18
29 января 2022 г., 21:00
Если допустить мысль — дерзкую, неустрашимую, — что прошлое, настоящее и будущее сходятся в одной точке, размазывают её, двигаясь, в круг, то значит ли это, что мы наблюдаем подобие бессмертия? Что даже после смерти ни одна история не исчезает до конца. Ей не нужен кислород, ей не нужно даже время. Она уже есть и будет: в самой его сердцевине, вплетенная в другие. Пока огонь укрывает саваном тело, в это же мгновение иной свет щекочет его первый крик.
Дверцы захлопнулись как итог. Огни вращались, смахивая тени с их застывших лиц. Юнги стоял рядом с ним — опустошенный, разбитый, исколотый тем, что разбилось, — держась на одной силе воле и засохшей крови на руках. Она скорбью липла к коже и сердцу. Слезы набухали на глазах, и машина отдалялась от них по размытым солёным дорогам. Толпа редела, возвращаясь на свои места, приготовившись ждать, когда другой случай выманит её любопытство.
Он обернулся. На асфальте твердело присутствие Хосока, припорашиваемое снегом. Неподалеку валялась остывшая недокуренная сигарета. Ему непреодолимо захотелось дотронуться до неё, положить в карман как осознание, что всё это — не сон. Ему не видится, не снится. Он здесь. И он чувствует безжалостные укусы холода на лице, когда как холод, который был ему нужен больше кислорода, даже не мазнул его пером. Из горла вырвался спазматический всхлип. Он сглотнул колючий давящий комок. Ещё раз, и ещё. А темнеющая алая лужица никуда не исчезала, напротив, заполняла его глаза, расширялась, становясь больше, становясь громче — это ты виноват! Ты! Ты так долго заглушал свои чувства, что стал глухим! Если бы ты только прислушался, если бы сосредоточился, то уловил бы намёк! Ты бы спас его!
Он кусал себе губы, борясь с захлёбывающими всхлипами, щипал себя за ноги, отваживая одной болью другую, но она, как назло, неумолимо разъедала его, как огонь бумагу.
Юнги прошёл мимо него чуть шатающейся походкой. Ему хотелось упасть, перестать наконец идти. Просто лечь и застыть так же, как и остывающий след Хосока. Его плечи готовы были вот-вот раскрошиться от тяжести, боли, невыносимой потери, и он бы не сильно сопротивлялся если бы остальные кости тоже превратились в пыль. Но он должен идти. Взмах руки, такси останавливается. Он должен провести его до конца. Должен убедиться.
Он молча последовал за Юнги. Никто из них не мог произнести и слова. Каждый боялся, что другой подтвердит, заплачет и не сможет остановиться. Или того хуже — вспомнит о Чжихён и то, что кому-то одному предстоит сделать. Последнее так сильно стискивало сердце каждого, что оно давно уже должно было лопнуть как шарик и облепить ребра, но удары стыдливо продолжали колотить грудь. Я жив, а он — нет.
Когда они оказались на месте, Юнги стоило немалых усилий бесцветным голосом донести девушке за регистратурой причину их визита. Телефонный звонок, пресное сочувствие, им дают ориентир: спуститься на один этаж. Он спрашивает Юнги, что это значит, и ему отвечают: "Ничего".
Его простреливает мелкая дрожь, пока они идут вдоль кафельных стен. Холодно. Так холодно.
Юнги останавливается у открытой двери, обращается к высокому мужчине в белом халате. Получив ответ, Юнги не заходит, он прислоняется к стене, закрывает глаза и задерживает дыхание. Его лицо белее кафеля. Он смотрит на него, бросает взгляд вглубь комнаты с металлической отражающейся стеной, разбитой на квадратики с подписями. Он видел это раньше, но не помнит где.
— Юнги?
Юнги сглатывает, с трудом отлепляется от стены. Он избегает смотреть на него.
— Будь здесь. Я позвоню Чжи, — слова камнями упали на пол, подскочили эхом и врезались в ноги.
Он проводил его взглядом, а затем посмотрел на серебристую стену. Мужчина в халате окинул его спокойным взглядом и вернулся к бумагам на столе. Наверное, ему не впервой сталкиваться с подобным.
Он не спросил, что сказала Чжи. Они согревали собой кафель и дрожали от тишины. Юнги сидел на полу, согнув в коленях ноги, и буравил ничего невидящим взглядом стену. Такую же безликую и безучастную, какую подпирал спиной. Он же считывал шов между плитками, и думал, что кто-то подменил кадры, натянул фальшивую плёнку на их беззаботную и реальную. Хосок возвращается домой. Он щёлкает зажигалкой, прикуривает сигарету, пока они невесть чем занимаются, развлекая здесь своей компанией безмолвных. В его руке пакет с мандаринами и ещё одна шутка на губах. Эта мысль показалось ему правдивой, и он почти в неё поверил, если бы взгляд не выхватил выкрашенные его кровью руки Юнги.
Они услышали стук её каблуков прежде, чем она появилась: торопливый и сбивчивый. Не застегнутое пальто, снег тает в спутанных волосах, глаза, полные страха и отчаяния. Юнги резко поднялся и остановил её стремительный шаг, двинувшись навстречу и выставив руки.
— Чжи...
— Где он?
Слова распухли на языке. Юнги не смог ответить, только посмотреть. Секунды длились вечно, жаля каждый нерв. Они смотрели друг на друга, и ни одно слово не смогло бы стать таким выразительным и точным. Её руки повисли вдоль туловища. Она отступила на шаг. Он видел со своего места, как её губы задрожали.
— Нет. — Юнги молчал, и чтобы заглушить немую правду, она, отрицательно мотая головой, повторяла как мантру, глядя на него: — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.
— Чжи, прошу тебя...
— Нет!! — пронзительный крик отразился от стен, упал с первыми слезами. Красивый рот исказился в гримасе плача. Юнги подошёл к ней, но она грубо оттолкнула его от себя: — Нет!!! Нет!!!
Крик царапал ей горло, но она не могла остановиться. Он заполнял стены, хлестая их, высекая на них своё страдание. А он не мог это выдержать и крепко зажмурил глаза. Юнги удалось обнять её, и под весом его утешения у неё подкосились ноги. Рухнув на пол, её крики утонули в рыданиях до того отчаянных и невыносимых, что ему захотелось раствориться, стереться из этого мира. Вина безжалостно сцепляла на его горле ледяные руки. Юнги прижимал её к себе, склонив голову, и не смел разделить её горе — впереди их ждала личная встреча.
Когда поток слез себя исчерпал, она плавно осела на стул и, закрыв ладонями лицо, затихла. Пока она так сидела, ни один мускул в её теле не дрогнул. Она словно окаменела, превратилась в статую. Юнги присел перед ней на корточки и мягко обхватил пальцами её предплечья.
— Я могу сделать это один.
Она помотала головой.
— Не заставляй себя.
— Я должна, — донесся до них глухой голос, но с места она не сдвинулась.
Через четверть часа она вынудила себя подняться. Высокий мужчина уже их ждал.
Хосок был накрыт простыней с головой, но он узнал его выглядывающие из-под ткани узкие длинные ступни, на большой палец одной из которых зачем-то повесили бирку. Его всё не покидало ощущение нереального, кружившего ему голову. Чжи неотрывно смотрела на контуры тела. Когда Юнги кивнул, мужчина подхватил пальцами простынь за края и приоткрыл им часть скрывающегося под ней. Чжи прикрыла рот рукой. Из распахнутых глаз покатилось солёное узнавание.
Он будто спал. Будто ждал повода для шутки или ждал её от них. Глаза закрыты, лицо расслабленно, только уголки рта непривычно опущены.
Она прикоснулась кончиками пальцев к его щеке и отдернула их, найдя отсутствие там, где быть его не должно. Это был он. Всё ещё в одежде. Обездвиженный, немой и мёртвый.
Юнги подтвердил это подписью.
Его отобрали у них. Маленькая дверца закрылась, ручка повернулась. Им предстояло вернуться домой. Впервые он не хотел возвращаться, и от одной мысли внутри всё переворачивалось, протестующе поднималась тошнотой. Они вышли на улицу, и никто не имел понятия, что делать дальше и зачем. Обыденность хлынула к ним со всех углов, со всех разговоров и размеренных шагов. Мир вращался и никому не было до них дела. Их словно отбросило на задворки, в другое русло времени, откуда они смотрели на остальных как отшельники. Их друг умер и всем было плевать.
Они, отсрочив принятие, не сразу отправились домой. Юнги, оставив их у стены — повсюду одни стены, — дав им огородить себя горем и виной, делал всё в одиночку: писал заявление, требовал начать расследование, давал показания. Он позвонил Юсону за поддержкой и связями, чья сила могла ускорить поимку убийцы. Юсон, услышав роковую новость, приехал в участок, ворвался вихрем в коридор и, увидев Чжи, ошарашенно пробормотал "невозможно", что восполнило иссякший было поток слез, подтверждающий обратное. Ночь обещала быть длинной.
Он сидел на одном из стульев рядом с Чжи и наблюдал. Звонки, люди, бряцанье наручников, всхлипы — он словил себя на мысли, что ему хочется кричать. Возможно, тоже самое хотел и Юнги, зондируя перед собой стаканчик с кофе на столе, предложенный следователем. Закричать, чтобы проснуться.
Это должен был быть спокойный вечер.
Юсон кивнул им на прощанье и уехал. Что ещё можно было сказать? Чжи толкнула дверь бара. За их спинами тяжело поднимался рассвет. Они замерли посреди чёрных шашек столов и, не сговариваясь, посмотрели на лестницу.
— Я не вынесу, — сказала она упавшим голосом и бросила ключи на стол.
Никто не поднялся.
Юнги курил, сидя на ступеньках у черного выхода, Чжи обмякла на стуле, постукивая ногтем по стакану, так и не сумев заставить себя его наполнить, а он разрывался между тем, чтобы остаться с ней и пойти к нему. Вчерашний день накладывался поверх сегодняшнего, вытесняя его и отталкивая. Ночь побелеет, заискрит солнцем и вновь потухнет, возвращая их на тот перекрёсток, где цитрусовый аромат реет над тёплыми растекающимися узкими ручейками, а свидетели только чуют в воздухе пир неизбежного. Она будет тянуться и тянуться, пока они не отпустят её первыми. Противясь сну, случившееся ещё не стало воспоминанием, не обрело формы, свободно кружась смерчем в сознании, круша своей неумолимостью попадавшие в разрушительные руки ценности: улыбки и смех. У него было много работы.
Они ждали, когда над дверью прозвенит колокольчик. И ещё долго будут ждать.
Чжихён, упираясь рукой о поручень, медленно переставляла ноги. Ей все равно предстоит её пройти. Она раньше и не замечала, до чего у них длинная лестница. Подбадриваемые скрипы под подошвами, знакомый запах гостиной, взвесь пыли на солнечных лучах. Она почувствовала, как знакомо защекотало в носу. Прикусив дрожащую губу, она прошла мимо дивана в ванную, и заперлась изнутри. В собственной комнате будет куда хуже. Она видела его, но вещи говорят обратное. Ведь как можно единым махом взять и вычеркнуть человека? Как можно жить и вмиг исчезнуть, будто тебя никогда и не было? Она умылась холодной водой и посмотрела в зеркало. Капли стекали по заостренному осунувшемуся лицу. Глаза, за которыми ширилась пустота, прикрывали воспаленные от слез веки, не выдерживающие безостановочных ожогов. То, что он никогда не вернётся, выбивало из неё воздух и почву из-под ног, поэтому она ловко отворачивалась, пряталась, лишала себя слуха и зрения. Очевидному не пробраться в неё, не сломить, не изодрать. Если это произойдёт — её переломит пополам.
Она прошла в комнату, как на эшафот. Светлое пространство резко ударило по глазам. Не зашторенное окно щедро пропускало свет. Хосок так и не убрал матрац. Одеяло сбилось, подушка свалилась на пол. Запах ещё сохранился, витал ненавязчиво в воздухе, ложась на плечи. Она легла на матрац, прижимая скомканное одеяло к груди и глубоко вдохнула, не боясь, что рыдания разорвут ей лёгкие.
Он смотрел, как отточенными движениями Хосока облачают в его лучший костюм. Все трое были здесь. Стояли за стеклом. Чжи, держа платок у лица, боролась со всхлипами. Юнги молчал. Он же всё надеялся, что Хосок наконец очнется, но его лицо изменилось. Оно было таким же, его можно было узнать, но цвет неоспоримой смерти уже коснулся его. Когда им дали возможность для последнего прощания, Чжи к нему не прикоснулась. Она тоже уловила распад. Он лежал перед ними: незнакомый и до боли родной, тронутый сном и давно ушедший.
За Хосоком должна была закрыться последняя дверь.
Он смотрел, распахнув в ужасе глаза, как пламя внутри печи пожирает его тело, и именно в этот момент осознание стылой волной накатило на него, затопило по горло, коснулось разума, и слёзы, сдерживаемые до этой поры, неудержимо полились по щекам, царапая кожу. Он его больше не увидит. Прижав ладони к стеклу, словно так можно было остановить всё на свете, он безутешно зарыдал. Он раньше и помыслить не мог, что слезы бывают настолько горячими и невыносимыми. Юнги положил ему руки на плечи и осторожно развернул к себе. Плача ему в плечо, он ненавидел себя.
Под конец им вернули его. В белой фаянсовой урне с его именем на ней. Юнги держал её обеими руками. У него слёз не осталось.
Он никак не мог уместить в своей голове, что после жизни вся твоя личность, мечты, принципы, пороки, желания и голод свершений поместятся в одной урне, которая запросто сложит контраст вазам на каминной полке. Твои вещи не будут представлять ценности, потому что ты ими больше не владеешь, тебя с ними нет, на них лишь осевшая пыль отведенного тобой времени. Диван Хосока стал просто диваном, который был Хосока. Шарлотта стала просто машиной, которая была Хосока. К этому списку прибавились и остальные вещи, утратившие свой особый статус, однако никто не собирался их выбрасывать или переставлять. Казалось, что таким образом они сохранят его присутствие, что он, так и быть, ещё ненадолго останется с ними, пока главные наверху его не схватятся.
Он не знал, что с ним сейчас происходит. Возможно, Хосок в новом теле, а может, это была его последняя жизнь, или, что хуже всего, он сейчас на его месте. Юнги не рассуждал об этом вслух. Он вообще почти не разговаривал. Чжи, ничего не евшая и не спавшая, запиралась в своей комнате. Чёрные круги от недосыпа и голода обрисовали ей глаза, а иногда от нападавших рыданий, заканчивающихся неконтролируемой икотой и астматическим дыханием, её тошнило.
Их подкосили не только похороны, а то, что дело Хосока так и не закрыли. Томительное ожидание било по нервам. Чао каким-то образом оказался в тюрьме. Шэнь вместе с ним, а насчёт Линга никто не мог дать однозначного ответа, он будто канул в Лету. Но никто из них своими руками не убивал Хосока, и улик, указывающих на них, у полиции не было. Единственной надеждой разобраться в неразберихе оставался Юсон, который, придя в шок от решения Босса, нагрянул к ним ближе к вечеру.
— Это были китайцы, — подтвердил он.
Чжихён посмотрела на него тяжёлым взглядом и отвернулась к окну. Урна стояла на столе. Юнги дёрнул уголком рта в ироничной улыбке — у них нет и шанса, точнее, у них нет на справедливость денег. Донмин из-за одного человека не станет посылать на смерть остальных, тем более, когда главный и так за решеткой. Хосок знал, на что шёл, знал, у кого собирался воровать. Никто за его глупость страдать не должен.
— Но знаете что? — с горячностью обратился к ним Юсон. Они подняли на него головы. — Я найду того, кто его убил. Найду.
— А смысл? — сказал Юнги, смотря на урну перед собой. — Это было решение Чао. Чао его и убил.
— Тот, кто всадил в него нож, ещё на свободе. Или ты в святоши подался?
— Как они добрались до Чао, если другой убийца на воле? — нахмурился Юнги.
— Это самое странное, потому что доказательств убийства нет. Чао сидит, потому что кто-то сдал полиции его лаборатории.
Кичжун исчез вместе с женой, что осложняло ход дела. В полиции никто не посвящал их в детали, отпуская им только то, что, по их мнению, они должны были знать. Неизвестно, как долго длилось бы расследование, если бы не упертость Юсона и его верность дружбе.
Он сбился со счета, сколько прошло дней или недель. Всю энергию, которая у него оставалась, он направил на поддержку Юнги и Чжи. Готовя примитивные завтраки, он уговаривал их вернутся к жизни. С Юнги у него получалось лучше, а вот Чжи намеренно хотела слиться с воздухом.
Дом смирялся с отсутствием ещё одного человека, примиряя новую звенящую тишину. Юнги молчал и больше курил. Он погружался в себя так глубоко, что редко улавливал с первого раза то, о чем он ему говорил. Однажды, сидя на крыше, Юнги без вступлений прорезал воздух признанием: "Это я виноват". И как бы он не доказывал ему, что это не так, вера в собственную ошибку, в скопление ошибок, росла в нём и крепла. Он бы объяснил Юнги, почему борется с ним за права виновника, но его аргументы не выдержали бы и взгляда. Он чувствовал в молчании Юнги, что тот подходит к некой опасной грани и не знал, как ему остановить его. Юсону это удалось. На время, на несколько дней. Камень с груди приподнялся и дал вздохнуть.
Он пришёл к ним под утро, звоня на телефон и колотя рукой дверь чёрного входа. Они почти не спали, поэтому Юсону долго ждать не пришлось.
— Я нашёл его, — сказал он Юнги в лоб.
— Так. И?
— Он в машине.
— Ты его грохнул, что ли?
— Нет, — Юсон замялся. — Подумал, что вам нужно его увидеть. Чжи дома?
Она спустилась к ним, натягивая растянутые рукава свитера на пальцы. Из небрежного пучка торчали волосы, подчеркивая острые скулы и впавшие глазницы. Мешковатая одежда скрывала подлинную потерю веса, но не лицо. Юсон ничего не сказал. Горе никого не красит. Она вопросительно посмотрела на гостя, на Юнги и вопрос ещё больше вырос, когда Юсон приволок к ним из багажника связанного по рукам и ногам человека, который мычал и мотал из стороны в сторону головой, накрытой мешком. Он усадил его на стул и пнул по ноге. Пленник замолчал.
— Кто это? — жизнь проклюнулась в ней.
— Тот, кто нам нужен.
Чжи нахмурилась, подошла ближе. Окружив его, Юнги подал знак Юсону и тот снял мешок. Слипшиеся от пота смоляные пряди липли на лицо, закрывали чёрные, полные наивности, глаза, изолента на губах мерно раздувалась в такт паническому дыханию, дрожь в связанных за спиной руках отдавалась в выступающих коленях и плечах. Перед ними сидел трясущийся мальчишка, переполненный страхом и ужасом.
Они посмотрели друг на друга, затем на Юсона. Никто не мог поверить, принять тот факт, что он убил Хосока.
"Вот этот? Да быть не может."
Они всегда думали, однако поспешно гнали эту мысль прочь, что если Хосоку и суждено умереть под сенью криминала, то это будет лицом к лицу, не таясь, не выжидая момента, — прямой и в чем-то даже честный бой. Это могли быть несколько человек, ни в чем не уступающие Хосоку, а то и превосходящие его, но мальчишка? Это чересчур даже для жизни, хотя и в её духе.
— Ты уверен? — спросил Юнги.
— Да. Он сам сказал, — кивнул он подбородком в сторону убийцы.
Чжихён неотрывно смотрела на притихшего незнакомца, отобравшего жизнь самого ценного для неё человека. Её взгляда парень не выдержал и опустил глаза, вперившись в пол. Она пыталась понять, что чувствует. Гнев? Ярость? Жажду убийства? Что она хочет с ним сделать? Что ей нужно с ним сделать?
— Зачем Чао посылать на подобное задание школьника? — недоумевал Юнги.
— А вот с этого пункта он молчит. Мы можем дать крысам обглодать ему ноги, чтобы развязать язык, но где найти таких крыс?
— Ты его пытал? — Юнги покосился на Юсона.
— Пока нет. А что, не должен? Он убил Хосока. Мы вправе делать с ним всё, что посчитаем нужным.
— И ничем не будем отличаться от того же Чао, — вставила Чжи и без колебаний, рывком сдернула со рта изоленту. Пленник пискнул. — Говори, — ледяным тоном приказала она.
В зале повисла тишина, нарушаемая их дыханием. Юсон первым не выдержал и пнул парня по лодыжке. Тот заскулил и сжался.
— Я не могу, — тихий голос прошелестел через губы, голова склонилась.
— Что не можешь? — она нависла над ним, как возмездие.
— Не могу сказать. Иначе меня убьют.
— Тебя в любом случае убьют, — оскалился Юсон.
— Тебя никто убивать не станет. Не мы — точно, — заверил его Юнги, игнорируя обращенные к нему удивлённые взгляды.
— Не говори за всех! — крикнул Юсон.
— Хочешь его отпустить? — с осуждением в голосе спросила Чжи.
— Предлагаешь мне пойти взять нож и нарубить его, как сашими? Хосока это не вернёт. К тому же, ты сама только что сказала, что не хочешь уподобляться китайским мясникам.
— Верно. Но и просто так отпускать я его не намерена.
Они долго буравили друг друга взглядом, пока Юнги не предложил альтернативу, обратившись к новоиспеченному убийце:
— Ты рассказываешь нам всё, что мы хотим знать, а потом отправляем тебя в полицию. Если ты откажешься, тогда он, — Юнги направил палец на Юсона, — заберёт тебя и ты встретишь свой конец где-то у реки или в пасти у свиньи. Выбирай.
— А если... — парень сглотнул слюну, засеменил затравленным взглядом по их лицам, — а если меня там убьют? В тюрьме.
— Это уже твои проблемы, — буркнул Юсон, раздражаясь от такого мягкого обращения с пленником.
— Зависит от того, что ты можешь предоставить полиции. Если ты много чего знаешь про своего начальника, тогда они могут дать тебе иммунитет, — без жалости ответил Юнги.
— Я... — после недолгих раздумий, запинаясь, начал парень, — я вовсе... Я не хотел убивать вашего друга.
Взгляд укрылся от глаз Чжихён, которая не прочь была прожечь в его теле пару дыр. Если бы это её убили, что предпринял бы Хосок? Одними крысами и ножом не обошлось бы. Так почему она должна сдерживаться?
— Он мне сказал, — парень робко поднял голову, бросая неуверенные взгляды рядом с их лицами, — что, сделав это, я могу перейти к нему или вовсе уйти. Что никто ничего не узнает. Я просто хотел... Я...
— Кто сказал? — Юнги подался вперёд.
Испуганные глаза неосознанно искали поддержки у того, кто пообещал сохранить жизнь. Он адресовал ответ Юнги:
— Донмин.
— Бред, — вспыхнула Чжи от такой неприкрытой лжи. Юсон, приоткрыв рот, смотрел на парня. — Он врет. Ты, что, не видишь? — она повернулась к Юнги. — Он переводит стрелки, спасая свою шкуру!
Юнги промолчал.
— Зачем старику убивать Хосока? Эй, — Юсон сжал футболку на груди парня и встряхнул его, — говори, сука, правду! Правду! Или я устрою тебе длинное свидание со смертью!
— Это правда! Я говорю правду! — залепетал он, с мольбой смотря на Юнги. — Он так и сказал.
— А какую цель он преследовал, он тебе не говорил?
— Ты ему, что, веришь? — Юсон изумленно на него посмотрел, будто Юнги вдруг стал жонглировать стульями. — Он же, мать твою, его любимчик! Это все знают.
— Юсон, перестань принимать за чистую монету всё, что делают и говорят другие, — холодно отрезал Юнги. — От предательства никто не застрахован.
— Юнги, — Юсон выпрямился, подошёл к нему, — мы с тобой не первый день знакомы, ведь так? Неужели ты поверишь словам этого ублюдка? Я знаю старика, знаю его отношение к Хосоку. Ты знаешь. Он бы никогда так не поступил! Никогда!
— Людям свойственно разочаровывать, — Юнги спокойно принимал сыплющиеся искры гнева из юсоновских глаз.
Чжи наблюдала за ними. Довериться словам этого мальчишки или всё-таки удерживать веру в лучшее до конца?
Парень негромко кашлянул, привлекая их внимание.
— Я слышал от Линга, — растущая уверенность прикрывала дрожь в коленях, — перед тем, как Чао арестовали, что кто-то забрал всю партию наркотиков и направил полицию по следу. Все лаборатории и потайные лазейки, о которых я знал и рассказал Донмину, сейчас находятся в руках полиции.
— Ну и что? Что с того? Хосок не имеет к этому отношения! — упрямился Юсон.
— Он и ещё один, пару недель назад взяли товар. Я не знаю сколько, — опередил он Юнги, когда тот открыл рот для вопроса. — Его друга удалось вычислить, но тот лишь вернул деньги, не выдав подельника. Все пришли к выводу, что это вполне мог сделать один человек.
— Значит, товара было не так много, — подытожил Юнги, задумчиво накрывая пальцами губы. — А сколько товара на складе?
Остальные следили за допросом, спрашивая себя, как такое возможно.
— Обычно это около тысячи ящиков в машинах и пятьсот бочек вина, если в ход идут лодки. Тогда был украден один грузовик. Люди Чао нашли его уже без товара на одной из парковок аэропорта. Но перед приходом полиции несколько дней назад весь товар исчез.
Юнги многозначительно посмотрел на Юсона. Чжихён медленно осела на стул. Её пальцы нервически подгибались и царапали стол.
— Это ничего не значит, — стоял он на своём. — Если бы Босс так поступил, то на следующий день началась бы война, а он как раз против неё.
Юнги вздохнул, прислонился поясницей к краю сцены. Длинные пальцы переплелись в замок. Он что-то обдумывал.
Он стоял рядом, никем не замеченный. Даже мальчишка его игнорировал. Мальчишка. С ним было что-то не так, но что, он пока понять не мог. В его голове всё заново пересматривалось и переоценивалось.
— Какую выгоду заимел бы Донмин? — они посмотрели на него так, будто не ожидали здесь увидеть. Он продолжил: — Китайцы ничего не знали о Хосоке, но от их имени его убили. Это в миг развязало бы войну, против которой так яро выступал Донмин, но Чао оказался в тюрьме, а остальные... — он посмотрел на мальчишку в поиске подсказки.
— Кто-то лег на дно, кто-то сейчас вместе с Чао.
— Хочешь сказать, что старик выставил всё так, чтобы у нас появился повод напасть на китайцев?
— Возможно, они заключили сделку, — бесцветным голосом произнесла Чжи, — и Чао отдал ему партию наркотиков.
— А чтобы привести дела в порядок, сдал Чао полиции, — дополнил Юнги.
— Бред, — Юсон отрицательно покачал головой. — Бред. Полный.
— Тогда ты можешь проверить всё сам. Где, по-твоему, Донмин мог бы хранить гору наркотиков?
— Он бы рассказал мне!
— Ты лучший друг Хосока. Он бы не стал рисковать, зная, что ты сможешь сложить два и два, — настаивал Юнги.
— Так, ладно, — Юсон хлопнул себя по щекам. — С этим что делать?
Юнги посмотрел на мальчишку. Тот со страхом посмотрел на Юнги.
— Подвези до участка и удостоверься, что он дал чистосердечное. В противном случае делай, что хочешь.
Он проводил взглядом школьника. Они отпустили его, не ударив напоследок, не сделав ничего. При одном взгляде на убийцу в нём не поднималась жгучая волна ярости, не было стремления раздавить его, уничтожить, стереть, мучить и мучить, пока тело само не решит себя выключить. Он не стал говорить за остальных, но что-то подсказывало, что они увидели тоже самое — мальчишка уже обречён и понесёт своё наказание. Если уже не нёс — в чёрных блестящих глазах плавали осколки вины, взрезая изнутри сон, чьи страшные образы ложились чернотой под глаза. Пока он слушал его, смотрел, его преследовало неотвязное чувство чего-то противоестественного. Этого, кроме него, никто не ощутил.
Чжихён всё сидела за столом, и не повернула голову к удаляющемуся пленнику. Ей вдруг стало до странного всё равно. Сколько раз она повторяла Хосоку, чем он закончит, если не остановится? Значит ли это, что она сама отчасти виновата в случившемся? Неожиданная досада проскользнула в груди, оставляя после себя стыд: как? Как Хосок мог позволить какому-то тщедушному мальчишке себя убить? Но оставлять просто так всё на своих местах она не станет. Не допустит.
Юнги думал о том, что должен был остановить Хосока ещё в тот вечер, когда Донмин приоткрыл им его идею. Остановить, пока идея тонким штрихом образовывала план, не причиняя собой неудобств, а только вызывая скептическую улыбку и новые мечты, которые могли бы воплотиться, придя главные мехи в работу. Но нет. Он был так поглощен собой, своей вечно попадающейся в передряги персоной, что пустил всё на самотёк, а теперь им приходится довольствоваться туманным обещанием о свершении справедливости и фаянсовой урной на столе. Он смял пачку сигарет в руке и зло швырнул её на близстоящий стол. "Как же мне хочется тебе врезать," — с бессильной яростью подумал Юнги, чувствуя нестерпимые уколы под рёбрами.
На следующее утро они обнаружили, что Чжихён ушла. Её телефон остался в комнате, и идя на звук входящего звонка, Юнги увидел, что спит она не в кровати, а на матрасе Хосока, окно она закрыла плотными тёмными шторами и почти не дотрагивалась до вещей — на всем лежал пласт изобличающей пыли. Идей, куда она могла пойти, не было, потому что с похорон она никуда не выходила. Когда он предположил, что ей, возможно, захотелось сменить обстановку, побыть одной, Юнги криво улыбнулся — резкая смена декораций не в её стиле. Они наведались в гараж, с тоской и извинениями открывая дверь, и увидели внутри отсутствие Шарлотты. Сердце от плохого предчувствия произвело лихой кульбит, упав под ноги.
Юнги не успел отыскать номер, Юсон опередил его. Несколько секунд прозондировав высвечивающееся имя, Юнги принял вызов. Стоя чуть поодаль, он мог чётко расслышать звенящие в динамике крики: "Она пристрелила его! Юнги! Она пристрелила его!"
Впервые она смирилась с существованием Шарлотты, умоляя её, пока ключ поворачивался в зажигании, забыть все недоразумения между ними и не встать на дороге. Мир был подписан. Грузная машина выкатилась из укрытия, разминая механизм, пробуя за свое долгое отсутствие колесами асфальт. Чжи переменно бросала взгляд на соседнее сидение, будто пистолет, если не делать проверку каждые десять-двадцать секунд исчезнет. Она знала Хосока лучше, чем кто бы ни было ещё. Его сокрытая от любопытных глаз сокровищница не ограничивалась одними только детскими игрушками и набором ножей. Хосок никогда в жизни не пошёл бы на разборку, заранее не подстраховав себя. Он отдал Чимину бутафорию, будучи уверенным, что Инбон способен расширить границы закона разве что сугубо колющими предметами, но мышление Хосока было прямолинейным, и его твёрдая убежденность в чем-либо не подпускала на совет других вариантов, например, того, что в Чимина мог бы ответно нацелиться более чем настоящий собрат его подделки. Ей потребовалось менее получаса, чтобы найти оружие, холодом оттянувшим ей руки. Дробовик был бы слишком заметен.
Она вела машину одной рукой, а другую прижимала ко рту. Она могла не один раз развернуть машину, вернуться домой, сказав Юнги, что захотела просто прокатиться. Здравый смысл бил по вискам, требуя одуматься, не делать того, о чем она могла пожалеть, только жалеть о чём бы то ни было в её планы не входило. Ей всего-то нужна была правда.
С самого утра в мастерской кипела работа, люди сновали туда-сюда, чего не случалось уже давно. Лязг металла, визг сварки на секунду оглушили её и дезориентировали — тишина комнаты щадила её слух. Кто-то из работников узнал её и кивнул с сочувствием в глазах. Она не ответила.
Ей без проблем удалось пройти в кабинет Донмина — каждый второй хоть раз, но побывал в её баре. Но с сегодняшнего дня она намерена взять бессрочный отпуск. Донмин не ожидал её увидеть. Старый говнюк даже не пришёл на похороны, хотя кто-то и говорил, что он отдал поклон пару дней спустя. Даже находившийся за тысячи километров Намджун прилетел при первой же возможности и настоял оплатить похороны. На следующий день он улетел обратно. Помочь им было нечем.
— Чжи! — он поднялся со своего кресла, указал ей рукой на противоположный стул. В глазах то же сочувствие, жалость. Она выглядела ужасно и знала об этом. — Рад тебя видеть. Что-то случилось?
— Нет, кроме того, что Хосок мертв, — она приняла его приглашение и села, сжав под натянутым рукавом пальто пистолет.
— Ты не представляешь, как мне жаль. Он был мне почти как сын.
Она пристально за ним следила. Он и впрямь не ожидал её увидеть и был сбит с толку, что ей могло от него понадобиться. Они вели глупые при их обстоятельствах отвлеченные разговоры, минуя главный вопрос. Донмин что-то говорил о жене, а она изучала его лицо, мимику, силясь понять, что же он за человек и как, если он окажется тем ещё сукиным сыном, интуиция могла её подвести? Его пальцы с выступающими синими венами на одрябшей коже нервно сжимались, сцеплялись, то и дело поправляли бумаги на столе и ручку.
— Зачем вы это сделали? — спокойно произнесла она.
— Ты о чём?
— Вы знаете, — и не выдержав напускное удивление, исправила вопрос: — Зачем вы его убили?
— Чжи, не понимаю...
— Я всё знаю. Мальчишка сдал вас.
Донмин замер.
— Послушай...
Она наставила на него пистолет, взводя курок.
— Мне ещё раз повторить?
— Девочка, ты совершаешь ошибку.
— Я её исправляю.
Донмин выставил перед собой руки ладонями к ней.
— Я сделал это, что спасти всех нас, — понизив тон, он посмотрел на неё, как на зверька, чьи действия были для него не читаемы.
— Решили поиграть в мессию? — хмыкнула она.
— Или его голова, или наши. Я выбрал наименьшее из зол. Посмотри, — он кивнул на окно, — почти у каждого из них есть семьи, дети. По-твоему, я должен был приказать им пожертвовать собой, потому что один из них решил откусить больше, чем мог переварить его желудок?
— И вместе с миром вы получили нехилый такой бонус, размером с дюжину лодок, набитых наркотой.
— Я... — Донмин споткнулся о слова. Она заметила мельтешащиеся мысли во взгляде — это он ещё не успел проработать.
— Он был верен тебе, сукин ты сын, — прошипела она, качнув рукой с пистолетом. — А ты зарезал его, как бродячего пса.
— Нас бы всех перестреляли! — возвел он громким голосом к её разуму.
— Ну а теперь это сделаю я.
— Чжи, прошу тебя. Одумайся.
— Он сделал мне предложение, — не слыша его, говорила она. Её глаза покраснели, но слезы не сорвались. Она была спокойна и неумолима. — Мы должны были пожениться летом. Уйти от вас он планировал в начале весны. Всё так удачно складывалось, но вы решили всё разрушить.
— Ему всё равно было не жить. Чао его подозревал, ему нужно было доказательство, всего одно доказательство и от вас ничего бы не осталось.
— Мы бы выкрутились. Как обычно. Знаете, что я думаю, — она слегка наклонила голову на бок, — вам плевать на всех, кроме себя. Вы просто решили использовать подвернувшийся шанс и удачно избавились от конкурента, да ещё и обогатились. А расплатились вы чужим чеком. Одна жизнь — сущий пустяк, неправда ли?
— Тебя посадят.
— Вряд ли я была бы здесь, если бы боялась решётки на окнах вместо штор.
Поняв, что её не переубедить, Донмин попытался выбраться и позвать людей. Он швырнул ей бумаги в лицо и бросился к двери, отталкивая от себя кресло, в котором она сидела. Слишком медленно. Она читала его движения как в замедленной съёмке. Четыре выстрела. Уверенно и холодно. Донмин распластался на полу, упав лицом вниз. Она ещё стояла над ним, продолжая направлять пистолет в неподвижное тело, словно ища последние признаки жизни, когда дверь открылась и на неё в немом ужасе уставился Юсон. Не будь остальных, кто услышал выстрелы, за его спиной, он бы дал ей скрыться, поспособствовал побегу, но бежать она была не намерена.
Полиция нагрянула сразу после этого — мальчишка рассказал о Донмине. Прибывшим сотрудникам порядка она сдалась без борьбы, не отрицая проступок и не требуя адвоката, чувствуя наконец хоть какое-то подобие умиротворения.
Те деньги, что у них остались, Юнги потратил на адвоката. Он знал, что её не вытащить — уж чересчур явными были доказательства в лице дюжины свидетелей, — он хотел смягчить ей приземление от вердикта. Пока велось расследование к ней никого, кроме адвоката не пускали, но полиции ничего толком добиться не удалось: выписанные маркером вопросы на доске оставались без ответа, и слова, которыми можно было бы наконец связать одно с другим и распрощаться с делом, остались за её сомкнутыми губами — она бы навредила Юсону, который, не медля, покинул Сеул. Их бар опечатали, провели обыск в поисках оружия и наркотиков, но ничего не нашли — Юнги успел перепрятать дробовик. Несколько дней они налаживали порядок снизу доверху, чувствуя дискомфорт, будто им вытоптали грязными ботинками душу — гараж Хосока разворотили, их гостиную превратили в поле бойни, комнаты разнесли, разбросав по ним все, что можно было, а чердак исследовали чуть ли не с ватной палочкой.
Ей светил срок от семи до десяти лет, невзирая на то, что Донмин чудом остался жив. В глубокой коме без последующего восстановления: даже если ему удастся прийти в сознание, ходить и жить полноценной жизнью (пули задели позвоночник) он никогда не сможет.
— Это какой-то нескончаемый кошмарный сон, — сказал однажды ночью Юнги, лёжа среди перетасованного порядка вещей и изучая потолок.
Он разделил его мысль молчанием. Потолок оставался неизменным.
Её держали в камере предварительного слушания. Она ещё больше осунулась. Красота её блекла с каждым днем, превращаясь в тень. В момент встречи их разделяло стекло, простреленное кружочками. Узор ему напомнил солнце на детском рисунке.
Юнги поднёс руку к стеклу, коротко улыбнулся, однако после неловкого тихого "привет" произнести что-то другое у него никак не получалось. Чжихён решила наладить словесный мост первой, но сказав "я беременна", окончательно его разрушила. Юнги склонил голову, прижав лоб к скрещенным запястьям и долго не открывал глаз.
Привычная жизнь развалилось карточным домиком — бесповоротно и окончательно.
Они стояли перед распахнутыми железными воротами. За спиной возвышалась тюрьма Чжихён. Вдоль бордюров безропотно таял снег. Юнги достал пачку сигарет, взял одну в рот, но так и не прикурил. Он не оборачивался, щелкая зажигалкой, а смотрел на расстилающуюся за воротами дорогу и стоявших по обеим сторонам от неё неприкрытых деревьев, расцвеченных солнцем. Весна незаметно приближалась. Он следил за ним, пряча руки в карманах куртки. Юнги о чем-то думал, и в мысли свои посвящать его не собирался. Всё это время он был рядом с ним, не произнося лживых утешительных слов: он не смел утверждать, что всё будет хорошо, что всё наладится, потому что ничего из прежнего уже не вернётся. Юнги не нуждался в лжи, равно как и в правде, прекрасно считывая её издалека со всего окружающего. Он подошёл и взял его за руку.
Они надеялись получить шанс, чистые страницы, чтобы начать новую главу, и они их получили.
По ночам, когда Юнги удавалось забыться тревожным сном, он лежал рядом и кончиками пальцев проводил по его щеке, разглаживал морщинку меж бровей и смахивал щекочущие лицо пряди волос. Он сторожил его сон, служил защитной ширмой от мира и кротким утешением. Ночи рассыпались в его руках звездами и затапливали собой глаза.
После суда — Чжихён, перед тем, как её вывели из зала, обернулась и бросила на них отчаянный испуганный взгляд — Юнги настоял, чтобы он вышел из стен и прогулялся, дав ему побыть одному. Сказано это было двумя фразами и безапелляционным тоном. Он проводил его взглядом до лестницы — Юнги медленно переставлял отяжелевшие ноги, будто иметь ноги — это та ещё неблагодарная ноша. Не услышав за собой характерного звука колокольчика, Юнги остановился и слегка повернул в его сторону голову.
— Я просто хочу побыть один, — мягко и просительно. Горло сдавливала невидимая рука.
Он молча ушёл.
Они давно не разговаривали друг с другом, а о смехе и речи быть не могло. Он не имел представления, куда ему пойти и сколько Юнги требуется быть в одиночестве. Глаза то и дело застилал образ Чжи. Что с ней будет? Что будет с её ребёнком? Если бы только Хосок знал, если бы остался жив. Он был бы замечательным отцом.
Он пнул подвернувшийся камешек. Грудь жгло раскаленным прутом гнева и несправедливости. Если таков порядок равновесия, если такова их судьба, то ничего не имеет смысла. Ничего. Зачем нужен порядок, для достижения которого надо перемалывать человеческие жизни и сердца? Для чего? Чтобы размножить ещё большую боль? Они это не заслуживали. К черту порядок и этот мир. К черту всё.
Он услышал шум ещё до того, как взялся за ручку двери. Грохот был наверху. Подумав, что к ним кто-то ворвался, он поспешил зайти внутрь. Поднимаясь по лестнице, он понял, что это Юнги. Один Юнги. Прислонившись спиной к стене рядом с приоткрытой дверью, он слушал. Слушал, как ломается мебель, бьётся посуда, разлетается стекло, и как он кричит. Закрыв глаза, он не смел пошевелиться. Бессилие, отчаяние, боль смешивались в изодранном криком горле, требуя ответ лишь на один вопрос — "почему?", но молчание было непоколебимо, потому что никаких ответов не существовало. В конце концов, Юнги сам принял молчание, нарушая его всхлипами. Он подался внутрь и нашёл его сидящим у спинки дивана. Его тело раскачивалось вперёд-назад, а лицо было спрятано в согнутом локте, пропитывающимся слезами. Рыдания затихали, а затем накатывали с новой силой, сотрясавшей его истощенное тело. Он вывернул внутренности гостиной, испещрив чувствами то, что оставалось, — уничтожать, так до конца. Обеденный стол был разломан, окно над раковиной разбито, стулья изуродованы, а стена с фотографиями прострелена осколками. Ступая по истребленным остаткам прошлой жизни, он опустился на пол рядом с ним и, приобняв за плечи, прижал к себе, поглаживая беззащитную спину. Юнги беспомощно заплакал.
Он заботился о нем. Заставлял подниматься с кровати, заставлял есть. Иногда ему удавалось вытянуть его на улицу. Бродя среди освещенных бесстрастным взглядом фонарей дорог, они вели отвлеченные разговоры, но по большей части молчали. Юнги стремился спрятаться от всего мира под сводом комнатного потолка, а он ему в этом всячески препятствовал. Он не знал, какое лекарство могло бы восполнить надежду, вернуть, пусть и полный отвращения, но хоть какой-то взгляд на жизнь, поэтому использовал то, что, по его мнению, могло помочь. Сначала он приносил ему завтрак — способность к готовке так в нём и не пробудилась — в комнату, ставя его у изголовья, но это лишь упрочняло корни, которыми Юнги вцепился в своё убежище, поэтому на следующий день он поставил поднос у порога и сел перед ним, терпеливо ожидая, когда Юнги поднимется и сам возьмет чашку кофе.
Дом приходил в упадок, медленно пожираемый пылью и затхлостью. Чжи подобное не одобрила бы. Он открывал все окна, включая окно и её комнаты — со смешанным чувством извиняющегося смущения и печали, — избавлялся от пыли, протирал стойку и оставшийся ряд бутылок на полках — это одобрил бы Хосок. В день стирки он ворвался с ворохом одежды, скрывающего его с головой, и сбросил всё это на Юнги, объявляя, что у них сегодня уборка. Юнги, с безусловным отсутствием энтузиазма и явным неудовольствием, садился в постели и смотрел на него без какого-либо выражения — усталость въелась в его лицо, — но, в конце концов, ему приходилось смиряться с его укорительным молчанием и вставать. Под оттаивающими вихрями ветра они развешивали белье на крыше, а под звук хлопающей по воздуху ткани курили и отмечали уход зимы.
По вечерам он вовлекал его в процесс ужина, угрожая, что его определённая бездарность во владении ножа и огня когда-нибудь приведёт к пожару, а затем они ели в тишине, чувствуя, что тени присутствия Хосока и Чжи ещё с ними, они обозначены пустым пространством у их мест.
Но вывести Юнги из сомнамбулического состояния помогло другое.
Усталость давно была при нём, а последние несколько дней он чувствовал нарастающую боль в голове и между лопаток, словно кто-то проводит по нему когтями, примеряется, куда их вонзить и с какой силой, но он усердно это игнорировал. Какой толк обращать на боль внимание, если ничего нового она ему не скажет? Он и без неё знает, что его ждёт. Но подобное пренебрежение с рук ему не сошло.
Ему что-то понадобилось в баре. Она застала его, когда он спускался. Её язык заскользил огнём по его спине. Остановившись, уперев руки в стены, он медленно и с шумом вдохнул. Игольчатое покалывание поднималась с пяток до макушки, а за ним последовала дрожь. Он понимал, что ему это не предотвратить, что нужно потерпеть, вдохнуть больше воздуха, ещё раз и ещё, но его стойкость сшибло с ног одним жалящим укусом и он кубарем свалился с наполовину пройденной лестницы. Те же невидимые руки, как и в прошлый раз вонзались в него, безжалостно выворачивая кости наружу. Будь это так, он бы смог почувствовать некое утешение от вида своей крови, понял бы, что с ним происходит, хоть важнее ему было знать зачем. В этот раз он не смог сдержать свой крик. Ему казалось, что вот сейчас ему точно не избежать её желания утолить голод, что его сердце, остановившись, отправится в её глотку. И в пропитанные нестерпимым ядом секунды он подумал, что так ничего и не сделал, что всё было впустую. Время ушло насмарку, а он, как и был наблюдателем, так им и остался, что ценности в нём не больше, чем от зеркала. Мысль, сложившаяся из рванных вдохов и сдавленных протяжных криков, полоснула по сердцу хлеще, чем разъедающее пламя во внутренностях и голове.
Юнги спустился на его крики. Он корчился на полу, извивался и начинал задыхаться. Его тело его не слушалось, не желало подчиняться. Руки и ноги выворачивало, спину выгибало, шум крови заполнял слух, и он с ужасом отметил краешком незамутненного сознания, что Юнги держит его на руках так же, как и Хосока, обнимая за плечи.
— Чимин! Боже, что с тобой... Ты меня слышишь? Чимин!
Его прохладная ладонь щитом касается его лица, губы умоляют, а глаза безнадёжно стараются впитать его боль, но проливают на него собственную. Перед тем, как рухнуть в объятия тьмы, он успевает расслышать мольбу, просьбу не покидать его.
Очнувшись, первым делом он увидел над собой склоненное лицо Скоджина, бесстрастно изучающего его. Он лежал на диване Хосока. Предметы никак не хотели становиться чётче и понятнее, а бьющий свет фонарика этому отнюдь не способствовал.
— Такое раньше случалось?
— Не знаю, — подал голос Юнги.
Сокджин спрашивал его о самочувствии, задавал вопросы, на которые он как мог отвечал.
— Сейчас он в полном порядке, — констатировал Сокджин, — но лучше пройти обследование.
— Юнги? — слабо позвал он его. Рука сжала его ладонь.
— Извини, что выдернул с работы.
— Всё нормально, — ухоженные руки закрыли чемоданчик. Он поправил на носу очки и перед уходом сдержанным тоном сказал: — Прими мои соболезнования.
Юнги кивнул.
Ему ещё долго пришлось подтверждать слова Сокджина, но сомнения Юнги было не так-то просто побороть. В тот же день аура священности и неприступности над диваном Хосоком развеялась. Юнги был рядом, освободив слова, будто наконец вспомнив, что он не один. Он послушно принимал из его рук суп и наблюдал с дивана, как Юнги готовит ужин, вовлекая деланной бодростью его в разговор, чтобы удостовериться, что он ещё дышит.
Утром следующего дня кто-то настойчиво ломился в дверь парадного входа. Юнги приказал ему остаться наверху, но он бросил ему замечание, что его исхудавшее тело ещё не полностью оправилось после героического поднятия его бессознательной тушки по лестнице, и может послужить препятствием разве что дуновению ветерка, а не возможным неприятелям. Юнги пообещал продолжить эту тему и спустился. Распахнув дверь, они увидели одного из друзей Инбона, собиравшегося уже уходить — жёлтая лента полиции ещё облепляла окна. Из всей компании к ним пожаловал именно самый высокий, тот, который не испугался направленного на себя оружия. Он был одет в куртку и джинсы, массивные ботинки добавляли рост, а чёрная шапочка, надвинутая почти на глаза, подчёркивала блеск глаз с двойными веками. Потирая руки — мороз ещё держался, — он смотрел в сторону.
— Что надо? — резко спросил Юнги и шагнул за порог.
— Неплохо выглядишь, — с усмешкой на полных губах бросил незнакомец, вытирая рукавом изморось под носом. Он заметил его, сверкающего недобрым взглядом из-за плеча Юнги. — О, и бешеный с тобой.
Юнги ждал ответ.
— Я здесь не для драки, — он примирительно поднял руки ладонями к ним. — Инбон кое-что просил передать.
— Инбон не умеет просить.
— Верно, — снова усмешка. — Твой друг, кстати, прилично его обработал. Он бесится как истеричный мерин.
— Он хочет, чтобы я оплатил больничные счета? — выгнул бровь Юнги.
Незнакомец коротко засмеялся.
— Нет. Вообще-то он много чего хочет, но твои кости вряд ли выдержат его психи, — он серьёзно посмотрел на него. — Короче, он знает, что тот сумасшедший протянул ноги и защитить тебя некому, поэтому скоро он нанесёт тебе визит.
— Что Хосок с ним сделал? — он пропустил угрозу мимо ушей.
— Ну, мочится он теперь с трудом, да и член приходится держать одной рукой.
— Сочувствую, но не от всего сердца.
— Дам совет. Бесплатно, — клубы пара вылетали из его рта. — Вали отсюда. У него и раньше шарики за ролики заезжали, но теперь с башкой вообще беда.
— Оставь его себе.
— Ты вообще не сечешь, да? — он подошёл к Юнги. — Он тебя на лоскутки порвет.
— А тебе что с того?
— Одно дело кого-то избить, другое — быть ебаным садистом и убийцей. Я не хочу потерять работу из-за какого-то тощего ублюдка, так что съебись по-доброму и не показывай носа.
— Вот тебе от меня совет, — ровным голосом ответил ему Юнги, — не хочешь проблем — придуши его подушкой и дело с концом.
Незнакомец окинул его взглядом сверху-вниз, хмыкнул и направился прочь.
— Как знаешь. Я предупредил.
— Стой, — внезапно остановил его Юнги. Парень обернулся.
— Кто сдал меня Инбону?
— Какой-то мужик в баре проболтался одному из наших.
— И Инбон на слово поверил?
— Ему хватило одной детали. Вряд ли какому-то прохожему будет известно о двух бухгалтерских книгах и где нужно их искать.
Юнги промолчал.
Закрыв дверь, Юнги первым делом взял с полки первую попавшуюся бутылку, открутил крышку и, почти не морщась, отпил треть. Сев за столик, Юнги задумчиво поворачивал бутылку в руке, особо не вчитываясь в текст. Он сидел напротив.
— О ком он говорил?
— Это уже не имеет смысла, — отмахнулся Юнги.
— Что будем делать?
— У нас есть дробовик.
На этом дискуссия была окончена.
Поцеживая виски, Юнги так же цедил слова, отпуская их с неохотой и желанием забрать обратно. Юнги с Инбоном были знакомы ещё со средней школы. В старших классах они учились порознь. Тогда-то, познакомившись с Намджуном, Юнги начал понемногу отдаляться от Инбона, но полностью сделать это ему не удалось.
Инбон был его вторым другом, но, как оказалось позже, так думал он один. Он перебивался у Инбона дома, когда отца забирали в полицию или на разговор с серьёзными людьми, или когда ему было нечего есть, или когда он пресыщался одиночеством. Двери всегда были для него открыты. Гостеприимством Юнги не злоупотреблял, и отплачивал как мог — работой по дому, кражей сигарет для Инбона и домашним заданием. Если бы Чжи не переехала к опекунам, возможно, его дружба с Инбоном не переросла бы в искаженное подобие себя, но, оглядываясь назад, Юнги всё равно бы поступил бы так, как поступил: приходил бы к нему, потому что нуждался в нём, а под конец сдал бы полиции.
Юнги никогда не мог похвастаться умением "видеть" людей. Инбон не был изначально плохим или же заложенные в нем при рождении качества ещё как следует не взошли, чтобы забить тревогу, но он зашёл слишком далеко в своей жадности и в том, что могут раскрепостить только деньги.
Юнги в отличие от своих одноклассников нужно было заботиться о том, насколько завтра должна быть крепка крыша над головой и чем забивать желудок. Инбон подкидывал ему работенку: от мелкого воровства до махинаций, и чем старше они становились, тем серьёзнее вырисовывалась в их личных делах статья. Инбон прекрасно осознавал, что нужен Юнги, что другому Юнги вряд ли бы доверил прикрывать свою спину, поэтому он ощутимо дал Юнги понять, кто среди них главный и чьи приказы обсуждению не подлежат.
Немало подробностей Юнги опустил, ограничившись тем, что Хосок в отместку за своё спасение помог ему избежать тюрьмы, став лжесвидетелем.
Инбон занимался мошенничеством и воровством. В то время он собирался обчистить дом одного видного человека, в недрах которого были сокрыты внушительная сумма и ценные бумаги, так ему необходимые для его расширяющегося дела. Юнги всё дальше уходил в тень, прозрачно намекая, что предпочитает пожертвовать свою молодость более честному труду, несмотря на то, что соблюдение принципов затребуют сорок лет для оплаты долга. Ему надоело, а Инбона такой расклад не устраивал. Угрозы повисли в воздухе, но Юнги было всё равно. Прокручивая в голове их недавнюю ссору, струна его терпения лопнула и под её убывающее эхо он принял решение анонимно передать Инбона и ещё одного подельника на поруки полиции. Он сидел, прижавшись к рулю, и провожал взглядом закованного в наручники Инбона. Видеть, как друга, к которому кроме ненависти и презрения уже ничего не испытываешь, сопровождают к машине под конвоем, — было сущим облегчением по полам с брезгливостью к собственной персоне. К нему пришли в тот же день. Врать Юнги умел плохо, зато у Хосока это было в крови. Каким образом Инбон после отмотанного срока прознал о его предательстве и о том, что это он передал им бухгалтерские книги — оставалось не понятно.
Он посоветовал ему не налегать на алкоголь, но Юнги давно отставил от себя бутылку. Пристрастия к алкоголю Юнги не питал, но порой это было единственным, что помогало расслабить тетиву протянутых через всё тело нервов.
— Это всё? — не сводя с него глаз, спросил он.
— Да, — Юнги нечитабельным взглядом заскользил по этикетке. Он зафиксировал точку в разговоре, сделав последний глоток. — Ну что, теперь считаешь меня плохим человеком?
— Нет.
Юнги хмыкнул.
— Даже если я кого-то убил?
Он внимательно посмотрел на него. Подобное не приходило ему в голову, но если такое произошло бы, значит, на то была бы причина, не меньшая по значению, чем спасение чьей-либо жизни.
— Да.
Юнги невольно рассмеялся, склонив голову на сцепленные в замок руки.
— Никогда не обещай того, чего не сможешь выполнить, Чимин~а, — он посмотрел на него, руки скользнули ко рту. — У людей масса причин, чтобы избавиться от своего сородича, и далеко не всегда они благородны.
— А если это я кого-то убил?
— Мне было бы плевать.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — услужливо вернул он ему слова.
— Ах так, значит? — с улыбкой изогнул бровь Юнги.
Ночью он обнимал его, пока тот спал, и с каждой ночью ему казалось, что вот так его обнимая, он вымаливает крошечную порцию секунд. Юнги мерно дышал, когда как ему не хватало кислорода. Кто его защитит, когда он уйдёт?
Он всё чаще терял чувствительность. Пролив на себя кипяток, он бы и не заметил этой случайности, если бы не Юнги. При любой возможности он старался взять его за руку — не без страха, что Юнги заметит, как гладки его руки без линий, — и ощущая тепло и сухость его ладоней внутри него разжигалось необузданное пламя радости, а в иные разы он готов был вот-вот распасться на тысячи частей.
Он не выносил тишины, прося Юнги говорить с ним. Ему не важно было о чем, он должен был запомнить модуляции его голоса, его тембр, его интонацию, его смех.
Идя из круглосуточного магазинчика, — он боялся отпускать его одного куда бы то ни было — он с грустью думал о книге. Там осталась четверть непрочитанных страниц. Они остановились перед главой, в которой девушка должна была выполнить обещание, но давешняя щекотка волнения и трепета перед непредсказуемостью концовки сменилась куда более сильным вихрем чувств, кружившим вокруг его собственной, и ему стало не до этого.
Попросив Юнги открыть ему финал, тот, удивлённо вскинув брови, ответил, что они успеют перечитать её ещё не один раз, и его сердце под рёбрами стиснули прутьями.
— Ладно, раз так хочешь, — держа пакет одним пальцем и перекинув его через плечо, Юнги под натиском уговоров сдался: в доме имелись и другие книги. — Мальчик найдёт свой дом.
— Правда? — в груди что-то распахнулось.
— Да. Но без потерь не обошлось, — увидев, что он помрачнел, Юнги добавил: — Счастье всегда строится на чьей-нибудь жизни.
— Он счастлив?
— Он не может не быть счастлив.
Встречая очередное утро, ему всё больше не верилось, что кроме них здесь был кто-то ещё. Взгляд выхватывал вещи Хосока и Чжи, но теперь это было так, словно они уехали в безвременное путешествие. Смотря на их совместную фотографию с моря за треснутым стеклом, он думал, что прожил несколько жизней, чьи отголоски до сих пор тянутся космическим сигналом далеко вперёд, прокладывая мотив последующим. Рядом с их запечатленными улыбками висел снимок неизвестной девушки: её момент ещё продолжался, цветок белел весной, она вот-вот должна была обернуться и взглянуть на него. С их первой встречи ничего не изменилось. Призрак незнакомки подслушивал их, но то, с какой улыбкой она смотрела в сторону, избегая его взгляда, указывало, что их трагедия была ей безразлична. Юнги замечал его любопытство, но утолять его не планировал, молча проходя мимо. Он почтенно отвернулся, обещая впредь не докучать ей своим вниманием.
Иллюзия сглаженного самообмана нарушалась, когда им приходилось навещать Чжи. После этих встреч Юнги надолго погружался в себя. Длинные пальцы принимали на себя пепел сигарет, окрашивались их дыханием. Дым въедался в его волосы, в кожу, но вытравить то, что разрушало его изнутри, ему было не под силу. В тот же день Юнги впервые с момента трагедии поцеловал его: без предисловий, без причин. Он удивился, но отозвался мгновенно.
Он не знал, как сказать Юнги, что уходит. Он боялся. Страх въедался в кровь так же, как и дым — в его кожу. Имея в запасы недели, уготованная участь не кажется такой уж чудовищной из-за отсутствия нескольких алгоритмов, но теперь он воспринимал всё более остро. Перед неизбежным он оказался трусом, но под дрожащем покровом постепенно набухал гнев. С ним вели нечестную игру.
— Твои глаза, — рука с чашкой зависла у рта. Юнги пристально смотрел на него.
— А что с ними? — он как ни в чем не бывало размешивал сахар в чае. За окном стоял промытый солнцем день.
— Да нет, ничего, — Юнги вернулся к завтраку, старательно имитируя невозмутимость.
Его глаза были солнцем, которое превратили на огне в жженую карамель.
Он понял.
Голос не повиновался ему, проваливаясь внутрь, заглатывая слова. Он должен был сказать так много, но не знал, с чего начать. От Юнги не ускользнула перемена в его настроении, однако допрос с пристрастием ничего не дал. Он должен был улыбаться, но не мог. Должен был смеяться, но всякие попытки начинали его душить. Он знал, что ему ещё рано уходить, что он не может так просто оставить его одного, но ничего не мог поделать. Ветер путал темнеющие пряди волос, а он не чувствовал его касаний, как и касаний пальцев Юнги к его щеке. Его стирали из этого мира — слой за слоем. И только теснящиеся в глазах слезы напоминали, что он ещё здесь.
Он через силу ему улыбался, и пару раз это было более чем искренне, пока в душе всё дробилось в пыль, а затем дюны этой же пыли затягивали его в себя, раня острыми гранями минувшего и грядущего.
Юнги, видя его состояние, отказывался засыпать. А он с ужасом думал о чёрном простреленном своде, смотря в потолок. Неизменный родной потолок. За окном, щадя его чувства, накрапывал слабый дождик, притаптывая собой остатки снега.
Как это будет?
Юнги обнял его поперёк груди, придвинулся к лицу. Он закрыл глаза, вспоминая, каким должен быть его запах, вкус, насколько его ладони сейчас теплы. Он сглотнул вставший посреди горла давящий комок.
— У тебя так быстро стучит сердце, что можно контур увидеть.
Он вымученно улыбнулся. Юнги провел пальцами по его губам, считывая улыбку. Он не отреагировал. Юнги нежно завёл прядь волос ему за ухо. Он не отзывался, медленно выдыхая кислород. Тогда Юнги решил отдать ещё одну карту, накрыв его губы своими, и от этого он готов был расплакаться. Он бережно дотронулся до мятных волос, зарылся в них пальцами, представляя их мягкость, но на поцелуй ответить так и не смог. Юнги отстранился, посмотрел на него. Он был так близко.
— Долго будешь играть в молчанку?
Ему хватило сил на одну улыбку.
Юнги долго смотрел на него. Отблеск уличного света слабо освещал их лица. В конце концов, Юнги сдался и лёг обратно на бок, зондируя его профиль.
— Не уходи, — громом прозвучали его слова.
Он повернул к нему голову, с распахнутыми от удивления глазами. Несколько минут он всматривался в тихое спокойствие перед собой, за пологом которого была громкость всего мира.
— Не уйду, — ложь соскользнула с губ и разбилась о горькое понимание. Её остатки, сжалившись, подобрали.
— Ты пообещал.
Юнги уснул, дав ему себя обнять. Он уткнулся ему в ключицу, ослабив бдительность. Прижимая Юнги к себе, он чувствовал, как стены сбрасывают с себя на него серый полумрак. Его веки тяжелели и с подступающим сном тяжелели удары его сердца, будто сила, с которой он сжимал края этой жизни, перешла на его собственную. Он обнял его сильнее, грозя ненароком разбудить, и, прижав губы к мягким волосам, сонно прошептал, чувствуя, как в сердце чёрным цветком распускается боль:
— Прости...
Дождь за окном усилился.
— С возвращением, мальчик.
И он заплакал.
