеля, перед Хосоком открылась отнюдь не жизнерадостная кинолента на ближайшие час-другой, поэтому он, не дрогнув, взяв судьбу в свои руки, выпрыгнул в окно со второго этажа. По пути он споткнулся, ухватился за столик, приставленный вплотную к окну, не нарочно унеся его стеклянное содержимое с собой. Он угодил прямиком в безжалостные кусты розы, растущие под окном. Деля крик пополам с плачем, он кое-как выпутался из объятий пострадавшего растения, чувствуя себя подушечкой для иголок, но приближающийся рупор оскорблений и угроз с лестницы мог значительно расширить спектр его ощущений, поэтому он, окинув паническим взглядом пространство вокруг себя, с облегчением схватил цветочный горшок с неизвестным извилистым растением и, прикрывая им самое драгоценное место, побежал по улицам Сеула, призывая людей на помощь.
Бежать было трудно и неудобно. Стопы болели, спину ломило и вдобавок нельзя было в волю двигать руками, увеличивая скорость, а новоявленный рогоносец упорно сокращал дистанцию, лицезря перед собой его бледную тощую задницу. То ли мысль о нём с его девушкой увеличивала мотивацию поймать его, то ли дрожащий зад, мелькающий перед глазами, то ли всё вместе, но Хосок всё отчетливее различал за спиной тяжёлое дыхание. И вот тогда-то ему на глаза попался Юнги. А именно его ярко-жёлтый мопед. Юнги заводил мотор, когда Хосок заорал ему издалека. Он на бегу махал одной рукой, чтобы тот задержался на несколько секунд, и это ему удалось — ведь не каждый день по дорогам города бегают голые мужики с горшком у причинного места. Юнги замер, и по мере приближения к нему Хосока, его глаза пропорционально увеличивались от понимания, что этот сумасшедший направляется именно к нему. Он было хотел сорваться на полной скорости, оставив после себя выхлопное облачко, но Хосок успел раньше. Задыхаясь от нехватки воздуха и адреналина, он швырнул горшок в преследователя, выиграв себе пару секунд, и, крича "трогай!", уселся позади Юнги, поперхнувшегося от возмущения. (— Слезай нахуй! — Жми на газ, кретин! — Я, бля, сейчас тебя... — Тупица, он меня сейчас грохнет! Трогай, кому говорю!) Увидев бегущего на них борова, Юнги благоразумно заткнулся и дал газ на полную. Пока они разъезжали по дороге, Юнги то и дело орал Хосоку через плечо не прижиматься к нему, но Хосок порядком замёрз, так что пропускал просьбу мимо ушей, как и свои принципы. Юнги не знал, куда везти голого парня за спиной — в больницу, в полицию или в сумасшедший дом, а Хосок лишь усложнил задачу, бросив: "Куда угодно, только ни в одно из вышеперечисленного".
Так он и оказался в их доме. Прикрываясь коробкой пиццы — заказчик так и не дождался доставки, — Хосок вошёл через парадную дверь в бар. Чжи, увидев голого незнакомого мужчину на пороге, опешила и чуть не выронила ящик, набитого ценным алкоголем. Хосок, смущённо проблеяв "здрасьте", старался лишний раз не поднимать глаз на незнакомку — в таком дезабилье он представал перед женщиной впервые. Но её голос, поднявшийся на несколько полутонов из-за растерянности и смущения, пока она допрашивала Юнги в сторонке, привлёк его слух и он изредка посматривал на них. (— Что происходит? Ты зачем привёл к нам голого парня? На него, что, кошки набросились? — Не знаю. Но ему точно нужна помощь. — Вот и вези его в больницу! — Чжи... — Нет и точка! Мы его даже не знаем! Где ты умудрился его подобрать? — Я не подбирал его. — Тем легче будет прощаться.) Но, несмотря на категоричную позицию, Хосока оставили. Чжихён достала жёлтую аптечку, в которой пока что были только бинт, антисептик и пара пластырей, а Юнги отдал ему без возврата свою одежду. Хосоку понравилось у них с первых минут. Спокойная, обособленная от всех атмосфера, в которой смещение тектонических плит проходит незаметно и щадяще, в отличие от тех мест, в которых он чаще всего пребывал, включая родительский дом, разом окутала и расслабила. Он робко попросил остаться на пару дней, не возлагая на утвердительный ответ особых надежд, и удивился, когда они, выдержав паузу и переглянувшись, согласились. Хотел он остаться не только из-за угрозы его жизни, а в основном из-за Чжи. Покрывшись румянцем, он стойко выдерживал укусы пропитанной антисептиком ватки, и уводил взгляд в сторону, когда она принялась за его лицо. Он бы не мог сказать точно, в какой момент влюбился в неё: когда увидел изумленный невинный взгляд в первые секунды встречи, или же это случилось при расстоянии в несколько сантиметров, когда её руки наклеивали пластыри на лоб, или на следующий день, когда он в своём репертуаре решил отпустить двусмысленную шутку в её адрес, принимая это за флирт, а она живо навела в его голове порядок и пригрозила, что следующий его полёт через окно может оказаться последним. От признания его удерживала её явная незаинтересованность в нём. Гордость не позволила ему пойти в открытое наступление, но с течением времени его чувства и так стали для всех прозрачнее некуда.
Сначала он оставался у них положенные пару дней. Затем этот лимит сам собой увеличился, а в последующие недели, узнав друг друга получше, он мог оставаться столько, сколько сам желал. Окончательно же он перебрался к ним, когда отца пришлось перевести в клинику. От правильной честной жизни он давно ушёл в тень, и напоминали ему об этом теперь не слова отца, а Чжи.
Они смеялись. Смех наполнял маленькую комнатку, вытесняя воздух. Воспоминание о встрече повлекло за собой остальные забавные случаи. Пресс не выдерживал давления, из глаз проскальзывали наружу слезы, а отсмеявшись, по телу разливалась приятная ностальгическая волна по ушедшей встряске, но новый спазм тут же её стирал.
За окном срывался снег, приглушая собой отголосок проблем, брошенных безответно стучать в дверь. При них было слишком мощное оружие. В своём смехе они были неуязвимы. Будущее представало в менее в мрачных тонах, а где-то по углам и вовсе намечалось подобие яркого цвета.
На краткий миг он словил себя на мысли, что невероятно счастлив.
Через пару дней, когда Юнги стало настолько легче, что он спокойно поднимался на крышу, прикрывая от Чжи свое намерение покурить новенькой чашкой с горячим содержимым, Хосок отправился к Лингу, прихватив мусорный пакет с деньгами внутри. Он шёл по улицам, беспечно размахивая им. Вряд ли кому-то из прохожих пришло бы в голову, что незнакомец прячет там сумму, превышающую их годовой доход. Хосок намеренно пошёл окольными путями, избегая встречи с Чао. И невзирая на это, Чжи упрямо приготовилась ждать ещё одного покалеченного оловянного солдатика, заранее выставив аптечку и моток ниток с иголкой. Они не открывали бар, поэтому ему нечего было делать. Его раны затягивались с молниеносной скоростью — на второй день от них не осталось и следа, что вызвало неприкрытую зависть у Хосока: "У тебя, что, в роду собаки были? А, Пришелец?" и ужас на его лице. Хосок всегда возвращался к старому прозвищу, стоило ему отклониться от привычной для людей нормы. Удивление порождало вопросы, но Юнги сменил тему, снабдив их фактом, что подобная способность имеет научное объяснение и таких случаев один на миллион. Правда это или нет, никто проверять не стал.
Свободное время он посвящал Юнги. Они разговаривали часами, а могли часами молчать. С новым утром, не сопровождающимся криком разъяренного Инбона или строгих приказов полиции, Юнги становился спокойнее, хотя подспудно всё ещё ждал над собой расправы. Он дольше спал, его аппетит улучшился, а с потерей единственной оставшейся у него работы — ресторан закрыли, оставив вывеску и голодную свору кошек — и вовсе дал организму карт-бланш на восполнение энергетических ресурсов. Он был рядом с ним, пока тот спал, словно неся караул, он отпугнет невидимые силы, вознамерившиеся посягнуться на его сон.
Хосок вернулся без единой царапины и мешка под рукой, а спустя несколько дней он ворвался поздно вечером, прерывая привычное ими поглощение пищи, возвещая в полный голос, что они завтра едут к морю.
— С ума сошёл? Зима на дворе! — воскликнула Чжихён.
Но горящие спонтанной идеей глаза Хосока говорили о том, что переспорить его будет чертовски трудно. Не снимая пальто, только разувшись, он, пахнущий холодом улицы, сел на стул и начал расписывать прелесть предстоящего путешествия:
— Ты только представь: никто не будет докучать, в любом заведении все места будут наши. Отдых нам точно не повредит. К тому же, Малыш давно говорил про море.
Все взгляды тотчас обратились на него, и он, чувствуя, что должен оправдаться, сказал:
— Да как-то к слову пришлось.
— Ладно, — посмотрела она на Хосока, — допустим. А где мы деньги возьмем? Ты думаешь, что циферки в буклетах — это такая неординарная фишка дизайнера? Бар, к тому же, открывается только со следующей недели.
Хосок, будто того и ждал, самодовольно ухмыльнулся и шлепнул ладонью по столу.
— У нас осталось на конфетки. И я уже присмотрел парочку милых домиков.
— Когда успел? — ахнула она.
У Хосока имелись свои причины ускорить их отъезд, понятные, впрочем, всем остальным. Никто не знал, в чём заключается спешка, но то, что Хосок хотел оказаться подальше от дома — было яснее некуда. За сборами, он уловил тщательно скрываемую Хосоком нервозность, и догадывался, что им нужно залечь на дно, пока надвигающийся шторм последствий сам собой не уляжется. Нельзя достать такую сумму денег и полагать, что недостачу никто не заметит.
Им предстояло ехать Шарлоттой. Поездка заняла больше трёх часов. С неба переменно падал снег. Он сидел с Юнги на заднем сидении, слушая вместе с ним нескончаемый спор обо всём на свете, который начинался и завершался одним и тем же — машиной Хосока. Любви к Шарлотте у Чжихён так и не прибавилось.
Оказавшись на месте, перед ними предстали два отдельных уютных выбеленных домика, соединяющиеся продолговатой застекленной кухней посредине. Закрыв железную дверь ворот, минуя голый двор, украшенный камнями и садовыми деревьями, они, вымотанные долгой дорогой, наконец оказались в гостиной. Сложив вещи в короткой прихожей, они синхронно повалились на тёплый пол. Встать им пришлось довольно быстро — по сигналу урчащих желудков. Ещё какое-то время ушло на поиск местного магазинчика, повторного возвращения во временный приют и готовку. Не имея особых навыков в приготовлении пищи, он отдал место главного помощника Хосоку, который, не меняя себе в привычке спорить с Чжихён по поводу и без, был у нее на подхвате. Он же, воспользовавшись такой возможностью, несмотря на колкий мороз, вышел на улицу.
Кухня практически вся была как на ладони, и, расположившись на лавочке-качелях, он мог беспрепятственно наблюдать за происходящим с улицы. Он слышал надвигающиеся и отступающие вдалеке волны — их место находилось к берегу ближе всех расположенных домов и отелей. Задрав голову, он посмотрел в небо, сияющее звёздами и чистое настолько, что можно было бы предсказать их судьбу, полёт в чашу горизонта. Он поискал спутник. От взгляда на него сердце сжалось, воздух в горле перехватило железной сдавливающей хваткой. Глубокий вдох — он не смеет жаловаться. Справа от себя он уловил движение. Юнги, неслышно ступая, незаметно подкрался и протянул ему чашку. Он узнал исходящий от неё запах кофе. Видел ли Юнги искру отчаяния на его лице? Он поспешно взял её из его рук и склонил голову.
— Решил испытать себя на прочность в такой холод? — Юнги сел рядом, и лавочка нехотя закачалась. В руках он держал такую же чашку.
— Нет. Хочу получше всё запомнить.
— Вот как.
Они негласно посмотрели на мечущихся по кухне в сглаженном танце тех двоих. Он вдруг представил, что его выбросили на задворки, огородили стеклянной стеной, и никто не знает, что он сидит здесь, в десяти метрах от них. Эту иллюзию нарушало присутствие Юнги.
— Похоже, у них всё хорошо, — первым заметил Юнги.
— Похоже на то, — задумчиво отозвался он.
И этого оказалось достаточно. Остальные доказательства были перед глазами. Хотя бы об этом больше не нужно переживать, подумал он. Нужный пазл становился на своё место. Пока мир где-то неустанно кричал вне зоны его досягаемости, он наслаждался той частичкой счастья, которую он был вправе считать своей. Звёзды уступили иному созерцанию: несовершенности, непредсказуемости, такой же вечной загадки, как и они сами.
Чжихён помахала им в окно, и они вернулись в дом.
Спальные места распределили между собой быстро: правая сторона дома досталась Хосоку и Чжихён, а левая — им. Он настолько привязался к спальне над баром, что долгое время не мог заставить себя уснуть, рассматривая потолок. Юнги велел не смотреть на него, но бросая взгляд в окно, ему становилось не по себе, словно обозначившая контур его тела невидимая трещина вот-вот сместит последний миллиметр и часть потолка обрушится на него. Более-менее он успокоился, когда зарылся лицом в футболку Юнги. Шум волн не доносился, как бы он не силился услышать его, только царапанье ветра по стеклу. И с дыханием Юнги, сочетая свое собственное, он, в конце концов, уснул.
Слой воды, смачивая собой ровную полосу берега, касался носков его ботинок. Волна с отчаянием тянулась к нему, и тут же отступала, чтобы с новой попыткой опять потерпеть поражение. Он смотрел в смазанную полосу горизонта, где море встречалось с небом. И хотя плотные утренние облака только сейчас начали отступать перед силой света, это никак не могло испортить впечатление от увиденного: изумление, восторг, благоговение. Он смотрел и смотрел на подвижную силу, которая однажды добьется своего и захватит берег, полуостров, погребет под собой тысячи километров суши, и чувствовал, как что-то бередит его душу: горечь, сожаление и пыль воспоминаний, которые были загорожены от него чужой волей. Не прячась от налетающего ветра, он вдруг подумал, что знает, какая на вкус вода, насколько бывает холодно там, в её глубинах, и какой прекрасной она бывает непосредственно в своих безграничных владениях, в своей буре и тишине.
Юнги подошёл к нему. При свете дня синяки на его лице были уже не так заметны, только бровь под пластырем ещё сохраняла угрожающий лиловый окрас. Чжихён и Хосок ушли далеко вперёд, воспользовавшись пустотой пляжа и их заминкой, чтобы взяться за руки.
— Нравится?
— Очень, — смотря на волнующееся море, ответил он.
Он знал, что мир не ограничивается только этим чудом, что в нем полно других сокрытых сокровищ, но власть, с какой волны могут сокрушить землю и погрести под собой огонь, завораживала и притягивала. Ему вдруг невыразимо сильно захотелось пройтись по мягкому песку, оставить за собой исчезающие следы, чтобы прикоснуться к части океана, поприветствовать его таким образом. Помня о другом песке, крупицами оседающим пирамидой в стеклянных стенах, он начал расшнуровывать ботинок, отступив назад, где землю вспарывали кусты и покрывали камни. Пока он может ещё чувствовать, пока он может коснуться.
— Ты что творишь? — удивленно спросил Юнги.
— Хочу подойти ближе, — не отвлекаясь, сказал он.
Вот он высвободил одну ногу, наступил, сняв носок, на холодную каменную поверхность. Принялся за второй ботинок.
— Не глупи. Ты заболеешь.
— Я быстро восстанавливаюсь, — сверху на обувь он накинул пальто. Следующим пунктом шёл ремень.
— Остановись, — Юнги прямо посмотрел на него, высунув из карман вечно мерзнущие без перчаток руки. Осознание, что прогулкой вдоль берега он не ограничится, легло на лицо убийственной серьезностью.
— Нет.
— Сумасшедший! — он протянул к нему руки и схватил за запястья, чтобы прекратить его безумие. — Нормальные люди лета ждут! Ты не можешь потерпеть месяц-другой?
— Я не хочу ждать. Отпусти, — он смотрел на ничего непонимающего Юнги, и беспокойство, передаваемое через взгляд и хватку рук, облепило его с ног до головы вместе с ветром.
— Дурак! Одевайся. Сейчас же.
Но он и не думал слушаться, а только высвободил свои руки из его плена и снял свитер. Юнги наблюдал, как он раздевается, не скрывая того, что в его глазах он становится ещё более непонятным и непредсказуемым.
— Надеюсь, ты не станешь с головой нырять? — и ответная улыбка привела Юнги в подобие уныния. Он терпеть не мог холод, не любил ветреные зимы и вот такие места, непосредственно связанные с природой, но при всей своей неприязни к зиме, он одевался как попало: легко, небрежно, не вынося на себе излишка одежды. Он и сюда-то приехал ради всех них и сейчас стоит на голом пространстве только из-за него, поэтому подобного рвения, равносильного отсрочивающему самоубийству, когда лёгкие потом напомнят о себе не один раз, он не принимал и не пытался даже понять.
— Давай со мной?
— Для начала тебе придётся приложить мою голову вот на эти камешки, — он указал пальцем на бесформенные камни размером с баскетбольный мяч.
Он улыбнулся Юнги и, оставшись только в нижнем белье, пошёл к морю. Дыхание зимы кололо иглами кожу. Тело сотрясала дрожь, но он упорно шёл, зябко поеживаясь, когда ноги омывали волны и сразу же отползали, возвращаясь на свою территорию. Солнце, распушив лучи над необъятным океаном, нависало над горизонтом, плавно поднимаясь вверх. Оно затронуло и его, позолотой накрывая грудь. Шаг. Ещё один. И он уже по щиколотку в воде. Пришлось пройти с десяток метров, прежде чем он начал погружаться в воду. Песок был по-своему мягок, невзирая на то, что был лишен тепла. Вокруг не было ракушек, о которых он читал, которых представлял в своих руках. Его не страшил холод, наоборот, с помощью его он хотел доказать себе, что до сих пор здесь, что он пока никуда не уходит. Ему нужны были ощущения — острые, выдергивающие из будничного полусна. Напомнить себе, как прекрасно иметь возможность соприкасаться с миром.
Он пересек расстояние широкой полосы берега непосредственно ко дну моря, зашел как можно дальше, погружаясь в лед и рывками дыша через рот — казалось, его кто-то душил, — и нырнул с головой под воду. Жидкая стужа незамедлительно поглотила его целиком. Он сжался, задерживая дыхание и не торопился выйти на поверхность. Под ногами исчезло дно, но это вовсе его не пугало. Он ждал, когда всё в нём смирится с температурой и адаптируется под неё. Плавно двигая руками и ногами, отдаваясь тьме, он чувствовал спокойствие. Не смирение. Будто в этом отголоске пренатальной тьмы, ледяном равнодушии, он нашёл подобие утешения. Его утягивало вниз в медленном полете, и он, закрыв глаза, изо всех сил сдерживая небольшой запас кислорода, позволил утянуть себя всего на миг. Посмотреть в приоткрытую дверь и обратно.
Внезапно кто-то схватил его за руку повыше локтя и потянул наверх. Он распахнул глаза, но, не привыкший видеть под водой, ничего не рассмотрел, и страх моментально влез под кожу. Понял, что бояться нечего, когда, вынырнув на поверхность, увидел рядом Юнги.
— Идиот! — кричал тот вне себя от злости и испуга, заглушая собой шелест волн и ветра. — Нахрен ты сюда полез?! Сдохнуть захотел?!
Юнги велел ему обхватить его шею. Глотая солёную воду, разъедающую носоглотку, и откашливаясь, он помогал ему, неумело гребя воду рукой. На берегу к ним быстрым шагом приближались Чжихён и Хосок, вероятно, не успевшие полностью осознать происходящее. Юнги, видимо, пытался докричаться до него с берега, что и вернуло их назад. Коснувшись ногами дна, Юнги крепко держал его руку, делая ему больно, и отпустил, когда они полностью вышли на берег. Воздух острой стрелой пронзал его кожу и лёгкие.
— Прости, — сдавленно проговорил он.
— Перед собой лучше извинись! — Юнги стоял перед ним в промокшей одежде и в ярости жестикулировал, размашисто отводя от себя руки и рубя ими воздух. — Зачем, Чимин? Почему нельзя было поплескаться рядом и уйти? Тебе обязательно нужно было пойти на дно? Утопиться решил?
— Н-нет, — дрожа от холода, стуча зубами и обнимая себя руками, он во все глаза смотрел на него, пораженный его гневом. — Я просто хотел оказаться под водой.
— А, ты просто хотел? — Юнги приблизился к нему настолько, что он мог рассмотреть его бледную родинку на правой щеке. Глаза сверкали от негодования. Он понизил голос: — А мне потом, что прикажешь делать? Ты обо мне подумал?
Не смея отвести взгляд, он глядел на Юнги, не предполагая, что его необдуманный порыв может так сильно его разозлить, заставить его полностью раскрыться перед ним, пускай его искренность и была обличена гневом. Ему вдруг захотелось обнять его, заверить, что больше такого не повторится, успокоить, выпросить прощения. Ничего из этого воплотить в жизнь не удалось: пришлось держать оборону от выпадов тех двоих, чьи возмущенные и обеспокоенные голоса разлетались по всему пляжу и, казалось, охватывали своим эхом весь полуостров.
Укрывшись от холода их верхней одеждой, они возвращались по его вине обратно в дом. Волочась в конце компании, он взял Юнги за руку, пользуясь тем, что Чжихён и Хосок перевели свое внимание друг на друга, развивая очередной спор, и повторил так, чтобы, кроме Юнги, его никто не услышал:
— Прости.
На него не смотрели, но он все равно продолжал сжимать его запястье. Дом был почти рядом. Юнги не реагировал на него, но и руку не сбросил.
— Я больше не буду, — словно мальчишка, извинялся он, но с этими словами сам берег моментально превратился для него в табу. Ответственность и твердость сдержать обещание отдалили от него образ моря, оставив лишь странную щемящую тоску, которая бледнела с приближением к уюту и стенам. Его влекло к ледяной мгле.
Он знал, расскажи он друзьям, что им двигало, и его вряд ли поняли бы. Хватило и того, что Хосок не уставал тараторить на протяжении остатка дня о том, что он Пришелец-самоубийца. Но будь у него ещё один шанс, он, не задумываясь, воспользовался бы им. Умирать он не планировал, ему пришлась по душе острота ощущений.
Однако, как это бывает — из-за чужого страха — неравнодушного нам страха — мы не вправе свободно распоряжаться не только своими действиями, но и желаниями.
Отогреваясь в тёплом доме на диване, он изредка кидал на него взгляды. Они оба сидели закутанные в жёлтые пледы, потягивая что-то горячее из чашек, отдающее запахом и вкусом вина. Он никак не мог определиться — нравится это ему или нет. Вечер приближался, опуская сумерки. А Юнги всё молчал.
Покончив с ужином, разойдясь каждый на свою сторону дома, он остался с ним один на один, и тогда молчание все равно не было прервано. Юнги, закутавшись в одеяло, повернулся к нему спиной, притворившись спящим. Но он давно научился различать, когда сон снисходит на него, а когда вместо него приходит немая бессонница. В итоге он первый не выдержал. Изучая тени на потолке, он обратился к нему:
— Не злись на меня.
— А что предлагаешь сделать? Похвалить?
— Я бы не утонул.
— Откуда ты знаешь? Или ты бы пробудил в себе очередную суперспособность?
Он закрыл глаза, провел рукой по волосам и с шумом выдохнул. Впервые они ссорились, и парировать ему было нечем. Юнги повернулся к нему и долго всматривался в его лицо в полумраке.
— Я испугался, — упрекнул его он.
Обезоруженный его признанием, он не знал, что ответить.
— Подумал, что больше тебя не увижу.
— Извини.
Юнги, высунув руку из-под одеяла, коснулся его щеки. Прохладная, она была для него словно раскаленный металл.
— Никогда. Никогда больше так не делай, слышишь?
— Я ведь дал обещание.
— Вот и сдержи его.
Да, это он сможет. Дотронувшись до его лица — невесомо, не смея потревожить сон, — он обдумывал его слова, и вновь повторял про себя, что сдержит любое требуемое обещание, кроме одного.
Он представлял себя на месте Юнги: чтобы он сделал, увидев, как его тело скрывается в массиве чёрной синевы? Побежал бы к нему опрометью. Он не сомневался в себе, не до конца, правда, осознавая, на что ещё был способен ради него. Но чужие чувства, обособленные от него, были не всегда понятны и подвергались сомнению, поэтому он так удивился его реакции, удивился тому, что по-настоящему важен для него.
Как удивительно всё обернулось: то, что он не мог понять, с чего недоумевал, и что вводило его своим существованием в ступор, теперь вобрало в себя и его, заразило своим дыханием и одновременно наделило чем-то важным, создающим оттиск в душе: как бы ни было выхолощено все внутри, он обязательно наткнется на его след.
Им повезло, что его выходка не имела последствий: организм не спасовал перед непредвиденным испытанием. Они продолжили наслаждаться отдыхом, а он следил за их бодрым настроением, восторгом, порывом исследовать весь пляж, составить подробную карту этих мест, поместить её в закоулок памяти и возвращаться туда время от времени. Только радовался он с тихой грустью, пряча её от их глаз. И даже заразительный смех Хосока был не в состоянии отвлечь его от присутствия навязчивой мысли. Удавалось ему сбежать от неё, когда Юнги говорил с ним, касался его лба губами или когда он первым засыпал. За этой мыслью стоял эшелон всех его страхов: один хуже другого. Несмотря на то, что он был готов предстать перед Безымянным не совсем с пустыми руками, опутывать лианы бессилия и тревоги его не перестали. Ему удалось выполнить заданную им себе работу лишь наполовину, и пробудь он здесь столько же и даже больше, предпочёл бы забыть о когда-то рожденном желании, выбрав просто жить. К тому же он больше не был один.
Ему казалось, что он хорошо справляется, производя подмену эмоций, пока Юнги не застал его врасплох:
— Тебя что-то тревожит?
Юнги сидел перед низким приоткрытым окном спиной к нему, лежащему на матрасе и сцепившему руки за шеей. Положив запястье на согнутую в колене ногу, Юнги наблюдал за небом. Его волосы то и дело развевались от ленивых прогулок ветра вдоль их укрытия. В комнате было темно, и только мерклый свет лампочек с крыльца проникал в неё.
— Нет.
— Ты какой-то задумчивый в последние дни. Не хочешь уезжать?
— Вроде того.
У них в запасе имелись три дня и часть утра, а затем все пережитые моменты перетрутся последующими днями.
— Не хочешь об этом говорить?
Он сел, опираясь в матрац ладонями позади себя, соприкасаясь лопатками со спиной Юнги, который неподвижно созерцал виднеющиеся в окне скопления звёзд. Приоткрыться ему? Нет, сочтут сумасшедшим.
— Я поклялся хранить эту тайну, чтобы меня не отправили обратно на Марс, — отшутился он.
— Обещаю добраться к тебе первым же рейсом.
Он уловил движение за спиной. Юнги, скрестив ноги на манер лотоса, сел в пол-оборота к нему, обнял его поперёк груди и нажимом ладони повалил вниз. Его голова коснулась его ног. Сверху на него обратили обсидиановый любопытный взгляд.
— Ну, так что? Встретишь меня на вокзале? — рука так и покоилась на его груди, поднимаясь в такт дыханию.
— У нас их нет, — запрокинув голову, он смотрел на него, различая в сумраке улыбку.
Юнги дотронулся до его уха и принялся нежно его поглаживать, играя с мочкой. От его манипуляций по телу невольно выступили мурашки.
— Какая незадача, — Юнги наигранно покачал головой. — Придётся проситься на борт корабля. Так и быть, посижу в соседнем от тебя отсеке.
— Нас раньше сдует отсюда ветром, — обхватив пальцами его предплечье, пожаловался он на приоткрытое окно.
— Ха! Значит, как плыть навстречу великим ледникам — это ты горазд, а как возле открытого окошка полежать, так всё — рассыпаешься песчаным человечком.
— Я за тебя вообще-то волнуюсь.
Юнги не ответил, но он знал, что в его молчании звучало "ты бы так на берегу за меня переживал ", и от этого он почувствовал себя неловко. Достигнутая гармония нарушалась. Юнги без труда расшифровал его заминку и протянул свободную руку к окну. Послышался щелчок и звук комнаты стал объемнее. Ему казалось, что он слышит своё сердцебиение.
— Если тайна маленькая, обещаю не строчить на тебя донос.
— Я просто не хочу, чтобы это заканчивалось, — признался он. И выдохнув, ему стало ещё горше.
— Я тоже, — Юнги наклонился, оставив след губ у него на лбу. — Но вдруг впереди нас ждут моменты куда увлекательнее и незабываемее?
— Может быть, — но от будущего он готов был вот-вот расплакаться, прикрываясь топорной улыбкой. Он надеялся, что его голос звучит как обычно, не выдавая раздираемого его изнутри протеста.
Пальцы Юнги плавно перешли на линию его подбородка, подбираясь к губам. Он закрыл глаза, сильнее сжав его руку. Юнги понял и наклонился ещё раз. Поцелуй длился ровно столько, сколько требуется одной ноте окончательно умолкнуть. Юнги отстранился. Его взгляд, сопровождаемый тишиной, гипнотизировал его, пока длинные пальцы паучьей походкой спускались к кромке шорт.
— Нет, — заявил он, однако ничего при этом не сделав, чтобы остановить его.
— Почему?
— Тебе... — он сглотнул. — Тебе будет больно.
Юнги усмехнулся.
— Я в полном порядке. И не через такое проходили.
— Юнги, — строгий тон, увы, у него не вышел. Юнги пальцами забрался под футболку и щекоткой призывал себе в союзники его табун мурашек. Он напрягся, когда прохладные подушечки опустились ниже.
— Это единственная причина, по которой ты меня отшиваешь?
— А могут быть ещё? — он посмотрел на отблеск грусти в изогнутой линии рта, на глаза.
— Тогда, прошу, заткнись и развяжи этот гребаный узел.
Он боялся сделать ему больно. Боялся, что Юнги, пусть и неосознанно, сравнит его с теми ублюдками или будет только о них и думать. Он был осторожен, и в неопределённый момент Юнги заметил, что даже чересчур. Схлынувшая синева с его рёбер в его воображении вросла ему под кожу и не допускала никаких прикосновений, словно он лишь усилит её влияние и, ведя вдоль торса ладонью, ждал закономерного крика. Но его всё не было и не было. Юнги, будто окаменев, следил за ним, склонив голову на бок. Такое послушание и робость хоть и забавляли его, но обращение с ним, как с вазой досадливо покалывало его выкрошившееся самолюбие, — он этого не переносил. Не выдержав, Юнги взял его за запястья и завёл себе за спину. Они чуть не соприкоснулись носами — так всё резко произошло. Юнги долго смотрел на него, не улыбаясь, не смеясь: раздражённо, недовольно. Он хотел отстраниться от него, не понимая, что сделал не так, но Юнги сильнее сжал его руки.
— Сколько раз мне нужно повторить, что я в порядке? — сердито обратился он к нему. — Если мне станет больно, я скажу об этом. Просто делай всё, как обычно.
— Уверен?
— Уверен.
Его отпустили, но он продолжал смотреть на него, слегка обиженный такой реакцией на его заботу. Юнги, смягчившись, приблизился к нему и выказал извинения в форме поцелуя.
Эта ночь была другой. И не потому, что за облаками бродила Луна или из-за того, что он знал, чего ожидать. Ей не предшествовали события, которые требовалось выскоблить любыми способами. У них была эта комната, этот воздух между губами, и они сами. Здесь и сейчас. Заправляя ленту старой жизни в бобины и пряча её на верхнюю полку, новая ждала, пока её пути расстелют серпантином за дверью. И в этот момент, застывший и неомраченный, и вершилась промежуточная жизнь, та, которая сильнее чем когда-либо приближает нас к самим себе, уравновешивает сомнения и страсти, сшивая непрочными нитками в полный образ. На минуту, на день, на неделю. Пока рутина и испытания не разорвут швы, не просочатся внутрь, терзая и дразня, обрекая вновь на искания себя и того, кто или что прекратит их.
Он думал о нём. Фиксировал его стон на своё движение, дрожь на свои губы, судорожный вдох на свой язык, и запоминал. Ему предстояло ещё столько запомнить. Снова и снова он узнавал его, хотя уже видел тень страсти на его лице, знал его запах, знал его вкус, но одна и та же проигранная мелодия открывалась ему по-разному. Юнги касался его волос, спутывал пряди, он прижимал сухие губы к виску, опалял его кожу дыханием. Он будто искал наилучшую замену словам, ведя кончиком языка по его адамовому яблоку или неожиданно переплетая их пальцы, чего в повседневной жизни вряд ли бы сделал. И когда он двигался внутри него, Юнги уткнулся ему в шею, обняв и прижимая к себе. Сдержанные стоны вибрировали по коже, щекотали её. Возможно, Юнги боялся будущего так же, как и он. Этот страх мимолетными вспышками проскальзывал в радужке его глаз и исчезал, стоило ему их закрыть и отдаться теплу двух рук, нежно скользящих по его спине. Юнги напоминал себе о восходящем солнце, чей голод больше не жаждал его крыльев, что ему отныне незачем прятать их и притворяться, что они — бесполезная ноша за спиной. Он отдал долг, заплатил достаточно. Теперь солнце принадлежит ему, и сейчас он на него смотрит. Сжимая ему волосы на затылке, Юнги держал в плену его взгляд. "Каким он меня видит?" — думал он, обхватив обеими руками талию Юнги, чувствуя, как плавится изнутри от мыслей, проскальзывающих в блеске его глаз, не представляя, что тоже самое он делает с Юнги.
Он держал снежные гроздья времени в руках, и они истончались от разрушительного порыва неотвратимости, разметающего секунды, уносившиеся в воздух снежинками. А в окно ветер услужливо бросал миллионы этих секунд, напрасно истощая изобилие — пустые и обречённые снежинки могли лишь облепить своими телами стекло, пряча их от хода времени.
Отведенные ночи таяли и просачивались горячим источником в сознание. Дни начинали таять с утра, когда их компания по привычке собиралась за другим столом у другого окна и пила из чужих кружек, чтобы затопить собой чувства, как только в комнате погаснет свет. Днём они с трудом пробирались к берегу — снежные заносы неумолимо росли, поднимались, как хлеб в печи, — чтобы он снова навестил море. Юнги ходил с ним. Вставал чуть поодаль, предоставляя ему возможность побыть с волнами наедине. От ветра жгло лицо и стучали от холода зубы, но он не мог просто взять и уйти, не послушав и половины, что оно хотело ему сказать. Волны шумели одинаково, бились о землю как сердце. Он прислушивался к нему, погружая к неудовольствию Юнги в его жидкое тело руки, будто пожимая для прощания его невидимые и вездесущие.
В последний день он понял одну из причин, почему его так тянет к нему — шум напоминал ему хлопанье крыльев тысяч птиц, взмывающих одновременно всей стаей в воздух.
Его шов нити надорвался первым.
Пока Хосок загружал вещами Шарлотту, он неотрывно смотрел в сторону моря, надеясь вшить его образ себе в память или взять его с ними, выпросив у высших сил немного сместить берег в сторону их дома. Но ничего не произошло. Снова начал падать снег, заслоняя видимость. Юнги положил ему руку на плечо, пообещав, что летом они сюда вернутся и увел к машине. Он промолчал всю поездку.
За их отсутствие ничего не изменилось. Всё стояло на своих местах, но ощущение было, как будто они пропадали вечность. Хосок провел по барной стойке двумя пальцами и констатировал наличие пыли, но помимо пыли им предстояло ещё констатировать отсутствие еды. Оставив насущные проблемы их головам, Хосок, побросав свои вещи, умчался на встречу с Кичжуном.
В пределах дома его молчание никак не хотело нарушаться. Даже путь до ближайшего маркета оставил его равнодушным. Чувствительность переменно исчезала, усиливая его подавленность. Юнги искоса бросал на него взгляды, думая, как к нему подступиться, разговорить, тем самым невольно делая хуже, — грусть захватывала его, как иных захватывает болезнь. Он рано ушёл спать, спрятавшись от потолка и сочившегося внутрь уличного света под одеялом. Юнги не оставил его, лишь раз спросив, что с ним и, получив невнятный ответ, прилёг рядом. Знакомое шуршание одеяла, запах постельного белья, одежды, привычный воздух — создавали подобие иллюзии, словно он идёт спиной назад, преступно нарушая договор. Юнги медленно, чтобы он не обнаружил в его лице врага, стянул до плеч одеяло, чтобы он не задохнулся и по привычке стал перебирать пряди его волос, не нарушая течение его мыслей и нескончаемый спор с самим собой. Он закрыл глаза, сосредотачиваясь на его пальцах, едва чувствуя их, и не успел заметить подкравшегося сна.
Дни покатились мячиками по гладкой поверхности — только успевай ловить и переворачивать календарь. Он взял себя в руки. Подобие смирения, неизбывная горечь на языке — он улыбался, несмотря на невидимые руки, сжимавшие его сердце. Но иногда он напрочь забывал о своём предстоящем уходе, когда его внимание поглощали и пускали в сознание свет до того яркий и нестерпимый, что ни одна хмурая мысль не выдерживала натиска и трусливо принимала поражение, на время затаиваясь под камнями.
Хосок, восторженный и энергичный, последние несколько дней заправлял атмосферой в доме. Он вытаскивал его из комнаты, вырывал его из лап повседневных дел и тащил наверх, пропуская мимо ушей протесты, чтобы научить делать печенье, притом, что собственный навык дальше поглощения конечного продукта у него не продвинулся. Каким-то непостижимым чудом им удалось не только без происшествий засунуть противень в печь, но и вытянуть его обратно. Хотя то, что вышло оттуда, можно было использовать не иначе как спецэффект для фильма ужасов, на что им и указал Юнги, подцепляя пальцами пахнущего корицей монстра, пропущенного не то через волны жара, не то радиации. Хосок в отместку забрал у него из рук своё творение, пообещав, что ему и крошки не перепадет, однако сам главный критик уплел странных печенек за кофе больше всех.
После истории с печеньем настал черёд Юнги и его волос. С видом прожженного стилиста, Хосок критично и неодобрительно поднимал и отпускал чёрные пряди. Он сидел на краю ванны и подавал маэстро все необходимые инструменты для экзекуции над кожным покровом Юнги. Чжи стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку и, сложив руки на груди, посмеивалась, когда Юнги начинал расписывать перед Хосоком животрепещущие картины того, что с ним произойдёт, если он по его халатности проснётся на следующее утро лысым. Но Хосок лишь смеялся, камуфлируя его волосы новым цветом, потому что "пора уже менять что-то в этой жизни".
Что до Чжихён, Хосок, когда она порывалась заговорить о планах на будущее, прерывал её нравоучительную реплику и кружил в танце по гостиной, декламируя под нос ритм, заглушающий её просьбы остановиться. Он не позволял ей держать долго бар открытым, увлекая на улицу, где над головами рассыпался снег. Юнги подшучивал над ним, говоря, что зря он хочет наверстать упущенное за пять лет, — организм Чжи вряд ли выдержит напор его свиданий.
Из-за подобных маневров их ужины опустели, как и истории за барной стойкой. Они пока не нуждались в деньгах и растягивали свой отпуск. Он смотрел на них, осмеливаясь присовокуплять к ним и себя, и ему чудилось, словно так было всегда, удалив всё плохое и неприглядное. Безмятежно, предсказуемо, устойчиво. И пускай их партии заиграли в разноголосицу, общая тональность музыки осталась неизменной.
Он думал о том, что здорово будет оставить их вот так — на пороге новых возможностей, приятно щекочущей неизвестности, но затем к нему пришла иная мысль: это его оставляют. Он просто замнется у выхода, отстанет, подождёт, когда захлопнется дверь и не позволит себе ничего, кроме одной единственной улыбки. Он и так получил больше, чем заслуживал.
Успокоенный такими рассуждениями, он вздохнул свободнее. Новый рассвет перестал вгонять его в дрожь, а если она и была, то он её не чувствовал. Приближаясь к концу своего путешествия, он приближался и к своей настоящей форме, сильнее и отчетливее. Безошибочно направляясь к карикатурному дому.
На прочной ступеньке очередного утра лучи солнца так же прочно расстилались жёлтыми досками на полу. Он удерживал Юнги, не давая ему встать, прижимая к себе. Он хотел оставить его, чтобы отправиться на поиски работы, но крепкие руки упрашивали остаться. Ещё один день. Прекрасный и беззаботный. И Юнги сдался.
У них не было свиданий, потому что "неприемлемо двум парням расхаживать по улицам и дразнить народ сомкнутыми ладошками". Даже в темноте кинотеатра Юнги не разрешал себе взять его за руку, а он не отваживался рискнуть. Они ходили по улицам, соприкасаясь плечами, а в полупустых кофейнях позволяли столкнуться под столом обуви. Куда уютнее и свободнее было дома, поэтому он прибегал к нечестному способу: соблазнял Юнги ничегонеделанием. Лишившись действенной мотивации вставать на работу, Юнги всякий раз бессовестно капитулировал перед его уловкой, и с ироничной улыбкой выдвигал предположение, что так можно заделаться безработным на постоянной основе, а он в ответ сильнее обхватывал его руками, прислушиваясь к ещё не полностью ушедшим ощущениям. Порой он чувствовал всё до того остро, что не мог стоять на одном месте, не мог спать, не мог находиться в стенах и дышать знакомым воздухом — он рвался на крышу, прочь из дома, забредая подальше от людей и домов, туда, где больше пространства, где больше неба, но иногда, как сейчас — под одним одеялом, тело к телу — ему хотелось укрыться, сжаться, и чтобы дом схлопнулся вместе с фундаментом, переносясь в иное измерение, где хозяином был бы только он один. Простое и невыполнимое желание, ненавязчиво забираемое чужими губами с его собственных.
В один из вечеров им удалось захватить с собой в поход за мандаринами Хосока. Чжихён продиралась сквозь дебри дебета и кредита и от их предложения отказалась. На лице Хосока отображалась скука. Кто точно не мог долго обходиться без работы, так это он.
— Пойдём с нами, — сказал он Хосоку, сев на краешек подлокотника.
— Не, холодно, — лениво отозвался Хосок, без особого аппетита отправляя в рот чипсину. На экране транслировали какую-то дораму.
— Ты с нами никуда раньше не ходил.
— Вам и без меня весело.
— Ревнуешь? — съехидничал Юнги, направляясь из ванны в комнату.
— Ещё чего! — фыркнул Хосок ему в спину.
— Так что? — не отставал он от него.
— Ну, не знаю, — лениво протянул Хосок. Ему явно было не по нутру волочить ноги по холоду.
— У тебя сигареты закончились, — напомнил он ему. Запрокинутая голова на спинке дивана, недовольный взгляд.
— Манипуляция?
— Она самая.
Они месили шагом неубранный снег, внося коррективы в его девственный пейзаж тем, что поочерёдно опрокидывали в него друг друга. Засыпанные им с головы до ног, с промокшими волосами они зашли в ближайший супермаркет, разнося повсюду следы своего присутствия. Ему вдруг стало неловко от ширящихся под ногами грязных луж, и он мысленно попросил у уборщика прощение. Хосок в это время травил Юнги анекдоты, жонглируя сбоку от него мандаринами. Заметив, что друг без остановки наполняет пакет, Хосок подкинул напоследок оранжевые "мячики" и обратился к Юнги:
— Ты планируешь притащить второй прицеп? Версия 2.0?
— С этими я точно управлюсь. Ты сам от меня не отстаешь, — рука произвела захват, и три "мячика" присоединились к остальным в пакете.
Хосок не любил очереди. Он не любил ждать. Никогда и ничего. Расплатившись за сигареты первым, он двинулся к выходу, поторапливая их. На улицу выбрасывалась широкая прямоугольная тень света из магазина. Стоя у кассы, проскользнувший с новым покупателем через раздвигающиеся двери холод обдавал его согретые под мокрыми джинсами ноги. Он стоял за Юнги, смотря через его плечо на прикуривающего недалеко от входа Хосока. Дым смешивался с паром его дыхания. Хосок смотрел вверх, что-то высматривая на затянутом тучами небе.
Пришла их очередь. Мандарины, чёрный шоколад и пачка сигарет. Но расплатиться они не успели.
Он изучал стену за спиной кассира — яркие плакаты, кричащего цвета буквы. Он ничего не почувствовал. Ни до, ни после. Первым к выходу рванул Юнги. Без крика, без слов — он вырвался наружу, как ветер, а мандарины, подпрыгивая на полу, последовали за ним. Кассир перегнулся через границу стола и, округлив глаза и прошептав "о боже", ринулся к телефону.
Вокруг уже собиралась толпа — бессвязные движения, беспокойный шепот, жадное любопытство, подавляемое суеверным страхом, что несчастье сможет перекинутся и на них, если подойти поближе. Они стягивались с разных углов, будто только и ждали удобного случая, чтобы наконец выйти.
Юнги держал его на коленях. Как ребёнка.
Воздух колебался над ним, сотрясаясь от хрипов и булькающих звуков. Кто-то всадил в него нож. Резко, быстро, неумолимо. Лезвие он забрал с собой, проделав им необратимую брешь.
— Хоби... — ласковый голос, которым принято отвлекать детей от монстров под кроватью. Рука прикрывает пробоину в неуязвимой груди, пытается заткнуть её, пресечь бунт и вернуть содержимое обратно. Но красная упрямая жизнь течёт и течёт, смешиваясь с талым, продавленным чужими подошвами снегом. Бледные пальцы согреваются в липкой крови. — Держись. Не закрывай глаза.
Он возвышался рядом, смотрел и смотрел, пока сердце превращалось в ошметки. Беспощадно и убийственно.
Раненную грудь распирал воздух. Она набухала болью и ею запруживался рот. Кровь вспучивалась на губах, лопалась пузырями и струилась по подбородку вниз. Юнги придерживал его голову. Хосок смотрел в небо. Там до сих пор были тучи.
Они уже поняли. И понимание ошпаривало им глаза.
Слова проталкивались через затопленные пути, кашлем повисали на губах. Его рука сжимала свитер на груди Юнги, словно опору — крепче держись и вернёшься. Он вытолкнул имя.
— Чжи... — карие глаза на побелевшем лице. Отчаяние тянулось к другу, которого это отчаяние крушило изнутри.
— Хоби! Хоби, не разговаривай. Сейчас приедет скорая. Они быстро тебя подлатают, — затараторил Юнги и посмотрел на прозрачные двери, за которыми замер кассир, прижимающий обеими руками к груди телефон. — Они приедут. Ты только продержись, ладно? Совсем чуть-чуть.
Как бы Юнги не пытался имитировать стойкость, его губы первыми не выдержали — они задрожали, исказились и никак не хотели возвращаться в обычную форму. Его лицо сминалось, мялось, как бумага под ударами. Руки крепче прижали к себе Хосока.
— Всё будет хорошо.
Он ждал этих слов. Каждый раз они звучали как бесполезное заклятие перед надвигающимся уничтожением.
— Чжи... — упрямство было сильнее, как и тяжесть, которую превозмогал его голос. Вдох, кровавый кашель, вдох. — Скажи ей... Я...
Глаза были вторыми. Солёные и горячие капли падали и разбавляли кровь на лице.
— Хоби. Хоби, пожалуйста! — взмолился Юнги. Горошины безостановочно скатывались с глаз.
Хосок должен был произнести что-то важное, что-то особенное. И они ждали и ждали его слов, как вдруг пальцы на свитере разжались, оставляя на ткани кровавый оттиск. Рука опустилась, опала, плавно и спокойно. Ветер щекотал приоткрытый рот, требуя вернуть взятое, а привычный пар так и не появлялся, выбрав остаться внутри.
А он рухнул на колени.
— Хоби? Эй. Хоби, — Юнги легонько потряс его. Затем сильнее. И ещё раз. Глаза Хосока были закрыты. — Мать твою, Хоби! Очнись! Я кому сказал?! Просыпайся! Да открой ты глаза! Хватит! — Рыдания сотрясали его, но Хосок его не слышал. — Прошу... Пожалуйста! ХОБИ!!!
Юнги уткнулся ему куда-то в плечо и завыл. Громко, безутешно, мучительно. Его плечи вздрагивали, пальцы стискивали Хосока. Он раскачивал его, убаюкивая напоследок.
Сердце Хосока перестало биться прежде, чем огни скорой успели коснуться перекрёстка.
