Если бы у бабочки было одно крыло

      Стук сердца замер, но слезы мутной пеленой ещё застилали глаза. Тело пока держало в себе знание о том, что значит ʺплакатьʺ. Он лежал на белом песке, обнимая силуэт Юнги. Вокруг него не было ни одного дерева — лишь прозрачность нитей наверху. Он посмотрел на ладонь, силясь вспомнить, как она выглядела, будучи испещрённой линиями, и через решетку пальцев увидел стоящего подле него Безымянного. Длинный подол скрывал голые ступни. Позади Безымянного сидел кот и взирал на него с кошачьей терпимостью ко всему человеческому.       Он закрыл глаза, надеясь исчезнуть. Усталость навалилась на него, и он предпочел сдаться без борьбы тому, что упорно подтачивало его изнутри и проливало кислоты нестерпимой тоски, печали и грусти.       — Полагаю, — начал его друг, — у тебя для меня кое-что есть.       — Ничего. Ничего у меня нет, — слабым голосом проговорил он. В душе его миры дрожали от возрастающей волны гнева. Он сжал пальцы в кулак.       Безымянный бесстрастно смотрел на него с высоты своего роста и ждал. Наконец, он привстал, упираясь ладонями в чистый песок. Песчинки мягко поглощали его пальцы.       — Ты врал мне. Всё то время, что я был здесь. Врал, — стиснув песок, он ничего не почувствовал.       — И в чём же заключалась моя ложь? — глубокий голос разливался эхом в пространстве.       — В том, что я на самом деле умер.       — Смерть — понятие более сложное, чем ты думаешь.       — Значит, я жив? — он вскинул голову, вперился в него жадным взглядом.       — Пока твоё сознание порождает мысль — да.       Безымянный, в образе мужчины, черты которого совмещали в себе признаки обоих полов, с присущим ему непоколебимым спокойствием наблюдал за ним. Вьющиеся волосы были собраны в хвост, обнажая шрам на щеке в виде небольшого архипелага, тянущегося к уху. Несокрушимость неба его глаз встречалась с яростью его солнца.       — Ты никогда не даёшь чёткого ответа, потому что сам его не знаешь.       — Чётких ответов не существует.       Он отвернулся от него, и только сейчас заметил, что крыльев за спиной нет, что кусок ткани, перекинутый через плечо и обернутый вокруг талии отличается от его привычной одежды, и что привычный купол неба покрывает знакомая молочно-дымчатая завеса: непостоянные в своих решениях сплоченные облака обещали просыпать из своих запасов снег. Нити терялись на этом фоне, поблескивая, отражая от себя свет.       — Я такой же, как и они, — не глядя на него, вынул он первую карту.       — Ты их понял?       — Это оказалось сложнее, чем я себе представлял.       — Я тебя не виню.       — Ты знал, что я это скажу?       — Да.       — Знал с самого начала? — он выхватил взглядом его снисходительную улыбку, прощающую ему оплошность в силу нехватки знаний.       — Да.       — Тогда зачем ты отпустил меня? — молчание Безымянного всколыхнуло в нём плохое предчувствие. — Только не говори, что всё это мне приснилось!       — Небольшая ложь могла бы облегчить любую боль.       — Нет! — выкрикнул он. — Это было бы слишком. Даже для тебя. — Попытка встать ничего не дала — ноги отказались повиноваться.       — Хорошо, — мужчина прикрыл на секунду глаза. — Я не стану. — Увидев в его глазах непонимание, рождённое онемением ног, Безымянный сказал: — Не беспокойся об этом.       — Знаешь, — помолчав какое-то время, начал он, — ты вряд ли стал бы вот так просто исполнять чужие желания, учитывая тот факт, что платить за это нечем. Ты не случайно выбрал место и время. Скорее, ты полагался на случайность, которая привела бы меня к нужной тебе нити. — По тому, как его внимательно слушали и не перебивали, ужас змеей взбирался по спине. — Я был инструментом. Инструментом, которого нельзя было отправить против воли, иначе, намеренно исполняя твой приказ, можно было не нарочно приумножить хаос. Только мои действия никак не могли бы повлиять на ход событий, верно?       — Тем или иным путем то, что должно случиться, произойдёт вне зависимости от чужих желаний.       — Да, знаю, — он нетерпеливо повёл головой. — Значит, я оказался прав?       — Сколько бы воды не лей, стена не обрушится, но иногда хватает всего лишь одной капли, чтобы затопить пересохшее русло реки.       — Какую ошибку я исправил? — он сжал пальцами согнутые колени, утопающие в песке.       — А ты как думаешь?       — Не знаю, — Безымянный выжидающе на него смотрел, и ему ничего не оставалось кроме, как вспомнить всех, но выбрал он одно имя: — Это связано с Хосоком? Он умер из-за меня?       — Его нить всё равно бы оборвалась. Вопрос в том: когда?       Он склонил голову, лихорадочно отматывая плёнку времени назад: что он сделал не так? где допустил ошибку? А его друг тем временем бесстрастно продолжал:       — Люди в большинстве своём не заботятся о том, как их слова и поступки отразятся на других, к какой катастрофе это может привести, если вовремя не спохватиться. Здесь, в этом месте, редко кому удаётся читать причины и следствия, предугадывать действия и по-настоящему видеть нити. Можно ли считать это ошибкой или, наоборот, ещё одним замыслом — очередная загадка. Иногда это благо для других и ужас для остальных. Тэхён пытался научить тебя, но у него не вышло.       Он вздрогнул. Ему страшно было поднять голову.       — Да, от меня трудно что-либо скрыть, — сидящий позади него кот плавно вильнул хвостом. — Я ждал, когда ты захочешь оказаться среди них. Ждал подходящую возможность разрубить разом все упущенные Тэхёном узлы, и ты меня не подвёл.       — Что означает "когда?", — он медленно поднял на него взгляд.       — То, что пришлось бы ждать ещё несколько жизней, чтобы устранить нить.       Он нервно сглотнул, забыв, что в этом нет нужды.       — Если бы не я, Хосок был бы сейчас жив?       — Его жизнь оборвалась бы другим. Позже или раньше — искажение было бы крайне малым. Более того, его нить не дала бы никаких узлов, что было удачным решением не только для меня, но и для нитей вокруг.       — Заткнись, — прорычал он.       — Люди смертны, мальчик, и излишняя сентиментальность ни к чему.       — Не говори так, словно они какой-то расходный материал! — ему хотелось вскочить на ноги, хотелось толкнуть его, ударить. — Они живые! Они чувствуют! "Не дала бы узлы"? Да ты хоть представляешь, сколько боли принесло твоё решение?! Ты забрал не одну жизнь, а несколько! Бездушная ты сволочь! Всегда есть выход! Всё можно было бы сделать по-другому! Или на кой черт ты тут нужен?!       Безымянный держал чашу спокойствия перед собой, не позволив ни одному его оскорблению в неё упасть. Он сносил его крики, словно не желавшей ничему учиться собачки.       — Люди растравили твою логику, — вынес он вердикт. — И это я тоже предвидел.       — Ты хоть понимаешь, о чем я пытаюсь тебе сказать?       — Призма твоих взглядов выдаёт один абсурд. Ты слишком к ним привязался.       Нет, ему не дотянуться до него, и не убить. И вот с этим он был вынужден общаться века напролёт. От бессилия он закричал, заглушая льющийся бесчувственный поток слов, сдобренных выверенной ясной логикой.       — Почему я? Почему я должен был исправлять чужую ошибку?! Почему не Тэхён?!       — Потому что она напрямую была связана с твоей собственной.       — Что? — приоткрыв рот, он осекся на подступающих словах и недоуменно на него уставился.       — Тот, к кому ты сильнее всех был привязан, был упущен тобой в момент, когда ты позволил Тэхёну коснуться нити, — он видел растущий ужас в его глазах, понимание, впивающееся когтями уже не в сердце, а в душу, и безжалостно вонзал ему в спину лезвия: — Из-за искажения тот мальчик прожил свою жизнь не совсем так, как было нужно, и он не сделал то, что от него требовалось сделать.       — Ты и его забрал? — будь у него сердце, оно бы разорвалось на части.       — Его время ещё не пришло. И я не способен забирать жизни по одной лишь прихоти.       Спасаясь от вины, она дождём рассыпала над ним воспоминания, делая больнее. Он вспомнил Юнги на мосту, вспомнил его смех и слезы, и образы, размывающиеся картинки, предстали перед ним одной просьбой и одной короткой улыбкой. Находясь рядом с ним, он никогда не задумывался о том, что мог встречать Юнги в других жизнях. Ему казалось, что лишь у него неповторимая и единственная нить, другой которой в мире нет и не будет.       — Почему ты не остановил его?       — Потому что не всё в моей власти.       — Но почему-то сейчас мы здесь, — съязвил он.       — Когда что-то отравляет организм, тело пытается бороться с ядом. Тэхён отравлял собой установленный порядок, а этот мир лишил его ядовитых клыков. Пока крылья не перестали ему служить, я ничего не мог поделать.       Он смотрел на песок, вспоминая Тэхёна.       — Что ты с ним сделал?       — Разве ты этот вопрос хотел задать?       Он почувствовал беспочвенный стыд: он должен ненавидеть Тэхёна, а не сочувствовать ему.       — Почему у меня нет крыльев?       — Ты уже знаешь ответ.       Их взгляды пересеклись. Та боль, через которую он проходил, была признаком отмирания его крыльев.       — Я ведь здесь не только из-за него, — ему не хватало его собственного тела, его чувств. — Мой цикл жизней завершён, и теперь... — он запнулся, видя перед собой правду, но боясь облечь её в слова, тем самым сделав её таковой. Безымянный не облегчал его участь. — Теперь я несу наказание.       — Не совсем, — мягкая улыбка в ответ. — Ад и рай внизу, здесь же материя иного рода. Последнее пристанище, последний шанс, чтобы исправить свои ошибки посредством чужих. И для этого вовсе необязательно отправляться к людям.       — Хочешь сказать, я справился? Хотя, нет, подожди. Правильного ответа не существует, так?       — Знаешь, почему я удивился твоему имени? — неожиданно сменил он тему.       — И почему? — сбитый с толку, спросил он его, давно забыв о первой встрече.       — Имя требуется для того, чтобы не раствориться — здесь — в чужой боли. Оно не может быть взято из прожитых тобой жизней. Это правило изредка, но нарушается, что значит свободу в выборе. Вот почему нанесённый Тэхёном ущерб мог ликвидировать только ты.       — И что теперь? — мрачно посмотрел он ему в глаза.       Мужчина дёрнул уголком рта, что могло означать что угодно, и не ответил.       — Ты ведь хочешь посмотреть на него?       В душе что-то сдавило, словно спрессовали камни внутри. Он удивился его вопросу.       — Зачем спрашиваешь? Ты ведь не сентиментален.       — Я подумал, что тебе будет интересно увидеть его.       — Говори начистоту, — понизив тон, пристально взирая, обратился он к нему. Его чувства к Юнги были только его. — Ты не из тех, кого заботят чужие жизни.       — Это моё прямое предназначение, мальчик. А любопытство — его издержек.       Мужчина щёлкнул пальцами, и одна из нитей, опустившись, обернула вокруг него тонкие прозрачные кольца. Он смотрел на неё, широко раскрытыми глазами, полнящимися удивлением и радостью. "Это Юнги?" — спрашивал он себя, чувствуя тяжесть и раскаяние внутри: как он смеет смотреть на него? Как он смеет? Что бы Юнги сказал, узнав, что он причина всех его несчастий? Простил бы? Он бы не принял его прощения, не выдержал бы, но исповедаться и потребовать наказания он уже не сможет.       — Если хочешь — коснись.       Он протянул к нити руку, но отдернул её в сомнениях. Как смотреть ему в глаза? А если это очередная уловка? Безымянный ждал, он знал, что он выберет.       Пальцы затронули струну, послышалось слабое эхо, уносящееся волнами вдаль, а затем нить стала вращаться вокруг него, преобразовываясь постепенно в свет, ширмой скрывая собой от него пространство. Он закрыл глаза. От скорости вращения внутри световой крепости рождался ветер. И хоть он ничего не чувствовал, он знал, как от его приветствия спутываются волосы.       Сначала ничего не происходило, но постепенно свет становился бледнее и вместе с просачивающейся тьмой к нему подбирались звуки.       Женщина сидела на коленях и протягивала руки. Она широко улыбалась и высоким чистым голосом подбадривала идущего к ней ребёнка. Неустойчивой поступью он приближался к ней, словно сделанный из ваты человечек — любое внутренне препятствие и он осядет мягким тельцем на пол.       — Ну же, иди к мамочке, малыш! Ещё несколько шажочков, Юнги-я!       Он переменно всматривался то в лицо женщины, сравнивая её с незнакомкой с фотографии — ничего схожего, но всё-таки он не терял надежды, что это она, — то в хрупкую фигуру ребёнка. "Это Юнги?" — он с изумлением всматривался в его уменьшенную версию, в которой с трудом читалось что-то смутно знакомое, едва уловимое будущее.       Его не видели. Они уже стали призраками.       Она подхватила его точно перед падением и прижала к груди. Его круглое лицо прильнуло к длинным чёрным волосам.       — Какой ты молодец! Сделал целых пять шагов! — хвалила она его и гладила по спине, перетянутой крест на крест подтяжками комбинезона. Затем отстранила его от себя и заговорщицки, с улыбкой, произнесла: — Когда захочешь стать быстрее ветра, пообещай, что иногда будешь оборачиваться назад. Без мамы в лесу придётся туго.       В ответ маленький Юнги заулыбался, представляя миру два нижних зуба.       — Ма! — он повторял слово по слогам, притопывая пяткой. Поддерживал ли он её настроение, давал ли ей обещание, или же он радовался тому, что она наконец поняла то, что он хотел ей сказать, — определить было трудно. Единственно, что было ясно — это светящаяся безграничная любовь к ней в его глазах.       Они исчезли прежде, чем она успела что-либо спросить. Маленькая гостиная растворилась, как гуашь в воде.       Комнату озарял небольшой круглый ночник, отбрасывая светлые тени звёзд на потолок. Он смотрел на подросшего Юнги из тёмного угла узкой комнаты. На стенах висели, приклеенные скотчем рисунки. Вокруг разбросаны игрушки, карандаши и детские книги. Ему было примерно пять лет. Юнги смотрел на вращающиеся звезды и слушал ломивший стены и двери скандал. Его лицо было спокойным, даже когда билась посуда, крик перерастал в верещание, а густой рёв перекрывал остальную какофонию звуков.       Он прислушался вместе с ним к обрывкам слов, пробивающихся через грохот ломающейся мебели и плача.       — Ты сумасшедшая! Чокнутая! Ты о сыне могла подумать?! Хоть о ком-то, кроме себя?!       — Это ты виноват! Ты во всём виноват! Мы скоро по миру пойдём! Сколько можно, Минсу?! Зачем я только вышла за тебя!       — Так убирайся! Иди вон! Возвращайся к своему гребаному папочке!       Послышались звуки борьбы, брань и снова плач.       — Что люди скажут?! Ты и так никудышная мать! Если так хочешь сдохнуть, иди и утопись подальше от дома!       — Будто ты лучший отец! Посмотри, до чего ты нас довёл! До чего ты меня довёл!       Он взглянул на Юнги. Тот отвернулся к стене и накрылся с головой одеялом.       Следующие декорации, подрагивая, принимали равновесие и прочность. Школьный рюкзак, расцвеченный яркостью синего и зелёного, покоился у стены гостиной, пока его обладатель тянулся во весь своей невысокий рост с тарелкой к сушилке. Юнги стоял на низком табурете перед раковиной и мыл посуду. На нем были шорты и футболка, бомбардированные клочками пены и брызгами воды. На локтях и икрах виднелись свежие необработанные счесы от падения.       Он направился следом за Юнги. Тот же дом, но другая комната. Внутри стоял полумрак от плотных штор на окнах. Юнги поставил деревянный поднос с рисом и кимчи на прикроватную тумбочку и встал на колени у изголовья.       — Мам? Мама, — позвал он спрятавшуюся под одеялом женщину. Если бы не мерно поднимающийся холмик под ним, он бы и не подумал, что там кто-то есть. — Я принёс тебе поесть. Пожалуйста, поешь. Хотя бы немного. Мам?       Ему никто не ответил. Юнги, прислонившись виском к кровати и поджав ноги, всё ждал, пока на него обратят внимание, но о нём, как только его голос стих, забыли, и он бы сам о себе забыл, если бы не урчащий желудок. Тогда Юнги встал и тихо притворил за собой дверь. Он не вернулся на кухню, а побрел в свою спальню.       — Зачем ты это принёс?! — кричала женщина стоявшему напротив неё мужчине. Её чёрные волосы спутанными прядями падали на глаза, щекотали скулы. Она была худа, бледна и безумна. — Ты ведь знаешь, что я не выношу громких звуков! Убери её! — завизжала она.       Юнги стоял у не зашторенного окна, через которое сочился снежный свет, и в растерянности смотрел на взрослых.       — Ты хоть что-то можешь вынести в этой жизни?! — взревел мужчина. Он был выше взрослого Юнги. Единственное, что было у Юнги общего с ним — это подбородок и уши.       — Или ты её выбросишь, или это сделаю я!       Предмет раздора соединял их треугольник — гитара с повязанным на грифель праздничным бантом лежала на столике перед диваном. Юнги, часто дыша, бросал взгляды, полные надежды и мольбы то на отца, то на мать, но не смел вступить в спор, боясь сделать хуже. Вряд ли его голос кто-то учел бы.       — Может, тебе напомнить, что у сына День рождение? Ты хоть что-то ему подарила? Тихий день был бы весьма кстати!       — Эгоистичный ублюдок!       — Закрой рот!       Юнги зажал ладонями уши и зажмурил глаза. Снег продолжал неслышно стучаться в окно.       Синее небо прорезал полет птицы. Яркое солнце слепило глаза. И хотя это ему было нипочём, он, вытянув руку, смотрел через пробелы между пальцами на растущее вблизи дома дерево, на котором колыхались одетые в цветы ветки. Внимание привлёк знакомый голос. Он обернулся.       Юнги стоял на дорожке, ведшей к дому и смотрел на мать. Она присела на корточки, взяла его за руки выше локтя и с извиняющейся улыбкой говорила:       — Маме надо ненадолго уехать, Юнги~я, — тень от соломенной шляпки вуалью покрывала лицо. Ветер теребил подол её жёлтого приталенного платья. — Как только я найду подходящее место, то сразу же тебя заберу.       — Почему я не могу поехать с тобой? — детским тонким голоском пропищал он.       — Так нужно. Побудь пока с отцом, — она улыбнулась ему, но Юнги лишь поджал губы. — Ну, будь хорошим мальчиком, Юнги~я. Мама обязательно за тобой приедет.       — Обещаешь?       — Даю слово, — и в подтверждение она выставила перед собой мизинец. Юнги с неохотой сцепил его своим.       — Ты пообещала.       Он проводил её взглядом до ворот и ещё долго после этого стоял на месте, надеясь, что она что-то могла забыть или решила передумать, и вот сейчас выглянет из-за ворот, скажет "собирай вещи!", и жизнь враз изменится, но изменялась лишь тень под его ногами. Он ждал вместе с ним.       С каждым новым отрезком чувства в груди переполняли его, вытесняли собой, и ему казалось, что поток горечи, стыда, вины и самобичевания хлынет из него, закрутится вокруг тела и задушит.       — Почему ты плачешь, мальчик? — спросила, остановив розовый велосипед, девочка.       Юнги сидел, прижав колени к груди, у стены дома в узком проулке. Он спрятал лицо в изгибе локтя и тихонько всхлипывал. Знакомый рюкзак, изгвазданный в пыли, валялся рядом. Юнги поднял к ней заплаканное лицо, выкрашенное грязью и кровью.       — Я не плачу, — шмыгнул он разбитым носом.       — Плачешь, — стояла на своём девочка. В её манере держаться, спорить и хмурить в упрямстве брови, он узнал Чжихён. У неё были короткие волосы до плеч и форма какого-то спортивного клуба: шорты и футболка со значком. Что-то вспорхнуло в его душе. Безмятежная и упрямая Чжихён.       — Нет, — повысил голос Юнги, но от попытки держаться у него покраснел нос, и волна плача должна была его вот-вот захлестнуть. Чжи это тоже видела.       — Подвести?       Юнги помялся несколько секунд и согласился. Он смущённо обхватил её талию, чувствуя под пальцами её тепло и дыхание, а затем колеса велосипеда закрутились.       Они обменялись именами у входа в его дом, и она исчезла за поворотом. Юнги посмотрел на место, где она только что была, и зашёл в пустой и безмолвный дом.       Перед ним вставали вряд картинки их встреч: почти всегда на одной и той же дороге она сталкивалась с ним и предлагала подвезти; она угощала его мороженным, он предлагал покормить бродячих кошек, она приводила его к себе домой и гасила огонь его царапин, а он платил ей смехом и верностью друга. Он слушал смех Юнги и Чжи, пока её родители делали им замечание, что на их тарелках, как для растущих организмов, недостаточно мяса и овощей. А затем Юнги возвращался к себе. Он шёл за ним по освещенным улицам, как невидимый страж. Ему хотелось коснуться его волос, но он предпочёл тихо идти за спиной. Юнги пинал попадавшие под ноги камушки и что-то мурлыкал себе под нос. Открыв дверь, включив свет, Юнги констатировал отсутствие отца и укрылся в своей маленькой спальне, до сих пор украшенной детскими рисунками. На часах была почти полночь. Погасив свет, оставив учебники лежать нетронутыми, Юнги закрыл глаза и отдался сну. Уголки его рта опустились, знакомая грусть защекотала губы. Гитара онемением покоилась в углу.       С неба срывался дождь, прокалывая землю. Нависшая чернота подсвечивалась снизу фонарями. Юнги шёл по улицам, вычитывая названия вывесок. У него не было зонта. Спрятав волосы под капюшон, он держал озябшие руки в карманах толстовки. Кеды хлюпали по лужам, по лицу растекалась вода, одежда тяжелела на нем, как и прожитый день. Он немного вытянулся: в глазах голодный блеск и вечные вопросы, а тело состояло из одних костей с тонкой прослойкой мышц. Юнги останавливался у открытых дверей закусочных, спрашивал, а в ответ получал отрицательное покачивание головой, после чего отправлялся дальше, вглубь россыпи домов и свисающих паутин проводов. Непогода усиливалась, приглашая к себе ветер. Взрослые проходили мимо, не задевая его и взглядом. Юнги, ссутулившись, заворачивая плечи во внутрь грудной клетки от холода, озирался вокруг себя, прищурив глаза от попадавших в них дождевых капель. Наконец, в поле зрения попала знакомая фигура. Он подошёл к развалившемуся у стены ресторанчика телу и пнул его по недвижной голени.       — Отец! — перекричал он шум падающей на них стены дождя. Его голос спешил навстречу к своей законченной форме. Ему что-то промычали. Голова мужчины сонно качнулась в сторону. Юнги присел на корточки и похлопал его по щекам. — Просыпайся! Отец! Вставай, ну!       Старший Мин поворочал во рту языком, выталкивая нечленораздельные звуки. Юнги, вздохнув, склонил голову. Он о чем-то размышлял, как вдруг в проёме двери заведения обрисовалась фигура.       — Эй, малец! — позвал Юнги среднего роста мужчина с намечающимся брюшком. Юнги поднял на него взгляд. — Если твой папаша не остановится, то помрёт через пару лет или сегодня за углом. Уж позаботься о нём как следует.       — Я ему не родитель, — резко лягнул его ответ мужчину. Тот укоризненно фыркнул.       — Сопляк... Как оклемается, передай ему, что больше здесь никто не станет наливать ему в долг.       Юнги не потрудился ответить. Он царапнул его презрением и занялся отцом, пытаясь поднять его. Получилось не сразу. Он был ниже и слабее. Придерживая отца в силу возможностей своего тела, Юнги вёл его домой. Он шёл за ними. Идти пришлось долго. Встречные пьяницы, поддатые офисные работники то и дело с усмешкой опрокидывали под ноги Юнги советы и мелкое сочувствие. Он их не слушал, смотря строго вперёд. Его взгляд прокалывал не хуже любого дождя.       Кое-как ему удалось уложить отца на диван. С обоих текла вода, волосы прилипали к лицу, а на полу виднелись чёткие мокрые следы ступней. Юнги снимал с отцовских ног ботинки, пока сверху на него лился поток несвязных выражений, среди которых порой можно было уловить закономерность.       — Прости, сынок... — влажное хлюпанье носом. — У нас всё обязательно наладится. Вот увидишь.       — Сколько ты проиграл?       — Совсем немного. Вот, — он заторможенным движением полез в карман пиджака, и вынул оттуда горсть размягченных шоколадных конфет в промокшей шелестящей обертке, — возьми.       — Спасибо, — губы дрогнули в спазматической улыбке, в которой было больше горечи, нежели благодарности. Юнги взял угощение и положил его на столик.       Он оставил отца лежать на диване, а сам закрылся в комнате. Переодевшись в сухую одежду, Юнги с обреченностью посмотрел на учебные тетради на столе. Ему предстояло подготовиться к завтрашнему тесту, но сил не было. Юнги на всякий случай выглянул посмотреть на отца. Тот безмятежно спал, напитывая сыростью диван и посапывая в ладонь. Юнги приблизился к нему. В полумраке, рассеченным дождём, он посмотрел на конфеты, а затем на отца. Вздохнув, Юнги взял со спинки покрывало и накрыл им непутевого родителя.       Он изредка посматривал в приоткрытую дверь комнаты, за которой спал мужчина, пока Юнги что-то чиркал карандашом в учебнике, подперев голову ладонью. Рассвет ложился краснотой ему под глазами.       Юнги давится дымом, громко откашливаясь. Подросток рядом с ним, ухмыляясь, похлопывает его между лопаток. Они сидят на трибунах школьного стадиона. Вокруг ни души. Ветер треплет пожухлые листья на ветках. За их спинами он видит приближающуюся на велосипеде Чжихён. Сигареты суетливо тушатся, улики уничтожаются.       — Чжи! — кричит ей сверху Юнги, не скрывая облегчения в голосе. Она машет ему рукой.       — Будешь курить — не вырастишь, — прокомментировала она выглядывающую из кармана его форменных брюк пачку сигарет. — Тебя подвезти?       — Ты разве не на курсы?       — Нет, — она покачала головой. — Сегодня у меня отдых.       — Эй, может, меня подвезешь? — фривольно обратился к ней подросток. С отросшими волосами, закрывающими шею и лоб и на несколько десятков сантиметров ниже, он, понятное дело, выглядел иначе и его было трудно признать с первого взгляда.       Чжи метнула в него острый взгляд и не удостоила ответом.       — Так что?       — Нет, — сказал Юнги, дернув в сожалении уголком губ. — Мне сегодня в другую сторону.       — Ладно, увидимся завтра.       — Слушай, давай сходим на свидание, — гнул своё Инбон.       — Не могу. Я занята. До конца жизни, — сжимая пальцы на руле и ставя ногу на педаль, ответила Чжи, а затем посмотрела на Юнги. — В школе около трёхсот человек. У тебя ещё есть время присмотреться к каждому.       Когда её фигура с каждым метром становилась меньше, Инбон толкнул Юнги локтем в бок.       — Что с ней не так?       — Ты ей не нравишься.       — И? Обязательно быть сукой?       Ледяной блеск гнева пронзил его, и Юнги с расстановкой произнес:       — Не смей её никогда так называть.       — А что, она твоя девушка? — Инбон растянул чуть полноватые губы в ухмылке.       — Нет. Она моя подруга.       — Неужели? Разве между мальчиком и девочкой бывает дружба?       — Я тебя предупредил, — он не поддавался на его провокации. — Ещё раз подобным образом отзовешься о ней, и я выбью тебе все зубы.       — Как страшно, — фыркнул Инбон, однако, в силу не то дружбы, не то лени устраивать разборку, пошёл на попятную. — Ладно-ладно, не буду, — и взяв в захват его шею, прижав к себе, он начал прокручивать кулаком его волосы на затылке. Они брели нервной походкой через поле. — Кто-то растёт джентльменом, — улюлюкал Инбон. — Решил рост манерами компенсировать, а, хитрец?       — Отвали! — попытался вырваться Юнги, не прилагая к тому особых усилий.       Его неприятно поразила эта картина. Несоразмерность увиденного с уже прожитым навевало чувство, отдалённо напоминающее предательство.       Он видит плачущую Чжи. Она сидит на корточках и прикрывает ладонями глаза. Её окружают внутренний садик, окружённый стенами чистых двухэтажных строений. Низенькие деревья припорошены снегом. На ней траурный ханбок и слезы. Юнги замер за её спиной перед входом, где видны силуэты приходящих и уходящих людей. Она надрывается в плаче, захлебывается своей утратой и беззащитностью. Её плечи подрагивают, дергаются, помогая вытолкать застрявший внутри воздух. Холод лижет руки, замерзает на влажных щеках. Скользящий ветер оставляет на её лице царапины.       — Чжи, — робко зовёт её Юнги. На нём школьная форма. Он сжимает своё запястье, нервно водит ногтями по коже, не зная, как её утешить. Он подходит к ней. — Чжи.       — Я туда не вернусь! — слова прорываются через затопленный голос.       — И не надо, — он опускается рядом и обнимает её за плечи. Пальцы запутываются в волосах неловким утешением. — Испортим ведьме настроение.       — Нельзя... — перебарывая икоту, отзывается она. — Нельзя быть такой бессердечной! Почему она меня так ненавидит?! Что я ей сделала?!       — Не доставляй ей удовольствие видеть твои слезы, слышишь? Ты имеешь право плакать, но не потому, что старая ведьма тебя задела, — он легонько встряхнул её за плечи.       Плач Чжи понемногу утих. Через некоторое время она сказала:       — Она забирает меня к себе, — её взгляд зондировал тротуарную плитку молочного цвета перед собой.       — Далеко? — он сглотнул, поджав пальцы.       Чжи кивнула. Тень легла на лицо Юнги: оно затвердело, отрешилось. Чжихён, всхлипывая, вытирала рукавом слезы.       — Я постараюсь приезжать. Не знаю, удастся ли, но постараюсь.       — Эй, — вернул он подбадривающий тон, — я не обижусь, если ты не приедешь. Из замка дракона не так-то легко выбраться. Просто не забывай писать, ладно?       — Ладно, — прогундосила Чжи, и возведенная опора вновь распалась под действием нового прилива. Она позволила себе слабину, предчувствуя, что в ближайшем будущем эта роскошь будет ей не по карману: — Я хочу к маме!       Юнги прижал её к себе, и, смотря куда-то вперёд, где смыкались верхушки близстоящих деревьев, тихо прошептал за её рыданиями: "Я тоже".       Краски жизни Юнги стали другими. Череда дней вбирала их в себя, но он как мог отстаивал их теплоту, их спокойствие с дрожью воспоминаний.       Он видел Юнги спящего за партой, пропускающего с вынужденной терпимостью обступающий его шум и гвалт, видел его, раскладывающего товар по полкам магазина, пока взгляд скользил по окнам, мимо которых проходили ничем не обремененные школьники, оставляющие трепыхаться после себя на стекле смех, и ему становилось горько. Он не мог ему ничем помочь. Делая каждый вечер поклон хозяину магазинчика, Юнги возвращался домой, где варил себе рамён и довольствовался бесплатными, но просроченными на пару дней продуктами. В распоряжении Юнги был весь дом, и он мог есть и заниматься учёбой, где ему вздумается, но засыпал и просыпался он в гостиной, на просушенном солнцем и феном диване. После прихода серьёзных людей, избивших отца до полусмерти, Юнги был сам себе хозяин. И не то чтобы исчезновение главы дома стало для него шоком и привычный распорядок вещей обратился в хаос, но всё же присутствие отца хоть как-то, но подпирало несуразным камнем развалившийся фундамент их семьи. Отец был взрослым, а взрослые могут решать проблемы, в которых значение и мнение ребёнка в расчёт не берётся, потому что никто не станет слушать тринадцатилетнего мальчишку. Но отец, по-видимому, так не считал, и Юнги остался один. Он никому не говорил, что живёт в одиночестве, за исключением Инбона. Других родственников у Юнги не было. Все в округе и в школе знали, что из себя представляет его семья, но никто не спешил осуществлять соответствующие меры и упекать его в приют, так как, кроме отсутствия над ним должной ответственности и голода похвастаться Юнги было нечем, и он продолжал позвякивать перед их лицами ключами от своей безграничной свободы.       К нему неоднократно приходил невысокий мужчина и учинял допрос о том, где мог скрываться его отец. Иногда он приходил один, а иногда брал собой подручного. Они осматривали дом и в конце концов с нескрываемой досадой пришли к выводу, что мальчик не врет.       — Стало быть, этот ублюдок оставил тебя здесь одного? — спросил мужчина, обводя взглядом скромное убранство дома. Юнги стоял у обеденного стола, упираясь в него ребром ладони. Он только пришёл с подработки и сел за математику.       — Да, — ответил Юнги, пристально следя за гостем. Ему нечего было бояться.       — Вот подонок. Даже сына не пожалел, — прокомментировал он, не глядя на Юнги. — Вот что, парень, — упер он руки в боки, полы пиджака раскрылись, рубашка облегала живот, — ты ведь понимаешь, что, если твой блудный папаша не вернётся, то через пару лет я буду требовать долг уже с тебя? Но если кто-то из взрослых всё же объявится, то это уже им придется нести ответственность.       — Причём здесь я? Ведь не я проиграл вам деньги.       — Видишь ли, — включил он тон учителя, — справедливость обходит стороной денежный мир. Деньги любят счёт и не выносят мягкотелость. Кто прощает долг, тот остаётся ни с чем. Тебе нравится так жить?       — Нет.       — Вот и я так жить не хочу.       Житейская мудрость была Юнги понятна, но с бесчестностью, из которой она произрастала, он мириться не хотел.       Этот мужчина в последующие месяцы продолжал наведываться, но уже реже. Лишь за тем, чтобы проверить его наличие, удостовериться, что Юнги не сбежал вслед за отцом. Он и пальцем не тронул Юнги, но и жалость проявлять не стал. Другие устраивали погром в доме, где вероятнее было наткнуться на воздух, чем на мебель. Юнги перепадало несколько синяков и ушибов, сопровождаемых пестрой бранью и угрозами, но он не мог по одному приказу достать из волшебной шляпы кролика и удовлетворить все их запросы, и они это тоже понимали, однако гнев их от этого не смягчался.       Всё чаще он видел Юнги в другом доме. Маршрут после школы изменился, и теперь Юнги направлялся с Инбоном к последнему домой. Он был за их спинами, пока они над чем-то или кем-то смеясь, маршировали по улицам, толкая перед собой велосипеды. Свой Юнги получил в первом воровском крещении. Инбон уже в средней школе превосходил Юнги в том, что касается физических данных: он был выше и сильнее — широкие плечи, крепкие быстрые ноги и набухающая сила в мышцах рук. Рядом с ним Юнги выглядел младшеклассником — низкий и тонкокостный.       Дом Инбона находился в противоположной стороне от его собственного: далеко за школой, за пределами привычных для него районов. Инбон жил с матерью и бабушкой — отец их бросил ещё до его рождения. Первой дома практически никогда не было из-за работы, вторая занималась ведением хозяйства и непосредственно воспитанием, что давалось ей с трудом — отданный ей на руки материал не спешил поддаваться плавке и шлифовке. Здесь требовалась крепкая сила и стойкость, чем подобравшаяся старость и питалась, отбирая у неё и первое, и второе.       Жилище хоть и было скромным, но поддерживалось изнутри заботливостью живущих в нем людей. Юнги всегда были рады там видеть. Одна из стен была украшена десятками фотографий в застекленных рамках: беспорядочный хронометраж родового дерева и отдельных воспоминаний.       Хозяйка тщательно прикрывала неоспоримую седину краской, чего нельзя было сказать о скованных артритом руках — их замаскировать у неё не получалось. Именно она была причиной того, почему Юнги снова и снова возвращался под крышу пахнущего домашней кухней уюта. По миндалевидным карим глазам и округлому лицу можно было предположить, что в молодости она была симпатичной. Морщинки у кончиков глаз выдавали в ней смеющуюся натуру, чего она, собственно, и не скрывала. Отголосок её красоты прятался и в её внуке, только более огрубевший и холодный. Порой, видя хорошие взаимоотношения между Юнги и своей бабушкой, Инбон ревновал, но никогда не изобличал свои чувства, выбрав просто смириться: он понимал, что идеальным сыном и внуком ему никогда не стать, так что нечего и пробовать. Когда Юнги приходил к ним, разногласия и ссоры накрывались обеденной крышкой и забывались вплоть до его ухода. То, что Инбон отказывался выполнять — элементарные обязанности по дому, отклик на простые просьбы помочь — делал Юнги, чиня треснутые сваи мостов. Она учила его играть в покер, рассказывала о своём прошлом, таком далёком, что оно казалось сном, и показывала, как брать аккорды на гитаре, чтобы получилась музыка.       — Вы как раз вовремя, мальчики, — поприветствовала их женщина низким тенором, размешивая половником что-то вкусно пахнущее в кастрюле. — Обед почти готов.       Они разбрасывали обувь, забывали о рюкзаках и садились за стол. Он видел, с каким воодушевленным лицом Юнги отвечал на вопрос о делах в школе, о том, куда он планирует поступать, о своём будущем. Инбон сидел напротив и с неохотой давал размытый ответ на тот же вопрос, такой же размытый, как и представление о собственных желаниях.       Они спали в комнате Инбона: он на кровати, Юнги — на матрасе внизу. Не редко — почти что всегда — Инбон подтрунивал над Юнги. Беззлобно, лишь ради смеха. Ему почему-то нравилось выводить Юнги на эмоции, словно он прощупывал в его реакциях подсказку, где искать его слабое место.       — Суён запала на тебя, — выдал, сдерживая улыбочку, Инбон, переплетя на груди длинные смуглые пальцы и смотря в потолок.       — Иди в жопу, — сонно отозвался Юнги.       — Честное слово. Староста из параллельного сказала, что она хочет тебе признаться, — не унимался Инбон.       — Желаю удачи.       — Ты серьёзно?       Юнги что-то промычал. Инбон перевернулся на бок и посмотрел вниз.       — Тебе может признаться в любви красотка, а ты "ммм", — передразнил он его, имитируя коровье мычание.       — Если это так тебя занимает, можешь принять признание вместо меня.       Дождавшись, когда Юнги унесёт первая волна сна, Инбон протянул руку и зажал ему нос. Юнги распахнул глаза, вскинулся и нанёс удар подушкой по лицу Инбона. Тот рассмеялся.       Юнги в ущерб хозяйскому кредиту доверия, отпускал Инбону пачки сигарет и разные лакомства. Он делал за него домашние задания и давал списывать на тестах. Если бы Юнги так отчаянно не отстаивал свою свободу, когда его обступали и вываливали в грязи, то Инбон вряд ли пересмотрел к нему отношение. Каждый день с момента перевода в среднюю школу, сплоченная шайка во главе с Инбоном, моментально учуяв самого слабого в классе, проверяла его нервы на прочность, только они не учли, что слабое у Юнги разве что тело, но и оно могло дать отпор. Ярость, непреклонность, уверенность, вспыхивающие в глазах Юнги, как отблеск света на лезвии ножа, привлекли его будущего друга и сменили кулак на протянутую для пожатия ладонь. Юнги принял её.       Это Инбон предложил ему заняться мелким воровством: обчищать пьяниц в переулках. Ночью никто из взрослых не хватился бы их: Юнги был один, а Инбон умело врал. Юнги было страшно и гадко грабить людей, которые не могли дать отпор, а некоторые даже не имели понятия, что их карманы чистят, но Инбон успешно затыкал рот его совести, и он, изворачиваясь мыслями изнутри, вытягивал за уголок на свет бумажник. Суммы росли, и он кормил ими голод наведывающихся кредиторов. К чести Инбона, тот не посягал на весь улов, и порой большую часть отдавал Юнги. Казалось, его больше забавляет процесс, нежели результат. А, может, ему самому стало не по себе, когда он однажды сказал Юнги, что некоторые не шибко порядочные и принципиальные ростовщики без видимого огорчения принимают в качестве оплаты детей. Юнги сидел и буравил взглядом пластик удостоверения и кредиток в руке. Об этой стороне дела он никогда не думал. Сомнения его больше не терзали.       От ночных вылазок, совмещённых с работой и учёбой, тело Юнги давало сбой, нажимая на внутренний выключатель. Инбон, сидя за его спиной, давал ему лёгкие подзатыльники скрученной в трубу тетрадью, стоило ему уронить голову на сложенные руки или просто закрыть глаза. Обед в школе был платным. Инбон знал, что Юнги не может позволить себе подобную роскошь, поэтому, на правах своего авторитета, приказывал обеспеченных задротов приносить на их привилегированный стол свои подносы. Для администрации школы это выглядело как мирный обед школьников, где никакого расслоения в среде не наблюдалось, но Инбон разрешал им для виду облизывать разве что палочки. Ни о каком пересечении установленных границ не могло быть и речи: когда Юнги попытался перекинуть верёвку через проспать на другую сторону, Инбон его грубо отдернул — объявить о пакте дружбы, значило бы лишиться власти и возможности таких вот царских пиршеств. Быть врагом Инбону Юнги не хотелось, как и возвращаться к амплуа мальчика для битья.       — Думаешь, кому-то из них есть до тебя дело? — спросил его Инбон, когда они шли домой, искоса бросая на Юнги взгляды. — Им всем насрать на тебя. Если завтра ты исчезнешь, твоё существование сведётся в их умишках к одному вопросу, где ты можешь быть, а затем они вернутся к своим нормальным жизням. Хочешь быть для всех добреньким? Тогда подумай о тех, чьи жизни ты обедняешь на несколько тысяч вон, а потом благородно предложи свои почки тем ублюдкам.       — Да чего ты так завёлся? — спокойно обратился к нему Юнги, сжимая руль.       — Потому что ты тупой.       — Ну спасибо, — хмыкнул он.       — Ты должен понять, — не унимался Инбон, — что школа — это уменьшенная версия взрослой жизни, и уже сейчас надо определяться с ролями.       — Ты забываешь, что ролям свойственно меняться. Или ты думаешь, что всё в жизни будет зависеть только от тебя?       — Может, тогда примеришь рясу, святоша? — с издевкой на губах бросил Инбон. — Им плевать на тебя, запомни уже наконец.       — А тебе, значит, нет?       Инбон, бормоча ругательства, обогнал Юнги и с раздражением покатил велосипед, не оглядываясь на друга. Юнги улыбнулся и догнал его. Кроме него Инбон никого не приглашал в свой дом, и Юнги знал об этом. Если Инбону нравилось выводить его на эмоции, то Юнги с не меньшим удовольствием отвечал тем же.       Это было время затишья, разведенное в ночных адреналиновых вылазках. Несколько раз их чуть не поймали. Им вовремя удалось укрыться за углом, слившись с ширмой льющегося дождя и промоченной стеной жилого дома, и, смотря друг на друга в мерцающем свете огней, они счастливо смеялись, пока патрульный преследовал их тени.       Возможно, Юнги этого не замечал — или не хотел замечать — то, как временами на него смотрел Инбон. Он пристально следил издалека за Юнги, стоило тому проявить доброжелательность к другим, задержаться в коридоре с кем-то, кто не входил в их маленький круг или укрепить общение с одной из его шестёрок — обмен шутками, взглядами, сокращение дистанции. Инбон злился. Он видел, и это ему не нравилось, но предупредить Юнги он никак не смог бы. Он становился между ними, но взгляд Инбона проходил сквозь него, как через оконное стекло, он пытался прикоснуться к Юнги, но его пальцы проходили через его плечо, как дым.       Иногда, когда они ночевали у Юнги дома, пользуясь отсутствием взрослых, потому что они сами чувствовали себя взрослыми, Инбон позволял себе задерживать на спящем друге взгляды. Он о чем-то думал, но мысли его, по-видимому, были бесплодными, так как вскоре он отворачивался к противоположной стене и засыпал, согнув локти и прижав ладони к вискам.       Инбон всё чаще оставался у Юнги — его мать потеряла одну из подработок и весь скопившийся за долгие годы пласт негатива и усталости она сбрасывала на сына, а если его не было рядом, то на мать, — и тогда на свет подвесной люстры гостиной выкладывались украденные алкоголь и сигареты. Он видел первое похмелье Юнги и испытывал к нему закономерную жалость и сочувствие: Юнги по такому случаю даже пропустил школу. К сигаретам его пока не так влекло, как в будущем, чего не скажешь об Инбоне. Юнги проявлял понятную зависть к выносливости его организма, но порог своей меры им ещё предстояло найти. Бывало, что они напивались оба, но если Юнги почти ничего не соображал и падал мёртвым сном на матрас, то Инбон до последнего держался за кромку сознания. Однажды, изрядно перебрав, они повалились на пол, и в попытках помочь встать друг другу только усугубили ситуацию, повергнув себя в бесспорный нокаут. Инбон упал на Юнги, тот лежал под ним, жмуря веки от лихой карусели в голове и от свалившегося на него веса. Инбон замер и долго всматривался в лицо перед собой. Какой шанс, какая удача. Но он перекатился на твёрдую сторону и отвернулся. Юнги застонал от подкатывающей тошноты.       Он выдохнул с облегчением, хоть в воздухе и не нуждался.       Они взрослели, а вместе с ними взрослели и их разговоры. Но Инбона, как и многих других парней в этом возрасте, волновало другое. От любопытства они желали перейти к действию. Юнги не смотрел на сверстниц, не акцентировал внимание на красотках из женских поп-групп, не оглядывался на взрослых девушек. Он не выдавал свою тайну, пряча её ото всех, как и свой заинтересованный взгляд, словно желая подчеркнуть, что душа его выше любых мирских страстей. Инбон подобную политику не принимал.       — Как тебе эта? — он протянул смартфон Юнги, лежащему на матрасе у его кровати. В комнате было темно.       Юнги равнодушно взглянул на фотографию девушки и вернул телефон.       — Нормально.       — Прикалываешься? Я не спрашиваю, как тебе рис на соль. Ты на сиськи её посмотри!       Юнги скрестил руки на груди, закрыл глаза и отказался дать девушке второй шанс.       — Не в моём вкусе.       — Ага, — Инбон продолжал листать другие фотографии, не скрывая скептицизма в голосе, — а какие тогда в твоём? Безсисечные?       — Заткнись.       — Нет, серьёзно. Какие?       — Чего ты ко мне пристал? — с раздражением сказал Юнги.       — Это вполне нормальный вопрос, — не отставал Инбон, почуяв место, куда можно вонзить зубы.       — Ты решил мне девушку найти?       — Прощупываю почву. Не хотелось бы вдвоём сохнуть по одной девчонке.       — Я уступлю.       — На правах педика?       — На правах друга.       Юнги повернулся к нему спиной и натянул одеяло на плечи. Свет экрана освещал лицо и взгляд Инбона, зондирующего макушку Юнги. Он пробовал вопрос на вкус, определялся — хочет он услышать ответ или лучше оставить всё, как есть.       — Тебе нравятся парни? — спросил он через какое-то время.       Он видел со своего места, как в ужасе распахнулись глаза Юнги. Дверь была перед ним, и мысленно он уже был за ней, но уйти — значило бы подписать себе новый приговор.       — А что? Хочешь сходить со мной на свидание? — отшутился он, сжав уголок подушки.       — Будь на тебе юбка и волосы подлиннее — возможно.       — Ближайшие лет десять имидж сменять не планирую.       Чёткого ответа не прозвучало, но Инбон понял. А Юнги понял, что Инбон всё понял, и с подавляемой паникой ждал день за днём, когда тот толкнет его в спину, прямиком в лапы к тем, кто с радостью поквитается с ним за дружбу с их врагом, к пьедесталу которого нельзя было подобраться. Но ничего из этого не случилось. Они всё так же обчищали карманы прохожих, крали алкоголь, раскуривали одну сигарету на двоих и прогуливали школу. Инбон больше его не дразнил. И даже когда какая-то девчонка, проходя мимо, бросала на Юнги взгляд, Инбон не толкал по привычке его локтем в бок и не улюлюкал.       Такая жизнь омрачалась визитами кредиторов отца. Никто больше так не пекся о его местоположении, как они. Вот кто бы заметил кончину отца и позаботился о его теле. Юнги исправно отдавал им деньги, а на вопросы, откуда они, отвечал, что его родитель иногда мучается припадками совести. Однако, в день, определивший его освобождение, эти люди — заржавевшие изнутри, принимающие монету за весь мир — с особым пристрастием взялись за цель вытянуть из него ответ, несмотря на то, что координаты отца были сродни расположению баллистических ракет бездействующего противника: и то и то представало для обычного школьника тайной за семью печатями. Это началось из-за того, что он с Инбоном наткнулись на очередного пьяницу, чей вечер должен был закончиться через несколько шагов — ноги, дрожа, держали на себе ношу из последних сил. При нём был чемодан, который странным образом не сочетался с дешёвым костюмом, отросшей щетиной и неухоженными руками. Они оставили его лежать у бордюра и поспешили уйти в безлюдное место. Там, открыв крышку чемодана, они в первые в жизни лицезрели такое количество денег. Поначалу ни один не обронил и звука, а в последующие минуты возгласы никак не желали преображаться в смысловую цепочку слов, настолько впечатление их переполняло. Юнги предложил вернуть деньги, Инбон обозвал его идиотом. Большие суммы пахнут не меньшими последствиями, и оба это знали, но всё равно поддались соблазну. Юнги боялся пересчитывать, поэтому без обиняков выложил десяток перетянутых резинкой пачек на стол перед гостями. До следующего утра ему пришлось нелегко, но слёзы и режущая связки правда оставили его в живых.       Он пытался прикоснуться к нему, стереть запекшуюся кровь с лица, смахнуть расцветающие горячей палитрой синяки, но у тени и то было больше прав.       Юнги стонал от боли, пропускал воздух через стиснутые зубы, прикладывая лёд к телу, морщился при каждом шаге — кости ног чудом остались целы. Но, по-видимому, оплатой те люди остались довольны, так как месяц Юнги не знал проблем, хотя захоти он найти их, не вышло бы — сил хватало лишь на то, чтобы справить нужду и вернуться на диван.       Только раз он смирился с присутствием Инбона, видя, как тот несёт на закорках Юнги в больницу, лечит его и вспоминает, как нужно пользоваться кухонными принадлежности, чтобы покормить человека. Бабушка Инбона была больна, так что на помощь кого бы то ни было рассчитывать не приходилось.       Тогда-то и вернулся его отец. Объявился на пороге как ни в чем не бывало, ставя чемодан и виновато снимая соломенную шляпу, неуместно выглядящую в холодное осеннее время. Следы ударов успели схлынуть с лица Юнги, но не с памяти.       — Привет, Юнги~я, я вернулся, — сказал отец, надеясь тут же получить прощение и сыновьи объятия. Но прощать его не собирались. Юнги молча стоял перед ним, одетый в шорты и футболку Инбона с ядерным взрывом и прожигал его злой презрительностью. Улыбка отца испарилась, руки повисли вдоль туловища. — Прости меня. Я знаю, что виноват, но дай мне шанс, сынок! Теперь у нас точно всё наладится! Обещаю!       Видя, как надежда изнутри озаряет лицо отца, его собственное лишь больше цепенело. Помолчав, он быстро потушил этот нестерпимый свет в чужих глазах, открыв ему курс на дальнейшее общение между ними:       — Да пошёл ты.       Дверь комнаты громко захлопнулась, оставив мужчину наедине с тишиной и стыдом. Он подошёл к его комнате, неуверенно постучал костяшками, позвал, но Юнги не ответил. Он сел на пол, прислонившись к двери и, обхватив колени, принялся взывать к нему:       — Прости, Юнги~я. Я должен был уехать. У меня не было выбора. Знаю, что поступил, как последняя свинья. Знаю, — он провел ладонью по лицу. — Я заслуживаю твоей ненависти. Но дай хотя бы шанс всё исправить! Я могу всё изменить. Я буду примерным и хорошим отцом. Поверь мне, прошу тебя!       Дверь резко распахнулась. Юнги возвышался над ним ни на йоту не растроганный его просительным повинным тоном.       — Ты оставил меня одного, — бросал он на его голову упрёки, не думая щадить, даже когда отцовские глаза с немой мольбой воззрились на него. — Без денег, без какой-либо поддержки. На что ты рассчитывал? Что дети без родителей питаются лучами солнца? Нет, они питаются просрочкой и перебиваются тем, что им подкинут из жалости. Ты надеялся, что споры дома будут меня лечить? Нет. В прошлом году я чуть не подох без лекарств от воспаления лёгких. Ты надеялся, что надо мной сжалятся твои дружки просто потому, что я несовершеннолетний? И здесь ты тоже просчитался. Меня чуть не убили, выбивая информацию, в какой норе ты прячешься. Все эти месяцы я был вынужден добывать деньги, чтобы закрыть твои счета, рискуя и жизнью, и свободой. Но ты не подумал об этом, потому что тебе, как и ей, было на меня плевать!       — Юнги...       — Но спасибо за урок, — блеснули в гневе его глаза. — Теперь я знаю, что могу спокойно обходиться без вас двоих.       Он с яростью хлопнул дверью, и рождённый этой яростью ветерок убрал редеющие пряди со лба растерянного мужчины.       Он с лёгкостью прошёл сквозь преграду и оказался в комнате Юнги. Тот сидел у стены за шкафом, прижав колени к груди. Его глаза покраснели, ногти впивались в ладонь, но он так и не заплакал, вонзая полный яростной обиды взгляд в стену напротив. Он присел рядом с ним. За окном расползалась ртуть, готовясь растаять и опрокинуть пару капель.       Позже, сбежав к Инбону, Юнги увидел в новостях по телевизору, подвешенному над кухонным столом, что пьяницу, у которого они забрали чемодан, освобождают из острова водорослей, куда ему не повезло попасть, если вообще позволительно применять понятие удачливости к покойникам, но кому действительно не повезло, так это местным, решившим с утра пораньше заняться рыбалкой. Труп неизвестного мужчины. Двухнедельное разложение. Жёлтая лента трепещется над песком епитимьей. Страх сковал тело Юнги и заполнил лёгкие.       — Что показывают?       Юнги обернулся. Это была бабушка Инбона, с трудом передвигающаяся с палочкой по дому.       — Кто-то убил человека и сбросил тело с моста, — шевеля одеревенелым языком, ответил Юнги и почувствовал подступающую к горлу тошноту.       Женщина покачала головой.       — Пока живо человечество, этому никогда не суждено прекратиться. Лучше переключи канал.       Он нажал на кнопку пульта.       — Хочешь перекусить? — отставив палочку, она открыла холодильник и стала проверять запасы за время послабления своего бдительного контроля над провизией.       — Нет, спасибо.       — А вот и зря. У нас ещё осталось кимчи. — она достала пластиковый контейнер и подмигнула ему. — Ну, так как, составишь компанию участнице комитета Неумерших?       Он приготовил под её руководством рис и накрыл на стол. Инбона не было, как и его матери, из-за чего Юнги вёл себя куда свободнее и непринуждённее.       — Инбон сказал, что твой отец вернулся.       Юнги промолчал, отправив в рот ложку риса. Взгляд заскользил по столу. Она заметила перемену в его лице, но ничего из того, что обычно говорят взрослые, не произнесла.       — Можешь заходить в любое время, — её рука мягко взъерошила его волосы. Юнги покраснел.       Сосуществование проходило мирно. Невзирая на то, что Юнги игнорировал всякие попытки отца вовлечь его в разговор, подчёркнуто закрывая за собой дверь, Мин-старший не терял надежду. По утрам, что было ему не свойственно, он надевал передник и готовил сыну завтрак перед школой. Неприкрытый способ угодить, принужденное натягивание полотна на прежнюю обыденность, въевшуюся фреской в стены, больно било по глазам. Ковыряя палочками в яичнице, размазывая желток по тарелке, купленной в этой новой ровной жизни, воспоминания старой лишь чётче проступали перед его глазами, и Юнги отказывался верить. Финансовый мир приходил в подобие равновесия: их никто не тревожил, не разносил в щепки дом и не направлял нож в лицо, хоть отец и приходил после каждого нанесенного своим "друзьям" визита в синяках и кровоподтеках. Он смущённо улыбался и заверял Юнги, что всё в порядке — "ничего, пройдёт, я оступился". Юнги не утешал его, но снизошел до похода в аптеку, оставив лечебное содержимое на столе, чтобы затем неслышно уйти.       Юнги рассказал об убитом мужчине Инбону, на что тот хмыкнул и бросил: "Не парься, не мы же его убили". Если Инбон мог безмятежно спать случись там катаклизм или вторжение, то Юнги по долгу не смыкал глаз, чувствуя вину, зная, что он поспособствовал смерти незнакомого человека.       — Посмотри на это иначе, — сказал Инбон, устав слушать его нытье. — Откуда у него были такие деньги? Тебе не приходило в голову, что он кого-то завалил? Считай, что это ответная карма.       — Тогда нам тоже стоит опасаться, — погруженный в ущелье своей совести, ответил Юнги. В классе, кроме них была ещё пара человек, особо не вникавших в их шёпот. Они сидели у окон, выходящие на залитый холодным солнцем стадион.       — Если ты такой правильный, тогда запишись в отряд Ганди или дай объявление в газету, — он обвел воображаемый заголовок ладонями и начал вещать голосом диктора новостей: — "Уважаемые гангстеры, коричневый чемодан с несколькими миллионами вон находится по такому-то адресу. Просьба приходить после пяти. По расписанию у меня обществознание".       — Не смешно.       — А мне смешно.       — Придурок.       — Зануда.       Спасение своей жизни он оплатил чужой. Не намеренно, по незнанию. Юнги, сцепив руки за шеей, лежал на кровати. А если бы знал, поступил бы так же? Пока ты не висишь вниз головой над бочкой с водой, всегда кажется, что такого никогда не произойдёт. С кем-то другим, но не с тобой. Всегда можно сбежать и всё исправить, но болтаясь над водяной пропастью, что бы он выбрал? Как бы поступил? Так ли он честен с самим собой, так ли он справедлив и благороден, каким хочет казаться или это всего лишь самообман, лицемерие? Он ждал, когда в углу появится призрак незнакомца, когда провидческие знаки дадут о себе знать — наказание неизбежно, — когда над ним нависнет тень и бросит в багажник. Но дни наступали друг на друга, спешили невесть куда, то сбрасывая ненароком листья с деревьев, то возвращая их обратно, а он продолжал просыпаться в своей комнате.       Юнги стал старшеклассником. Он был почти одного с ним роста. Юнги проходил мимо него, задевая плечом, смазано касаясь воздуха там, где он стоял. Он был та близко, но ширма времени не подпускала его к нему, нерушимо исполняя свои обязанности.       Это был тихий период, как летняя заводь, укрепленная деревьями и кустарниками. Инбон всё реже появлялся на сцене, уступив место новым друзьям. Их школы находились по разные стороны реки, маршрут которых было затруднительно, а порой и лень, соединять. Но Юнги урывал час-другой, чтобы наведаться к нему, однако было проще обнаружить его отсутствие, нежели застать в дверях, зашнуровывающего ботинок. Куда уходил Инбон Юнги не касалось, на что ему прямым текстом и указывали. Он оставался с его бабушкой, иногда помогая по дому, гадая при этом, что за секреты могут быть у его друга. Как оказалось немного позже, дело было не в них, а в банальной ревности. Юнги отдалился, как только оказался в иной атмосфере коллектива, где присущая подростком тяга к насилию, жестокому смеху, держалась в более-менее прочной узде. Он был свободен. Инбон это видел. У него неплохо получалось взаимодействовать с одноклассниками, его новым другом был президент класса и по совместительству один из лучших учеников школы, над которым подтрунивать желания не возникало, а отец, вспомнив про свои обязанности, ничего от него не требовал. Намджуна в школе никто не трогал, а значит, не трогали и его. Непривычная лёгкость в общении с ним напомнила Юнги ту лёгкость, которая была у него с Чжи. Она так и не приехала, изредка присылая поздравления с Днём рождения. Юнги не знал о том, что творится в её жизни, где она сейчас и увидятся ли они когда-нибудь ещё. Он чувствовал щемящую тоску по ней, но та быстро улетучивалась в новом водовороте перемен, обмахивая его брызгами пены.       И всё же он не мог полностью отдаться той шелковой беспечности, чья весна длится малый миг перед тем, как рутина требований и нужды наложит поверх неё новые краски. Не мог, потому что знал, что берет в долг, чек к которому уже не прилагается по причине свидетельства о смерти. Не оплатить, не извиниться.       — Как понять, что ты хороший человек? — спросил он однажды бабушку Инбона. Она учила его, как готовить карри и объясняла науку специй.       — Это весьма сложный вопрос, — произнесла она и приправила ответ смехом с лёгкой хрипотцой, какая бывает только у пожилых. — Почему тебя это интересует?       Юнги показалось, что на секунду он выдал свою тайну на обозрение, и каким-то образом она сумела её прочесть. Нож в руке нехотя распиливал морковь на доске.       — Мне кажется, что я не очень хороший человек.       — Начнём с того, что хороших людей не бывает, — наставническим тоном сказала она, помешивая лопаткой овощи в сковороде.       — Вы хорошая.       Она засмеялась.       — Как мило с твоей стороны. Но, — она искоса посмотрела на него, пряча улыбку, — ты ведь не имеешь понятия о том, какой я была до нашего знакомства.       — Хотите сказать, вы состояли в банде? — поднял он брови.       — Нет, но это разнообразило бы мою биографию, — отсмеявшись от образа, вставшего перед глазами, она обратилась к нему: — Хороший, плохой — это определяется лишь мерой тёмного и светлого в человеке. Родившись, ребёнок ведь не берётся сразу за нож и не начинает проповедовать о любви к ближнему, верно? Мир подталкивает его делать выбор и делая его, он раскрывает суть себя.       — И что это за выбор такой?       — Когда кажется, что его нет, — в уголках глаз проступили гусиные лапки от его непонимания. — Представь две комнаты. В одной ты, в другой твой друг. Тебе приказывают сдать своего друга в вашем общем преступлении, говоря при этом, что он первым подписал тебе приговор. Что ты выберешь? Спасешь друга или себя?       — А нельзя более простой вариант? — растерялся Юнги.       — Простых не бывает. Каждая ситуация по-своему сложна, за исключением, разве что, в некоторых случаях угрозы смерти.       — А если, к примеру, — он сглотнул, — кто-то украл у выпившего человека деньги, не зная, что за них того убьют.       — Красть само по себе плохо, — нахмурилась она.       — А если у него не было выбора?       — Никто не отвечает за чужие поступки. Тут, пожалуй, измеряется вес сердца, каким наделяет его совесть. Но возлагать на себя бремя виновного пустая трата времени — человек всего лишь стал жертвой цепочки обстоятельств. Его никто не вынуждал брать с собой деньги и принимать на грудь.       — Но никто не вправе и отбирать эти деньги.       — Но правила нашего мира говорят об обратном. Мы не знаем, как бы убитый поступил, будь ситуация зеркальна.       Они обедали в тишине. Юнги пришёл к выводу, что лёгкость бытия будет доступна, только если он захочет скрыться на горном холме, где вокруг одни цветы да птицы.       — Юнги~я, — позвала она его, отвлекая от безутешных дум, — хороший человек поступает по совести. И это самое сложное, что придумал нам наш разум. И не всегда твоя совесть будет совпадать с совестью других. Это неблагодарное дело, но, — она приложила ладонь там, где, по идее, прячется душа, — если здесь тихо, то и сон ярче.       Она всегда была добра к нему, и Юнги не мог взять в толк почему. Может, она втайне хотела, чтобы её внук был хотя бы отдалённо похож на него или видела в нём последнюю возможность вручить не до конца окрепшей личности свою мудрость, оказаться полезной, или никакой причины не существовало, а ему она была нужна, чтобы оправдать её чувства, узнать, за что его можно любить, что в нём есть нечто такое особенное, что могло положить конец его исканиям отговоркам черствости собственной матери к нему. Так или иначе, но, когда её сердце устало поспевать за ритмом жизни, Юнги её очень не доставало. Он был на её похоронах, видел портрет с траурной лентой и, отдав последний поклон, забрал из дома её фотографию. Девушка, стоящая вполоборота, — почему-то именно этот снимок показался Юнги самым точным, подсказывающим её суть, будто она была обречена на недолгое заточение в умирающем теле, но никогда при этом не забывала, кто она, несмотря на то, что окружающие забыли и то время, и ту девушку. Эта была самая горькая кража из всех. Пустующего места никто не хватился. На стену никто не смотрел.       Ему не хватало её, потому что больше некому было защитить его словом, успокоить и спросить, какой результат за тест он получил, чтобы потом посмеяться над отметкой и заверить, что зубрежка вымывает воображение, как вода песок и нервов оно не стоит. И когда он обнаружил одним ясным утром, что вещи отца исчезли вместе с ним, то он, задыхаясь от паники, понял, что теперь действительно остался один. Пара строк на клочке бумаги, брошенной на обеденном столе вместо ставшего привычным завтрака и пустота, затягивающая в себя и его, и дом, и всё остальное, к чему он имел неосторожность прикоснуться.       "Юнги~я, прости. Люблю, папа".       Он не успел проучиться и года в новой школе, как пришлось усвоить новый урок — любое обещание нарушается, а за ним потянулись и другие формы прозрения: ты сам в ответе за свою жизнь, потому что никто тебе ничего не должен, как и ты — никому; мир больше чем просто несправедлив, и если у тебя нет подходящей валюты, то о побеге и мечтать забудь; не надейся на спасение, на подарок Судьбы или её жалость, — чем быстрее воздвигнешь барьер между собой и другими, тем слабее будут ощущаться удары внешнего мира. Тем сильнее будешь ты сам. Сидя на диване, он не имел представления, что ему делать, и от визита чужих людей ответ к нему не приблизился. Беспросветность, безнадежность и отчаяние завернули его в свой кокон и милостиво позволили ему расплакаться.       Юнги был не из тех, кто посвящает других в свои проблемы, а после выписанного чека и подавно. Чжихён не было рядом, Намджун переезжал в Штаты (да и сделать все равно бы ничего не смог), единственный взрослый, кому было не плевать на него отдал богу душу, а Инбон нашёл новую компанию. Он брел по ночным и дневным улицам, а золотые монеты так и не появлялись у его ног.       Но иногда, реже обычного, Инбон стучал в его дверь — до него теперь тоже никому не было дела.       — Старик опять сбежал? — спросил он его, замечая заметный простор в гостиной и на вешалке.       Юнги не потрудился ответить. Он решил сосредоточиться на лапше в медной кастрюльке, рьяно размешивая её палочками.       — Сколько на этот раз? — он плюхнулся на диван, положил руку на подлокотник.       — Много.       — А конкретнее?       — Одного украденного чемодана будет маловато.       — Ясно.       Инбон о чем-то думал, постукивая щепотью пальцев по обивке и скользя взглядом по стенам, особо не затрагивая им ничего. Юнги сел на пол перед столиком, водрузив на него кастрюльку.       — На, угощайся, — протянул он Инбону палочки. Тот послушно взял. Тарелок не было. Юнги ел, подставляя под лапшичный водопад крышку. В комнате слышались звуки поедания и их дыхания.       — Придумал, как будешь отдавать?       — На ум только ограбление банка приходит. Но, как мы знаем, я и двух метров не успею пройти, как меня повяжут.       Инбон проглотил еду, вытер запястьем рот и посмотрел на Юнги.       — У тебя три варианта, — начал он, разгибая один за другим пальцы, — либо воровать, либо отдать почки, либо взять талон в последнюю кабинку клуба.       — Хреновая шутка.       — А это не шутка, — его серьёзный взгляд встретился с лезвием глаз Юнги. Инбон выдержал напряженную тишину, не разорвав зрительный контакт.       — Завязывай с советами. Я сам разберусь.       — Тебя раньше в багажнике запрут.       Юнги раздражённо бросил палочки, провел языком по щеке изнутри.       — И? Мне теперь прикажешь сосать старые члены?       — Почему сразу старые? Иногда там встречается более свежая возрастная категория.       — А, — язвительно протянул Юнги. — Ты, видимо, знаешь об этом из первых рук?       Теперь пришёл черёд Инбона бросить палочки на стол.       — Повтори.       — Если я захочу от тебя рекомендательное письмо, то обязательно обращусь по адресу.       Юнги было снова взялся за палочки, но Инбон одним движением опрокинул всё на пол. Остатки рамена пропитывали жиром поверхность, маслянистая юшка неторопливо растекалась по полу. На лице Юнги не дрогнул ни один мускул.       — Я тебе расписываю все сценарии твоего говенного будущего, которое оставил тебе твой говенный папаша, — буравил он его взглядом, сжав кулак на столе. — Ты так уверен, что сможешь отдать долг, горбатясь в лавке старого пидора, который отдаёт тебе, как собаке, то дерьмо, что не купили нормальные люди? Нет, с той мелочью ты не сможешь оплатить тем ублюдкам даже сигареты. Ты едва себя прокормить можешь, — он плевался словами, забрызгивая ядом сердце сникшего Юнги, и останавливаться он был не намерен. — Надеешься, что твои почки или печень закроют кредитную историю? А что ты потом будешь делать? Подохнешь с трубкой в жопе где-то в одной из комнат? Если, конечно, у тебя к тому времени останется хоть что-то. У тебя нет выбора. Ты ни хрена не знаешь, не знаешь, как устроены люди. Тебя никто не возьмёт на приличную работу. Никто не погладит по головке и не даст пачку-другую денег. Ты лелеешь ебаный радужный мир с ебаными пони. Но ты в дерьме, Юнги, и пора бы уже очнуться. Но если твоя нежная душа блюет от сальной работенки, то сдохни сейчас и не мучайся. Честным и не запятнанным гражданином тебе все равно не стать.       Юнги смотрел куда-то на пол, сжимая в кулаке палочки. От съеденного подступала тошнота. Когда Инбон замолчал, у Юнги разъело от горечи язык и почти не осталось слов.       — Убирайся.       — Ты поймёшь, что я прав.       — Убирайся, — не глядя на него, твёрдо повторил Юнги.       Хлопнула дверь. Стало холодно и пусто. Юнги какое-то время посидел у столика, а затем побрел в комнату, где лёг на кровать, прикрыв рукой глаза. Он знал о своём положении, каждый раз со страхом бросал взгляд на календарь и лишний раз в правде не нуждался. Инбон был прав. В нём хранилась робкая надежда на лучшее, как и в любом другом человеке. Мир держится на сваях надежды, и он хотел удержать эти сваи несмотря ни на что.       — Помощь нужна?       Юнги сидел на бордюре, открыто нарушая границы проезжей части, укрепив свой статус стопами на асфальте. Он прикладывал намоченный в воде бинт то к носу, то к глазу и смотрел на высаженные вдоль тротуара деревья по ту сторону дороги. Их листья шумели от осеннего ветра и поблескивали в свете ночных фонарей. Юнги обернулся. Пешеходов в такой час почти не осталось. Неподалёку, остановив велосипед, стоял парень. Очки без оправы, чёрные волосы аккуратно уложены, открытый гладкий лоб, ровные чёткие брови. На нём не было формы, но что-то подсказывало Юнги, что он либо школьник, либо только поступил.       — Нет, — буркнул он и отвернулся.       — Ты замерзнешь, — мягким голосом произнёс незнакомец.       — Тебе какое дело? — Юнги отметил про себя, что тот старше его, раз обращается к нему в простой форме, но вежливость проявлять не стал.       — Никакого, — честно признался он, не задетый его тоном. Он выдержал паузу и, поставив велосипед на подножку, решил подойти к нему. — Если расскажешь, как хреново прошёл твой день, я расскажу, как прошёл мой.       — И зачем мне это? — повернул он к нему голову, вздернув в недоумении брови.       — Проигравший оплачивает ужин, — будто не слыша его, отозвался парень. — Вряд ли с тобой сегодня произойдёт что-то увлекательнее, чем разбитый нос.       Юнги долго зондировал его приглашающую улыбку и зелёные глаза за стёклами очков. В правильных чертах лица и опрятности вряд ли могло скрываться что-то ужасное, отчего его могут найти через десяток лет, замурованным в чужом подвале. Он плохо знал людей, до сих пор набивал шишки так, что порой раскалывалась голова, но продолжал — хоть и не без опаски — давать возможность оправдать себя, показать то, ради чего можно задержаться на несколько минут. Выпрямившись, — он оказался парню чуть выше плеча — Юнги прямо уставился на него приобретённым взглядом недоверчивого животного, подобно тем бездомным кошкам рядом со стройкой, которых время от времени подкармливал. Незнакомец, казалось, ничуть не смутился бестактного оценивания со стороны Юнги.       — Я не против играть в гляделки, но так все приличные закусочные закроются, — склонив голову набок, с насмешкой произнёс он.       Незнакомец заказал две порции чачжанмёна и сладкую газировку. Кроме них в заведении находилась пожилая владелица ресторанчика. Поставив заказ на столик, она вернулась к вязанию и передаче на подвесном телевизоре, напрочь забыв о посетителях. Юнги — с вопросами в голове — едва прикасался палочками к еде, следя за тем, как непринуждённо поедает свою лапшу парень напротив, будто они два старых приятеля, обедающие ежедневно вместе. Юнги был голоден. Голод смерчем бурлил в желудке. Глядя, как тот с аппетитом поедает свой поздний ужин, Юнги склонился и осторожно взял лапшу в рот, будто та была отравлена. Но на самом деле, если незнакомец не шутил, он боялся, что проиграет спор, ведь денег у него не было. Поставив на совесть и стыд заглушку, он занялся едой, ополовинив тару в три захода. И пускай от любого вида лапши его уже тошнило, это был не просроченный рамён без каких-либо закусок в комплекте. Ему налили напиток в стакан. Если незнакомец и был удивлён подобным аппетитом, то виду не подал.       — Я начну, — сказал он, занятый процессом раскладывания кусочков кимчи на остатках содержимого в своей таре. — Сегодня моя семья получила результаты пробного экзамена и узнала, что последние полгода я выбрал свободу мысли взамен земным заботам. Из-за этой свободы я потерял несколько человек. Утром мне помахали ручкой. А отец лишил меня денег и пригрозил, что, не сдав как следует экзамен, тёплое местечко на его работе отойдёт другому. Тебе кажется это эгоистичным, — он усмехнулся сам себе. — Да, ещё как эгоистично. И по-мудацки. Но когда тебя с рождения целуют в зад и заверяют в сладкой жизни, мотивации на труд не остаётся.       Юнги цедил мелкими глотками газировку, глуша привкус соуса, и участливо слушал, не чувствуя ни капли жалости. Что только люди не принимают за крушение в своей жизни.       — Ну а ты? — вскинув на него взгляд, спросил парень.       Юнги прочистил горло.       — Меня подловил один из кредиторов сбежавшего неизвестно куда отца, — он указал пальцем на поврежденный нос, — и пригрозил в следующий раз подвесить на крюк по соседству с выпотрошенными тушами коров, и я ему охотно верю, потому что однажды я имел честь попасть в тот разделочный цех. Но я бы и рад отдать месячный процент, но единственный человек, кто согласился принять меня на работу, сегодня обвинил меня в краже средств, видимо, забыв, что от выпивки у него отшибает память и он готов обменять на деньги собственную мать, и вышвырнул меня на улицу. Так что сейчас у меня гора свободного времени.       Его слушали, приоткрыв слегка рот. Когда Юнги закончил, парень, спохватившись, поправил на носу очки и водрузил на лицо невозмутимость. Вероятно, думал Юнги, ему сейчас неловко за свое нытье, но сам он гордости за свое обездоленное земное существование не ощущал.       — Что ж, — откинулся тот на спинку, закинув ногу на ногу, — за ужин плачу я.       Юнги победоносно усмехнулся и сделал последний глоток. Незнакомец внимательно на него смотрел. Юнги уставился в ответ.       — Меня зовут Кюхён, — представился парень.       — Юнги.       — Расскажешь о себе побольше, Юнги?       — И зачем сыночку богатых родителей знать о таком, как я?       Кюхён пропустил язвительное замечание мимо ушей, отразив его усмешкой.       — А вдруг я твой ангел-хранитель? — зелень его глаз потеплела под стать голосу. Такой цвет бывает у осенней травы перед тем, как полностью сдаться на поступь немилостивой зимы.       Юнги решил задержаться на несколько минут.       Несколько минут растянулись на долгие месяцы. Юнги присматривался к нему, не понимая, что Кюхён нашёл общего между ними, но возражать против их встреч не стал. Отец Кюхёна возглавлял собственную компанию, мать организовывала благотворительные фонды, других детей в семье не было. Единственный наследник, единственная гордость, спускающая семейный бюджет на сомнительные развлечения. Юнги вынес ему вердикт — типичный представитель золотой молодёжи, чьё присутствие, однако, было не типично в его доме. Их дружба была сокрытой от любопытных глаз: никто не проникал в сферу их общения, но Юнги и не стремился выставлять себя напоказ эдакой причудливой зверушкой из бедного квартала на потеху не ведающим, что находится дальше за углом их богатого района, приятелям Кюхёна. Приятелям — потому что человеку, окруженного друзьями, не взбредет в голову взбираться в ночной час на велосипеде на самый холм, где расположены паутина домишек, призывающие хлопающей черепицей постановление о сносе. Возможно, он показался Кюхёну внимательным слушателем, выговариваясь ему за бутылкой соджу, а затем засыпая, уткнувшись лицом в стол, или причина была в том, что в отличие от него — однообразное тиканье стрелок, всё расписано вплоть до старости с километровой лужайкой у дома и десятком внуков внутри — у Юнги жизнь пестрила событиями и сюжетами, как из какой-нибудь дорамы, конец которой пока не дописан. Юнги был бы рад поменяться с ним местами, о чем однажды и сказал. Кюхён задумался над его словами, осоловело поправляя очки — пара стаканов алкоголя действовали на него, как снотворное, — а затем предложил ему десять миллионов. Юнги отказался. Кюхён был настойчив. Он поставил его перед фактом, выложив на следующий день на стол деньги. Но Юнги знал, что ничто в мире не даётся просто так, поэтому он в лоб спросил его, что ему от него нужно. Кюхён ответил:       — Будь моим другом.       — Мы и так дружим, — возразил он.       Кюхён посмотрел на Юнги сверху-вниз и последний почувствовал, как уменьшается на диване. Юнги прочёл его выразительный твёрдый взгляд и ничего больше не сказал. Понятия о дружбе у них были разные, и если Юнги предпочитал привязывать людей к себе верностью, то Кюхён считал иначе. В его мире любые границы были расплывчаты до момента, пока нравственный закон не достигнет точки возможного прогиба, и такая банальная вещь как верность, рассматривалась под увеличительным стеклом лишь в миг купли-продажи.       Тогда Юнги внутренне согласился с тем, что поспешил с суждением о нем, приняв деньги и заверив в дружбе, и забросил мысль в будущее, вытащив оттуда несформировавшиеся миражи того, что его ждёт. Приговор предстояло выносить ему, а не Кюхёну. Он понимал, что оплачиваемая дружба ничего хорошего не сулит, но месяц подходил к концу, а других чеков на руках у него не было.       Школа отдалялась от него. И пускай он начал исправно ходить на занятия, подготавливая благодатную почву перед началом второго года, залатывать дыры в информационном образовательном потоке наряду с поиском более надёжного источника денег оказалось не так просто. На его личном деле уже лежала тень и парочкой хороших оценок в журнале согнать её было невозможно. Юнги тяготился новым походом в школу: друзей у него там не имелось, но и отшельником он не был, — о нём забывали, стоило ему пропасть на неделю, а появившись, одноклассники хлопали его по плечу и не спешили проявлять внимание к его судьбе. Юнги так же не забывал просчитывать ходы наперёд, и при неудовлетворительной расстановке фигур, он подспудно понимал, что школу, вероятнее всего, придётся бросить.       Кюхён каким-то чутьем угадывал момент, когда Юнги одолевали сомнения и страхи, появляясь на пороге и уводя его из-под сени поднимающейся с колен депрессии, приготовившейся его обнять крепкими и надёжными руками. Он не имел ни привычки, ни желания расспрашивать Юнги о том, какая забота на сей раз оккупировала его голову, разглаживая большим пальцем морщинку меж бровей и предлагая повеселиться. Веселье не выходило за рамки дозволенного, но иногда Юнги казалось, что с Инбоном Кюхёну было бы интереснее — оба обладали непредсказуемостью и тягой к необдуманным поступкам. Один из примеров: однажды Кюхён забрал отцовскую машину и на полпути в клуб развернул её и направил к морю, где они жгли костёр, пытаясь поджарить наловленных моллюсков — Юнги утопил свой телефон вместе с кедами, — а затем поспешно его тушили, завидев вдалеке охранника.       Юнги было спокойно рядом с ним, и новый друг стал ему даже симпатичным, если не принимать во внимание то отвратительное чувство, вздымающееся из недр желудка, стоило его руке принять деньги. Он был противен себе, изворачивался змеей внутри. Когда Юнги спросил его, так ли это необходимо, Кюхён ответил: "Я не умею по-другому. Можешь расценивать это как личную причуду". Так ли это было на самом деле — проверять Юнги не стал, но дело одной лишь "причудой" не ограничивалось. Юнги оставался рядом с ним не только из-за денег — продавать себя было тошно, но он бы выкрутился, нашёл другой способ, как и всегда, — а из-за того, что видел во взмахе рук, взгляде, обращенном на улицу, и что слышал в пропущенном междометии в разговоре, проскользнувшем смехе, в музыке в айподе. Сквозящее одиночество. Гуляющее, как ветер в степи, когда как Юнги мог спрятать своё в любой из комнат и ни одному человеку не было бы до него дела. И даже когда Кюхён в первый раз к нему прикоснулся, он не оттолкнул его и не ушёл.       Пальцы всё ещё касались щеки Юнги, испуганное осознание замерло на чужих губах, но Кюхён так и продолжал щекотать его своим раздельным дыханием: вдох — робкая надежда, выдох — страх.       — За любовь платить придётся дороже, — сказал Юнги, посмотрев в растаявшую зелень за стёклами.       — Разве любовь не бесценна? — усмехнулся Кюхён, спускаясь плавной линией к подбородку.       — Если только на картинах.       Видя, как Юнги целует посторонний, он отвернулся, сосредоточившись на рассечённом паутиной вечернем окне. Боль неприятно пульсировала в солнечном сплетении и ему приходилось напоминать себе снова и снова, что жизнь Юнги до момента их встречи полнилась не только Чжи и Хосоком и что обижаться не стоит. И вообще их встреча изначально являлась ошибкой, так что он не имеет права жаловаться на что-либо.       Отворачиваться приходилось не один раз. Стиснув зубы, сжав пальцы в кулаки, он детально изучал интерьер воссозданных перед ним спален, слушая фоном стоны Юнги, накладывая поверх них воспоминания о других.       С существованием Кюхёна ему волей-неволей пришлось смириться.       Кюхён добросовестно выполнял условия нового договора, взамен негласно требуя своё по праву. Для Юнги это был первый опыт, первые, хоть и неправильные во всех смыслах, отношения, и боялся он в них лишь одного — привязаться сверх позволительного. Но и это оказалось труднее, чем он себе представлял.       Время, которое Юнги мог бы потратить, работая на новом месте, он отдавал Кюхёну, непонимающему, зачем ему работа, если он даёт ему деньги, и призывал вместо этого налечь на учёбу. Юнги часто приходил в квартиру Кюхёна, отданную родителями для подготовки к экзамену, как к себе домой, с одной лишь поправкой, что в собственном доме у него не было всего того, чем располагал Кюхён. Ему дали пароль, позволяя находиться внутри столько, сколько Юнги пожелал бы сам. Он мог оставаться на ночь, и его вещи кое-где начали ненавязчиво появляться, вписываясь в интерьер. Кюхён готовил для него завтраки, подвозил на машине, которую отец, смягчив гнев на милость, вернул избалованному сыну, и не делал ему больно. Если бы не барьер, выстроенный деньгами, возможно, Юнги сорвал бы тормоза и отдался новому чувству. И не редко, просыпаясь среди ночи, мучаясь бессонницей, Юнги всерьёз задумывался — а почему бы, собственно, и нет? Он ничего не теряет. Но будь Кюхён действительно ему близок, никакие деньги не помешали бы ему влюбиться в него, пусть эта влюблённость и была бы безответной. Юнги был голоден до любой ласки.       Инбон ничего не знал о переменах в его жизни.       — Какого хрена? — поприветствовал он Юнги, сидя на ступеньках его дома. Сигарета меж пальцев, дымок вьется у лица. — Почему тебя нигде не найти? Ты у нас важной птицей заделался, что ли?       — А ты успел соскучиться? — хмыкнул Юнги, остановившись в метре от него.       Инбон посмотрел на него исподлобья, стряхнул пепел. Отголосок ссоры ещё витал в морозном воздухе.       — Я тебя предупредить пришёл.       — О чём?       — О ком, — поправил его Инбон. — Случилась небольшая перестановка в сфере контор заема. Старые счета перешли под новое руководство, так что к тебе скоро заглянут новые гости.       — И?       — Не тупи, ладно? Новый ублюдок захочет померяться членами и показать другим, как нужно работать, чтобы у остальных и в мыслях не было присунуть ему свой совет.       Юнги помолчал, обдумывая перестановку партий.       — Спасибо за предупреждение, — ровным тоном произнёс он, и потеснил его к краю, чтобы открыть дверь. Инбон посмотрел на него, запрокинув голову.       — У тебя хоть какой-то доход есть? Тебя же из магазина выперли.       — Да, есть.       — Какой? — не унимался Инбон.       — Тебя это не касается, — холодно посмотрел он на него.       — Ты на меня век дуться будешь?       — А что, мне кофе тебе предложить? Или отсосать, чтобы ты проверил уровень моего мастер-класса?       Инбон был в хорошем расположении духа, поэтому лишь усмехнулся. Он знал, что Юнги не умеет долго злиться, особенно, если попросить прощение, пусть и без должной искренности. Но как бы он не выпытывал у Юнги про источник дохода, тот молчал, как рыба. Расскажи Юнги о том, что ему приходится делать (пусть и с согласия) ради нескольких чеков в месяц, и Инбон, с предвкушением скаля зубы, обернет всё так, что он и в зеркало на себя смотреть толком не сможет. Инбон сделал вид, что ему всё равно и переменил тему, предлагая Юнги, если тот найдёт в своём загруженном графике окно, поработать с ним — привычная схема, то же время суток. Юнги обещал подумать. Обещал для вежливости. Он видел, как расходятся их с Инбоном дороги, и не имел ничего против. Ему было жаль, он грустил по утраченной былой дружбе, но взгляд нового Инбона Юнги не нравился: режущий, настороженный, выискивающий потайные страхи. Он надеялся, что ему удастся с помощью Кюхёна постепенно закрыть все долги и начать жизнь заново в другом месте, забыв давно преподанный урок. Он размяк, как размягчаются люди, найдя безопасное и надёжное укрытие. Приласканный, он не замечал обратных сторон их связи.       Кюхён был занят сменой декораций — теперь он значился студентом, и на Юнги у него времени оставалось мало. Поначалу Кюхён вынужден был прилагать собственные усилия в учёбе, пока не удалось найти достойного кандидата, который делал бы это за него, но и тогда Юнги видел его не чаще, чем пару раз в неделю. Он не был наивным дурачком и не допускал смелых мыслей, однако пустые ночи набрасывали на него плед тягостного уныния, прошитого стежками обиды. Он не имел власти над Кюхёном и высказать ему ничего не мог, ведь между ними всё было по-честному: он продаёт — Кюхён покупает.       Однажды вечером они пересеклись на улице. Юнги брел за провизией в местный магазинчик, а Кюхён направлялся к нему. Они не встречались больше недели, и Кюхён старался загладить вину, оправдываясь завалами на учёбе. Юнги его отговорки не впечатлили, и он хотел пройти мимо, но тот сжал его руку повыше локтя.       — Если я тебе надоел, так и скажи.       — Нет, совсем нет, — прямо посмотрел на него Кюхён с едва заметным оттенком волнения в глазах.       — Тогда перестань меня динамить. Я тебе не собачонка.       — Прости, я не хотел, чтобы всё выглядело так.       Кюхён умел быть убедительным и мог заставить поверить в свою невиновность кого угодно, но не Юнги, умеющего подмечать такие мелочи, как чужой запах, подозрительные ночные смс, высвечивающиеся на экране, забытые вещи "однокурсников" в машине и мелькающее пренебрежение в голосе. Юнги ответил отказом, Кюхён стал умолять. Юнги ничем не выдал своего удивления, но и щадить не стал. Ему было обидно, и он хотел подходящего для него наказания.       — Поцелуй меня.       — Что? — глаза Кюхёна округлились. Юнги попал в самую цель. Он до трясучки боялся выставлять свои "наклонности" на всеобщее обозрение. Дело было не столько в репутации семьи, а в гневе отца, который отнял бы его законное место у кормушки.       — Ты слышал.       — Юнги, ты знаешь, что я не могу. Не здесь, — нервно огляделся он по сторонам.       — Тогда всего хорошего, — и Юнги пошёл прочь.       Поразмыслив несколько секунд, Кюхён, перебарывая страх и выпрашивая милостыню у Вселенной, догнал его, развернул за плечи к себе и выполнил требование. Мир был налажен. А в нескольких метрах от них стоял свидетель.       После этого жизнь Юнги под воздействием невидимых сил начала меняться, показывая углы и заросшие повороты. Как Инбон и предупреждал, к нему пришли гости. Донгон не стал церемониться и перешёл непосредственно к делу, устанавливая новые сроки и проценты. Обратиться в суд в поисках справедливости не имело смысла, и Юнги это понимал. Проклиная мысленно отца, ему не оставалось ничего другого, кроме как принять новые условия и пообещать исправно платить: счет превышал изначально взятую сумму, а за каждый просроченный день устанавливалась необоснованно высокая пеня. К тому времени налаженные было отношения с Кюхёном необъяснимым образом сошли на неизбежное "нет" и вместе с ними пересох и стабильный финансовый ручеек, что заставляло Юнги обкусывать себе дрожащие пальцы. Школу пришлось бросить, заменив её подработками. Уставший, еле волоча вечерами до кровати ноги, он думал о том, сколько ещё придётся всё это терпеть и так уж необходимо терпеть это "всё".       Мысли привели его к Инбону. Единственный друг протянул ему руку помощи, и Юнги погрузился в новый риск. За их продолжительное молчание у Инбона появилось много знакомых. Он выглядел старше своих лет, что не мешало другим проявлять к нему уважение, особенно после разборок. Юнги смог получить работу в клубе официантом, возненавидев её с первой же смены. Помещение не ограничивалось танцевальной зоной и зоной второго этажа с мягкими диванчиками, оно так же соединялось с коридором VIP-комнат, где люди устраивали собственные вечеринки или искали замену лав-отелям. Просто, удобно и не надо тратиться на такси, опасаясь, что жертва может протрезветь или передумать.       Главный менеджер — моложавый мужчина с короткой стрижкой — знал, что он несовершеннолетний, но оказал Инбону услугу, прибавив ему в книге сотрудников несколько лет. Это не означало, что ему полагались поблажки, напротив, Юнги казалось, что менеджер ищет повод, чтобы уволить его и сбросить вынужденное бремя, но Юнги был упорнее, намереваясь получить зарплату за адовый и более-менее честный труд. Если ты обслуга — готовься к тому, что твоя личность стирается в глазах других. Даже если ты ставишь поднос перед бывшим любовником.       Кюхён был в окружении сокурсников: почитаемый и уважаемый. Его шутки вылавливали из общего шума, ему подливали алкоголь, вторили его смеху, пока одна такая шутка не застряла у него в горле, когда он увидел подошедшего к их столику Юнги. Форменная одежда, золотистые буквы на бейдже, вышколенная учтивость. Юнги невозмутимо принял заказ и услышал за спиной издевательские смешки в свой адрес. Скрипя зубами, вытянув на свет образ чека, ждущего его в конце месяца, он ставил перед ними коктейли, терпя колкие замечания и взгляды. Не в первый и не в последний раз. Его шлепали по заду так же, как и коллег-девушек, но слушая, как Кюхён поддерживает общий настрой, ему становилось нестерпимо тошно. Гнев клокотал в груди, жег руки, он уже видел, как выливает из бокалов разноцветное дерьмо на голову каждому ублюдку, но вряд ли он найдёт второе подобное место с хорошими чаевыми, не попадающими под вездесущий взор менеджера. Он выбрал действовать иначе.       Когда он зашёл в уборную и щелкнул дверным замком, Кюхён как раз мыл руки, глядя в зеркало. Юнги ждал, скрестив на груди руки, когда он его заметит. За стенами ухали басы безвкусной музыки. Кюхён задержал на нём взгляд, опустил его на руки.       — Привет, — неловко пробормотал Кюхён. Не услышав ответное приветствие, он прочистил горло и, выдергивая бумажные полотенца, спотыкался о слова: — Извини моих друзей. Они бывают теми ещё придурками. Без дури они вполне нормальные ребята.       — Ты смеялся, — пауза. — Вместе с ними.       — Прости, — Кюхён держал в ладонях скомканный бумажный шар. — Я...       — Ты, блять, смеялся, — сплюнул он злость ему под ноги. Кюхён вскинул на него взгляд — испуганный, виноватый — и постарался умилостивить его, но Юнги не желал ничего слышать. Смех сказал ему достаточно. Он подошёл к нему и толкнул в плечо. Бумажный ком упал на пол. — Ты, сука, смеялся. Почему же сейчас не смеёшься? Давай, смейся!       — Юнги...       — Что? — он приблизился вплотную к Кюхёну. Юнги подрос с их прошлой встречи, сейчас разница в росте почти стерлась. Он грубо толкнул его, и Кюхён столкнулся со стеной. — Без дружков никак? Мне их позвать? Давай, я могу. Это же входит в мои обязанности. Только теперь посмеёмся вместе, — Кюхён молча сносил его выходку. Он силился спрятать глаза, уйти от его гнева, но стоило ему отвернуться, как Юнги, сжав ему пальцами нижнюю челюсть, повернул его к себе. — Ну, чего замолчал? Думаешь, я блефую? Как насчёт рассказать им шутку, в которой их неповторимая душа компании ебёт малолетку? А?       — Юнги, пожалуйста, хватит.       — Хватит? — вздернул он в притворном удивлении брови. — Полагаешь, они не оценят? Тогда как насчёт той, в которой ты поскуливаешь, когда тебе отсасывают? Или, может, рассказать о том, как тебя заводит трахаться перед зеркалом? — он взял его за грудки и приблизил к себе. Рубашка пошла складками, натянулась на спине. Кюхён сглотнул. Кто-то заполошно начал дёргать ручку двери. Губы Кюхёна впитывали угрожающий шёпот Юнги. — Такой, как ты, не смеет даже зубы в мою сторону скалить. Что скажут твои купленные друзья, узнав, что ты — сраный пидор? Пидор, вынужденный покупать любовь? Ну как? Проверим дружбу на прочность? Может, засосешь меня, как обычно делал это в лифте? Они будут в восторге.       — Прекрати! — повысил Кюхён на него голос.       — Прежде чем высмеивать кого-то, подумай о последствиях. Поверь, их я тебе точно обеспечу, — ледяной тон Юнги обдал жаром лицо Кюхёна.       Он отпустил его и вышел вон, открыв врата рая для страждущего за ними. Кюхён проводил его застывшим взглядом и долго не выходил из уборной. Юнги поменялся с другим официантом столиком, предоставив Кюхёну выискивать его по залу в испорченном подавленном настроении.       Закончив смену, Юнги вышел через служебную дверь в тихую прохладную ночь. Ему не хватало тишины. Выдохнув, облачко дыхания подхватил ветер. Очередная зима на подходе. В тени в нескольких метрах стояла фигура. Она отлепилась от стены и двинулась к нему. Юнги, прищурившись, узнал Кюхёна. Закутанный в шарф, облаченный в пальто, он остановился перед ним.       — Давай поговорим, — начал он. — Мне жаль. Правда, жаль. Прости.       — Я не нуждаюсь в твоих деньгах, если ты опять за старое, — Юнги хотел уйти, но Кюхён остановил его. В свете фонарей классовые различия между ними так и кричали о себе.       — Пожалуйста, давай поговорим.       — О чем?       — Я не просто так взял и прекратил с тобой отношения.       — А, значит, это всё-таки были отношения?       — Юнги, я...       Закончить он не успел. К ним подошёл Инбон — руки спрятаны в карманах куртки, толстые подошвы ботинок предупреждающе шаркают по асфальту.       — Проблемы? — обратился он к Юнги. Кюхён умолк, отпустил его рукав и сделал шаг назад.       Юнги ответил Инбону, смотря на онемевшего неподвижного Кюхёна:       — Нет, всё в порядке. Пойдём.       После того, как Юнги вышвырнули из юдоли обласканных удачей любимчиков жизни, дружба с Инбоном — чего Юнги не ожидал — стала крепче. Они бывало разделяли, как и прежде на двоих еду, деньги, одежду и нередко Юнги оставлял двери для него открытыми. Он признал правоту Инбона: в его положении выбирать не приходится, но идти по этой дороге он был не намерен, как бы худо ему не придётся в будущем.       То, что многие вещи от него не зависят, Юнги понял в скором времени. Не понял он лишь одного — почему он? И за что?       Это случилось через неделю после визита Кюхёна. Юнги ходил дерганный и на любую, отпущенную Инбоном реплику, отвечал встречной колкостью и раздражением, что приводило, в конечном итоге, к ссорам. Инбон порой внимательно смотрел на Юнги и молча отпивал из стакана пиво. Мысли отражались недобрым блеском в его глазах. Спросив Юнги о причине его "говенного настроения", не забыв при этом уточнить, мол, случайно не "из-за смазливого пидора его так корежит?", Инбон лишь сжал кулак от небрежного "не твоё дело". Инбон часто заходил в клуб Юнги. Один или с кем-то, он всегда выбирал угол на верхнем этаже, где можно было укрыться от любопытных глаз и ушей. Он обрабатывал нужного ему человека, а порой ждал окончания его смены. В тот раз это был тип, занимающий должность в банке. Намечающаяся лысина у лба — полоска волос, как морской отлив, отходила всё дальше и дальше, заплывшие жирком мышцы и цепкий взгляд, который, однако, размягчался и сально проходился вдоль спины Юнги. Инбон получил возможность убрать одним выстрелом двух зайцев, проследив путь взгляда своего знакомого до конечной цели.       Пока ничего не подозревающий Юнги подготавливал забронированную VIP-комнату, он смотрел, как перед её дверью человек, ощерившись, отдаёт Инбону белый конверт.       — Скажи главному сделать музыку по громче, — с узкогубой ухмылочкой хлопнул он его по плечу.       — Только без извращений, — с каменным лицом предупредил Инбон, — или самолично разорву тебе зад.       Он пытался докричаться до него, предупредить, но дно бокалов звенело, соприкасаясь со стеклянным столиком, а Юнги был в своих мыслях. Снаружи музыка ритмом пробивала стены. Инбон шёл по коридору. А дверная ручка поддалась чужой воле. Его ладони проходили сквозь плечи Юнги, пальцы не могли коснуться рук, пока другие руки не сделали это за него. Юнги обернулся.       Он сопротивлялся. Он кричал. Толстые пальцы вцепились ему в волосы, царапая ногтями кожу головы, и вжали его лицо в подушку с эмблемой заведения. Штаны стянули, руку вывернули до хруста в плече и взяли то, за что отдали деньги. Боль продиралась к горлу, оголяя себя рёвом, которое испускал Юнги. Его шея и лицо побагровели, слезы набухали и срывались, пока взгляд был устремлен в одну точку. Отчаяние, ярость и страх. Его никто не спасёт.       Он зажмурил глаза и просил прекратить, убрать его отсюда, сменить одну картинку на другую, но крик не унимался, прокалывал доносящуюся музыку, сверкающие стенки пустых бокалов и его, стоящего напротив. Он почувствовал себя бабочкой, чьи крылья пришпилили иглой к стене. Не вырваться, не улететь.       "Прости. Прости. Прости меня," — шептал он, дрожа внутри. В нём всё переворачивалось, вывертом искажало мысли. Дверь хлопнула и на них обрушилась тишина.       Юнги неподвижно лежал, закрыв глаза. Пошевелиться — значило бы признать реальность во всей своей омерзительности. Через четверть часа его рука дрогнула, пошла цепная реакция, и Юнги кое-как принял сидячее положение, пытаясь натянуть на себя штаны. Его пальцы одеревенели, как и всё тело. Оно его не слушалось, не признавало. Оно было чужим. Это была не его боль, не его плечо, подогревающееся огнём изнутри, острая пульсация между ног принадлежала кому-то другому, как и тошнотворная влажная сырость, впитывающаяся тканью одежды. Юнги вышел в коридор, упёрся в его стену рукой, сражаясь с пустотой внутри себя. Он никак не мог попасть в контуры своего тела, его приподнимало над полом, в то время, как груз из костей и мышц тянулся в противоположный конец оси. Шаркающей походкой, слушая белый шум в голове, он дошёл до помещения персонала и взял свои вещи. Рюкзак был непосильным, он держал его рукой за лямку, и тот почти касался пола.       Инбон перегородил ему путь, что-то спрашивая, протягивая руку к рюкзаку, но Юнги отпихнул его. Его воспаленные солью глаза смотрели сквозь предметы и людей. Он нуждался в укрытии, месте, где его никто не тронет и не найдёт.       — Юнги, стой! Куда ты? — он вцепился ему в пылающий очаг боли.       — Отъебись!! — заорал Юнги хриплым голосом и заставил себя ускорить шаг.       Он отдал последние деньги таксисту и ввалился из последних сил в дом. Тьма отражалась в блеске столовых приборов, в зеркале у вешалки, светилась лунным карликом в лампочках и послушно отступила перед безжизненным светом из ванны. Захваченный дрожью, Юнги срывал с себя одежду и не глядя бросал в углы. Из настенного душа нитями спускалась вода и собиралась в водостоке в полу. Повернув смеситель, о грудь разбился пар, затопив комнату. Прерывистое шумное дыхание сокращалось всхлипами. Юнги потянулся до губки и начал яростно тереть кожу на поврежденном плече, но этого оказалось недостаточно. Кожа покраснела, но до сих пор была не его. Он взял пемзу для ног и, не щадя себя, растирал ею бессвязно выбранные участки тела: предплечья, грудь, шею. Кое-где, на вспаханных продольных линиях, проклевывались гранатовые зерна, но его было не остановить. В его ушах всё ещё играла музыка, всё ещё жило натужное пыхтение той свиньи, он всё ещё чувствовал его в себе. Осев на пол, прижавшись боком к тёплой мокрой стене, он растер до крови бедро, пока не понял, что это не имеет никакого смысла. Орудие выпало из рук. Он заплакал. Прижав колени к груди, царапая лодыжки, он смотрел на ручейки воды, огибающие ступни ног, и умывался собственными. Его никто не слышал, кроме стоявшей у порога тьмы.       Он приложил ладонь к его сотрясающейся спине. Позвонки зубьями горных вершин пытались вспороть тонкое препятствие на пути к свободе. Лопатки, как два несформировавшихся крылышка, вздрагивали на выдохе. Ему было бесконечно жаль его, и жалость смешивалась с нестерпимым бессилием что-либо изменить, исправить хотя бы один момент его жизни, переломный момент, когда всё пошло не так. Ему хотелось изодрать себя в клочья за то, что он сделал и теперь не мог ему помочь. Он хотел разделить с ним плач, забрать боль, утешить. С каждым новым днём его вина перед ним росла, свисала с шеи невыносимым грузом и душила. Совсем чуть-чуть и он почувствует силу земного притяжения.       Подработку в клубе Юнги бросил, не потрудившись даже зайти и уведомить начальство о своём уходе. Он просто прекратил приходить, сказав Инбону забрать за него деньги. Тот согласился, не задавая лишних вопросов. Инбон стал тише и сдержаннее в общении с ним. В другой ситуации Юнги бы удивился такой перемене, но сейчас ему было плевать, разорвись даже ракета у него под носом, он бы и бровью не повёл. Он лежал в своей комнате, отказываясь открывать глаза. Инбон приходил, уговаривал его поесть и аккуратно прикрывал за собой дверь. В какой-то момент Юнги усмехнулся этой схожести со своей матерью, но спорить с собой не стал. По крайней мере, в отличие от неё, у него была веская причина раствориться в затхлом воздухе комнаты.       Инстинкт самосохранения в конце концов взял свое и, взбунтовавшись, столкнул его с кровати. Голод потянул его к холодильнику, требуя утробным завыванием ложку хлопьев, а жажда вынудила опрокинуть на ссохшийся язык и на язвы на губах стакан воды. Взглянув на календарь, ему, не без сожалений и стыда, пришлось занять у Инбона в долг, обещая в скором будущем отработать. А работать ему хотелось все меньше, особенно, когда перед ним проходили люди других сословий. Он провожал их исполненным глубокой зависти взглядом, и ему было плевать, что у них тоже есть проблемы, что они также не спят по ночам и мучаются. Ему казалось это не более чем притворством. У тебя есть деньги, значит ты в состоянии решить любую проблему, за исключением смерти. Он пристрастился к сигаретам, признавшись им в непреложной любви. Пока они лежали в его кармане, он накапливал злость, сцеживая её каплей за каплей к вечеру, чтобы претворить созревший к взрыву гнев в сизый дым. Он держался до момента, когда терпение достигло своего предела и скопившийся яд не полил из него рекой.       Кюхён не терял надежды вернуть Юнги, только выбрал не подходящий для этого день и время. Он ждал его, придерживая над собой зонтик, недалеко от дома со спящими окнами. С неба летел тяжёлый снег вместе с дождём. Юнги возвращался с конторы Инбона, перебрав соджу, которое щедро подливал им новый начальник, передавая опыт, как нужно правильно пить. Алкоголь был катализатором, а Кюхён был тем, кто запустил реакцию. Он сделал Юнги шаг навстречу, тот остановился, промокая под небом. Меньше всего Юнги хотелось говорить, обсуждать, прощать и возвращать. Он нежил мысль о кровати, о тепле одеяла, о том, что можно забыться сном на семь часов и больше и проспать кусок жизни, а не встречать прошлое на пороге.       Классическое вступление, Юнги терпит, задерживая вдох. Терпит манеру виновато шарить по его лицу в поисках прощения. И снова — деньги, деньги, деньги. От их упоминания его зубы сводит оскоминой, мышцы — судорогой. Есть ли в мире хоть что-то, способное этим толстосумам плюнуть в лицо?       — Свали, — перечеркивает он его попытки наладить связь и нетвёрдой походкой идёт к дому.       — Я люблю тебя! — выкрикивает ему в спину Кюхён.       Юнги замер, прислушиваясь к тому, как в голове срываются последние клапаны самоконтроля. Он резко повернулся к нему, пронзил его взглядом и, сократив дистанцию, со всех сил принялся толкать его руками в грудь на каждом слове:       — Заткнись, блядь! Заткнись!       — Юнги...       Он не даёт ему сказать, срываясь на крик:       — Какая к черту любовь? Ты обдолбался?!       — Я люблю тебя, — не сводя глаз с разгневанного лица Юнги, повторяет он.       — Это не любовь, — снизив громкость, процедил сквозь зубы Юнги. — Ты не знаешь, что это такое. Ты её, блядь, покупаешь, используешь и выбрасываешь! Ты не умеешь любить, потому что ты сраный трус, который боится всего на свете, если при нем нет мешочка с золотом. Жалкий таракан, думающий, что его кто-то искренне станет любить без монеты в зубах. — Юнги наслаждался тем, что видел в чужом взгляде. Он разбивал его словами, крушил, ломал и хотел увидеть ещё больше. Не одному же ему страдать. Он тоже может быть ядом. Кюхён, приоткрыв рот, загнанный в угол, молчал. — Кем ты себя возомнил? Думаешь, ты невъебенно крут? Ни хрена. Ты так боишься проебаться, боишься быть самим собой, что вся твоя жизнь — всего лишь дерьмо в красивой обертке. Меня от тебя тошнит. Ты никому не нужен. Ты своей семье не нужен. Ты мне не нужен! Если бы не твои деньги, я бы даже не посмотрел в твою сторону! Так что иди нахуй и оставь меня в покое!       Он оставил его стоять под фонарём. Онемевшего, собирающего себя по частям. Зонтик перевернулся, собирая в чашу снег.       Юнги отрезал себя от мира, прислонившись затылком к барьеру. Пальцы сжаты в кулаки, морщинка меж бровей выдаёт сожаление, но непреклонность, сжатая губами, не разрешает ему выйти и исправить ошибку, дать противоядие. Он снимает обувь и проходит вглубь дома, повторяя про себя, что так Кюхёну и надо, что он сам во всём виноват, а не он.       Кюхёна он больше не увидел. Только однажды.       Юнги отстукивает нервный ритм пяткой в машине. В салоне тихо. Инбон сосредоточен на дороге и не обращает внимание на покусывающего заусенцы Юнги. За окнами ночь. Мелькают массивы зданий, теряя свою внушительность с каждым кварталом, редкие прохожие и неизменные фонарные столбы. Юнги смотрит на возвращающихся в такой час старшеклассников. Он должен бы разделять их нелегкую участь, уничтожая зрение над учебниками, но вместо этого он едет в чужой дом, чтобы разворотить имущество и наложить тем самым печать своего присутствия. Они лишь выполняли то, что им велели. Начальник, приятный с виду мужчина, совмещающий черты весёлого строгого папаши семейства, ограничивался приказами, а не посвящением в свои планы. Инбона это бесило, а Юнги плыл по течению. Вчера они избавились от машины, сегодня им предстояло найти какой-то пакет, продираясь через лабиринт спален и тайных мест, где могла быть спрятана их цель. Юнги всегда начинал нервничать, если им нужно было проникнуть в чье-то жилище, и даже заверение о том, что камеры на улицах в нужных местах отключены, никак не усыпляло мечущийся на цепи страх.       Пол под ботинками поскрипывал, будто оповещая дом о нежеланных гостях. Свет с крыльца проникал через расщелину штор, лениво показывая им обстановку. Инбон искал кабинет, а Юнги проверял на всякий случай точно ли дом пуст, как показывает им, или его паранойя права и кто-то впрямь буравит взглядом его спину. Он оборачивался на любой звук и внутри него мышцы словно опадали от облегчения, когда он понимал, что источником шума был он сам. Войдя в гостиную, он направил луч карманного фонарика на стену и чуть не умер от сердечного приступа, увидев на полке шерстяной клубок, который, зевнув, уставился на него любопытными зелёными глазами. Животное дало себя погладить и снова удалилось в сон. До него доносилось эхо шелеста бумаги и сопротивление шарниров ящичков, удерживающие на своём дне тайны хозяев. Кто был бесстрашным, так это Инбон, лихо раскурочивая налаженный порядок вещей. Юнги проводил спицей света по комнате, не нарочно задерживая любопытство на милых вещицах, вазах, книгах, фотографиях. Люди на них улыбались, не ведая, что сейчас они оскверняют их жилище. Заметят ли они сразу или спохватятся через несколько дней? Инбон что-то опрокинул, ответив на его вопрос. Юнги раздражённо прикрыл глаза и двинулся дальше, расслабленный, ощущая себя в некотором смысле временным хозяином. Он бы не отказался жить в таком доме. Предаваясь своим мечтам и досаде за их неосуществимость, Юнги не услышал характерный скрип с лестницы.       — Отец? — раздался голос, ещё определяющийся с удобной тональностью в его возрасте. — Отец, это ты?       Юнги застыл в арочном проёме гостиной. Он не мог пошевелиться от страха, сковавший льдом ему ноги вместе с голосом. Мальчишка видел его. Он обращался к нему, принимая его за отца. Мысли роились в его голове, обращаясь в крик — "Уходи! Пожалуйста, уходи!" Незнакомец спустился на последнюю ступеньку. Между ними было несколько метров. Поразившись идиотизму парня, Юнги быстро нашёл этому причину — в скудном освещении, лившемуся из второго этажа, он увидел очки с толстенными линзами на переносице, но даже имея проблему со зрением, тот сам уже догадался — по гробовому молчанию, — что что-то происходит.       — Кто вы? — тихо произнёс мальчишка, неуверенно делая шаг в сторону прихожей.       "Ну что за тупица," — прошептал под нос Юнги. И тут зажегся свет. Чужая рука нащупала выключатель и его раскрыли. Щуплый, ниже его, с узкими плечами и тонкой шеей, что было удивительно, как вообще на ней держится голова, он уставился на него, открыв рот. Их взгляды скрестились. Юнги увидел дрожащий страх, безуспешно натягивающий на себя доспехи храбрости. Кто-то мог его бояться, надо же. Но радости от этого Юнги не испытывал. Юнги медленно поднял руку и махнул в сторону лестницы, но тот посмотрел в сторону кабинета, где был Инбон и снова на Юнги.       — Уходи, — негромко сказал Юнги. Мальчик вздрогнул от его голоса. Короткие пальцы потянулись обратно к белому квадрату, но Инбон заметил свет раньше.       У него было несколько секунд, чтобы добраться до двери своей спальни и спрятаться под кроватью. Юнги бы сказал, что не заметил выключатель, что случайно его задел, и потом согласился бы со всеми высказываниями Инбона о том, что он невероятный дебил. Он уже развертывал перед собой ложь, чтобы читать строго по тексту, но несколько секунд — это одновременно невообразимо много и мало, и часто жизнь несправедливо определяется именно за несколько секунд. Не годы определяют будущее, кладут конец сомнениям или вносят недостающее фрагменты в характер, нет. Этим занимаются ломкие секунды.       Инбон переступил порог кабинета. Первым он увидел Юнги, а после — неудачное стечение обстоятельств, которое решили оставить дома. Мальчик, он, скорее всего, только готовился поступать в старшую школу, вжался в стену, загнано ища спасение у Юнги — кто предложил помощь, тот не станет причинять вред.       — Что за херня, Юнги? — он потянулся рукой за спину. За поясом джинс был спрятан нож.       — Инбон, — Юнги предупредительно выставил ладонь. — Не надо.       — Я ничего не скажу, — заикаясь, пролепетал школьник. — Я ничего не видел. Я...       — Заткни пасть, — прорычал Инбон. Затем Юнги: — Он видел наши лица.       — Он ничего не скажет. Так ведь? — мальчик активно закивал. — Оставь его.       — Ты, что, отупел, пока меня не было? Нам конец, если он вякнет.       Юнги не успел возразить. Ему пришлось сдерживать Инбона, в руке которого обнажилось лезвие ножа. Юнги понимал, что он помеха разве что ветру, но он честно пытался остановить его. Мальчик в заторможенном от ужаса мышлении просчитывал, куда лучше всего броситься — обратно в комнату, где его вытащат быстрее, чем он успеет залезть в одно из убежищ или на улицу, где есть шанс наткнуться на кого-то из людей. Тело подалось к двери, где мигал красным огонёк сигнализации. Инбон отшвырнул Юнги, как котёнка, и в два шага догнал мальчика. Схватив его за волосы, он чиркнул лезвием по его тонкой шее. Красные искры разлетелись по стенам, по стеклу фамильных портретов, дождём рассыпались по заснувшим в вазах цветам, прожгли пол, а в следующий миг открытый в расщелине огонь поглотил мальчика.       Юнги вздрогнул, услышав хлюпающий звук крови и следил за всем, как в замедленной съёмке. В своём сознании он успел удержать Инбона, выбить из руки нож, и применить захват, пока входные двери закрывались с обратной стороны, но он стоял на одном месте и не мог шелохнуть даже пальцем. Тело гулко упало. Избавившись от угрозы, Инбон поспешно прошёл мимо Юнги, вытирая кровь об одежду, в кабинет, чтобы найти то, зачем они пришли.       — Что ты... — в комнате разносился неимоверный грохот, но по сравнению с хрипами мальчика он был асбестовой тишиной. — Зачем ты...       На ватных ногах, вступая в пределы чужого существования, Юнги подошёл и опустился на колени рядом с ним. Трясущимися руками он попытался прикрыть рану, надеялся остановить кровь, но та стремительно вытекала из тюрьмы, будто всегда только этого и ждала. Мальчик беспомощно хрипел, хватая его за запястья, как утопающий. Из испуганных глаз лились слезы. Губы беззвучно шевелились, взгляд о чем-то просил. Он давился кровью, булькающей у него внутри, пока рана на горле, как второй рот, говорила за него.       — Сейчас. Сейчас. Я... — Юнги не знал, что делать. Если отпустить рану и потянуться к настенному телефону, то мальчик истечет кровью, а если оставить всё как есть, то он умрёт. Паника выбивала из него воздух. С дрожью, он рваным голосом принялся его успокаивать: — Всё будет хорошо. Не бойся. Сейчас я вызову скорую. Только потерпи, — он закричал в сторону затихшего шума: — Инбон! ИНБОН!       Инбон вышел, сворачивая синий пакет и пряча его во внутренний в карман куртки.       — Что ты, блядь, делаешь?       — Вызови скорую! Прошу! Он же умрёт! — воззвал он к нему.       — Я для этого его и прирезал, — спокойно отозвался Инбон. — Оставь его, он уже труп.       — Нет... Нет, пожалуйста, — в ужасе переводил он взгляд с мальчика на Инбона. Тот действительно начал затихать, ослабив хватку на его руках. — Боже... Инбон! Да не будь ты сволочью!       Но его устали слушать. Инбон взял его за шиворот и рывком поднял на ноги, отняв от тела.       — Мы закончили, — и он потащил его к выходу.       — Нет! Стой! Подожди! — Юнги смотрел, как его провожают затухающим взглядом, и в нём самом поднималось нечто до того невыносимо горячее, что оно раскалило ему глаза.       Он отталкивал его, намеревался вернуться в дом, но удар в лицо его дезориентировал. Машина тронулась, и они отдалялись перекрёсток за перекрестком. Юнги колотило от ужаса. Пальцы, липкие от крови, шарили по одежде, оставляя следы. Он что-то бормотал, просил вернуться и в какой-то момент потянулся за телефоном, но его вырвали из его дрожащих рук и бросили через плечо на пол. Инбон заорал на него, приказывая выключить размазню, но Юнги вдруг почувствовал приступ тошноты. Прикрывая рот, вдыхая металлический сладковатый запах, его ещё больше замутило. Он сказал Инбону остановиться. Дверь на ходу уже открывалась и Инбону ничего не оставалось, как затормозить у ближайшего тёмного проулка, созданного двумя домами. Юнги выпал из машины и, сбиваясь с чёткой прямой, подбежал к стене дома. Согнувшись, он вырвал и ещё несколько минут давился в сухих спазмах тошноты. Глаза застилал мальчишка. Сколько ему? Почему он остался дома? Зачем он спустился? Зачем его нужно было убивать? Юнги, содрогнувшись, сложился по полам и снова попытался исторгнуть из себя тень ужина.       — Ты закончил? — за собой он и не услышал, как подошёл Инбон. Обтерев рот рукавом куртки, он с ненавистью уставился на него. Инбон не дал его прожигающему взгляду добраться до своей совести. — Так было нужно. Первое правило: есть свидетель — убери его.       — Уёбок, — Юнги сплюнул ему на ботинок. — Нахуй тебя и твои правила! Ты человека убил! Откуда ты знаешь, может он ничего бы и не рассказал! Мы воры, а не убийцы!       — Прекрати истерить. За решетку угодить решил? Вперёд. Но без меня.       — Я расскажу полиции. Сознаюсь. Скажу, что...       Инбон сомкнул пальцы на его шее и прижал к стене. Юнги захрипел и вцепился в руку. Тело задергалось, но безрезультатно. Инбон, понизив голос, расставлял в его разнесенном ужасом сознании по местам очевидные вещи:       — Ты никуда не пойдёшь и никому ничего не расскажешь, — взгляд был подобно скальпелю. — Хочешь ты того или нет, но теперь мы повязаны одной веревочкой, и я не позволю тебе утащить меня на дно. Если ты хоть кому-то вякнешь, хоть одной живой душе, я превращу твою жизнь в ад.       — Мне плевать! Пусти! — он трепыхался в его хватке, но Инбон, стиснув сильнее его горло, заставил Юнги вслушиваться в каждое свое слово.       — Если ты посмеешь открыть свой рот или решишь меня кинуть, бросив нашу с тобой работу, я сделаю всё возможное, чтобы мир увидел, какой Мин Юнги на самом деле грязный лицемерный ублюдок, — он склонил голову чуть набок, сделав притворно-изумленное лицо. — Что скажут твои одноклассники и друзья, увидев, что скромный и застенчивый Юнги — это чистой воды надувательство? Им сразу захочется вымыть руки.       — О чем ты, блять, говоришь?! — сдавленно прохрипел Юнги.       Инбон окинул любопытным взглядом его лицо, будто только сейчас по-настоящему увидел.       — Тебе ведь понравилось тогда. Правда же?       Юнги замер. Осознание хлынуло в него, и он смотрел на него так, словно Инбон всадил ему в грудь нож. Хотя он предпочел бы его, чем подлое скользкое предательство.       — Ты...       — Строишь из себя святошу, а сам готов за деньги лечь под кого угодно.       Юнги стал яростно вырываться, но сил ему, увы, не доставало. Злые слёзы брызнули из глаз.       — Сука! Отпусти меня сейчас же! — Инбон отлепил его от стены, как куклу и снова с ней столкнул, выбив из лёгких Юнги запас воздуха.       — Я предупреждаю один раз. Не забывай об этом.       Пальцы разжались, он рухнул на землю. Инбон повернулся, чтобы уйти, но вопрос Юнги, у которого вся жизнь пролетала перед глазами, задержал его.       — За что?       — Ты забыл своё место, — немного помолчав, ответил Инбон, стоя к нему спиной.       Мотор машины давно затих. На улице, кроме него, никого не было. Он продолжал сидеть, подпирая спиной кирпичную кладку и вытянув ноги. Взгляд был направлен в никуда. В ночном воздухе разливался запах весны. Через несколько часов наступит утро, люди по одиночке высыплются на улицы, образуя толпы, автобусы начнут первый бесконечный круг, а мальчик всё ещё будет лежать на полу. Его обнаружат к обеду: служанка будет первой, а после череды незнакомых лиц очередь подойдёт и к родителям. Он смотрел на свои руки, пытаясь представить, что они почувствуют, что чувствует он сам. И что ему делать? С усилием встав на ноги, он вышел из укрытия и побрел к дому тяжёлой походкой. Ноги автоматически выполняли команды, мышцы думали за него, потому что он растратил разом все знания о мире. Обломок луны навис над ним. Юнги остановился, посмотрел вверх. Лицо ничего не выражало и в то же время в нём было слишком много всего. Он смотрел и смотрел на неё, надеясь, что она превратит его в призрак, но она была сама не более чем призрак в своём равнодушии. Он вдруг ощутил всю полноту своего одиночества, и до того ярко и остро, что никакими слезами его нельзя было выразить, — ни криком, ни молчанием, ничем.       — Место, — задумчиво сказал Юнги в пустоту. — А где моё место?       Он стоял рядом, касаясь плечом его плеча. Тишина молчала. Он дотронулся до его руки, но Юнги ничего не почувствовал.       Ему не раз приходила в голову мысль о самоубийстве, и её влияние внутри него расширилось, когда он обратил внимание на подвесной телевизор в дешёвой закусочной. Желудок сжался, руки покрылись холодом, а проглоченный кусок еды застрял комом в горле. На экране мелькнула фотография Кюхёна, следом за ней место происшествия: обломки автомобилей, скорая помощь, жёлтая лента трепыхается на ветру. "Исключенный студент, превысив допустимую дозу алкоголя, стал виновником ДТП" — гласила надпись внизу. Он и ещё трое погибли на месте, остальных отправили в реанимацию. Юнги отложил палочки, расплатился с хозяйкой и вышел.       Он перебарывал себя каждый раз, когда ему предстояло снова идти в контору. Инбон бесновался от его немоты и присутствия больше, чем когда он запирался у себя в доме, срываясь на всех, кто попадался ему под руку. Они не разговаривали. Дружбе пришёл — окончательно и бесповоротно — конец. Юнги представлял себе, садясь к Инбону в машину, как затягивает на его шее удавку, как приставляет к горлу нож или пистолет. Убив его, он бы не почувствовал сожаления, именно по этой причине он предпочитал ездить с ним только в компании ещё одного человека. Он следил за делами со стороны, и не удивился, когда Инбон кинул их начальника и взял дело в свои руки. Получив власть, Инбон сделался ещё хуже, но что-то Юнги подсказывало, что это "ещё хуже" состоит из десятка уровней сложности и мерзости. Юнги был единственным, на кого Инбон не срывался и единственным, кому меньше всех доверял. Юнги было всё равно. Он плелся на работу, возвращался, два раза в месяц вручал чек и погружался на дно. Он курил почти не переставая, не понимая, зачем ему это нужно, он приводил челюсти в движение, перемалывая пищу, устав от этой пытки, он смотрел на гитару в углу, не находя в себе сил выбросить её, он смотрел на лунные узоры на полу и видел в них очертания тела, не находя весомых причин, почему его собственное ещё здесь.       В какой-то момент Юнги подумал, что всё происходящее с ним — заслужено. Он собрал простыни — оказалось не так много — и соединил их узлами. Узлы, а на конце петля. Он надел её, примеряя на себе, словно ожерелье. Затянув потуже, он проверил её прочность и вышел из спальни, где на границе кухни с гостиной под потолком был выступ, деревянная балка так удачно вписывающаяся в его задумку. Он с пугающей решимостью поставил под ней табурет, взобрался на него и протянул ткань через щель между выступом и потолком. Он подергал верёвку, затянул на шее петлю и, выждав три вдоха, раскачал табурет, выбив его из-под ног. В ту же секунду балка с хрустом ссохшегося дерева треснула и Юнги упал, больно ударившись коленом. Дом затих, безмолвие притаилось по углам и ждало всхлипа, крика или слова. Юнги недвижно лежал на полу, сжав пальцами ткань у лица.       Если бы не раздавшийся стук в дверь — как гром среди ясного неба, — возможно, для воплощения его идеи в ход пошли бы более надёжные предметы. Но Юнги ждал, когда стук прекратится, когда стучащему наконец надоест ломиться к нему домой и он оставит его в покое. Однако твёрдая решимость по ту сторону не оставляла ему ни шанса. Юнги, как приговоренный, поднялся, снял с себя петлю, добрел до ручки двери и открыл дверь. На пороге стояла Чжихён — волосы до плеч, расстёгнутый молочный тренч, от неё веело цветочными легкими духами, и она однозначно его переросла. Её рука зависла в воздухе. Они молча уставились друг на друга. Секунда-другая, и Чжихён порывисто протянула к нему руки, заключив его в крепкие объятия.       — Господи... Юнги, — прошептала она, распахнув глаза, и стиснула его сильнее тонкими руками. За его спиной удавом протянулась по полу верёвка, а переломленная надвое балка олицетворяла жизнь Юнги. — Всё будет хорошо. Слышишь? Всё будет хорошо.       В ответ он устало опустил подбородок ей на плечо. Соль заколола в веках, но он не позволил ей рассыпаться.       Она настояла, чтобы он переехал к ней в конце недели, внутренне приготовившись к осаде его упрямства, но у Юнги не было сил спорить, и он с лёгкостью дал согласие. Если это новая перемена в его жизни, то он, так и быть, в какой-то мере подыграет ей и, возможно, поблагодарит.       Он утаил от неё большую часть подробностей своей жизни, отделавшись парочкой шаблонных фраз. Ему было стыдно, и он не хотел навязывать ей свои проблемы. Тогда она взяла его за руку, силясь поймать его взгляд, и сказала, что всегда будет готова его выслушать, в любое время дня и ночи, если он пообещает не делать глупостей. Он так и не поговорил с ней, ограничившись тем, что предупредил её насчёт Инбона. Она смутно догадывалась о проблемах, но боялась сделать хуже, оказывая давление вопросами: Юнги захлопнул бы все тайники и мысли перед ней.       Юнги боялся, что из-за него снова кто-то может пострадать, поэтому поставил Инбона перед фактом, что намерен в скором будущем уйти. Инбон повёл бровью, но спорить не стал. Лишь напомнил ему давешнюю свою угрозу. Инбон порядком устал видеть его, но несмотря на это полностью отпускать его из своих когтей он не планировал.       Месяцы шли друг за другом, неслышно ступая. Жаркое лето скинуло листву, а затем укрыло себя снежным одеялом. Следующей весной Юнги встретил Хосока. Он утратил веру в человека и многого от Хосока не ждал, приготовившись к его отбытию из их облачной гавани. Вот только он плохо знал Хосока. И не знал он о том, что именно Хосок спасёт его от глупости.       Инбон случайно увидел Юнги в компании Хосока и Юсона, когда те возвращались из знакомого ему заведения. С подобной картиной он мириться не стал. Казалось, что Инбон готов забыть о Юнги лишь в том случае, если последний доберётся до последнего слоя жизни и там и останется. Видеть, как Юнги улыбается, видеть, что он в каком-то роде счастлив, — было для Инбона неприемлемым зрелищем. Он выдумал глупый предлог, чтобы вернуть его обратно, пригрозил нарушить обещание, привязывая покрепче к себе. Этого Юнги стерпеть не мог. Ему надоело. Они начали ссориться. Инбон его ударил на глазах своего подчинённого, который впервые видел, чтобы начальник посмел поднять руку на "неприкосновенного Юнги", и велел заняться делом, чтобы не вышло, как в прошлый раз, имея в виду убитого им мальчишку. Юнги промолчал. Молчал он ровно до того момента, пока таксофон не вытеснил собой всё на улице. Женский голос, он назвал дату и время и резко лязгнул трубкой об металлический язычок. А затем, застав дома Хосока, он впервые попросил о помощи.       Пока Юнги сидел в участке и открещивался от подозрений, Хосок и Юсон искали секрет Инбона, спрятанный в доме его матери, о котором в хмелю поведал ему один из людей Инбона. "Уничтожьте из сейфа всё, кроме двух бухгалтерских книг," — сказал им Юнги, зная, что криминальный мир за такую оплошность Инбона по головке не погладит. Всё складывалось удачно: для всех — Инбона и полиции — он был чист и невинен. Юнги не учёл в удачном раскладе одного — любопытство нового друга. Хосок был скор на помощь, ложь легко соскальзывала с его языка, глаза законопослушного гражданина растопили бы сердце любого судьи, но он не упускал случая насолить тем, кто ему не нравился. Кто нёс угрозу его друзьям, его девушке (пускай только и в своем воображении). Поэтому, просматривая сейф Инбона, он кое-что решил забрать, чтобы проверить.       Юнги крепко спал в своей комнате, Чжи была у родственников. Воспользовавшись удачной ситуацией, он разбирал стопку изъятых дисков, изумляясь этой находке из древней цивилизации. Инбон хранил для своей защиты и личных целей то, что могло разрушить жизнь другим. В глазах Хосока смешались шок и отвращение. Ему хватало десяти секунд, чтобы понять, что творится на видео, а затем диск сменялся другим и так до последнего, лежавшего поодаль от всех остальных. Сначала он подумал, что вышла какая-то ошибка — ролик длился почти два часа, но на картинке ничего не происходило. Камера освещала комнату, похожую на те, которые встречаются в караоке-барах, но та была немного больше. Затем — Хосок прищурился — дверь открылась и зашёл парень с подносом в руках и принялся расставлять на столе напитки с посудой. Когда он выпрямился и посмотрел в сторону выхода, Хосок его узнал. Он надеялся, что обознался, что такого не может быть, но при каждом повороте головы, взмахе тощих рук, разум Хосока сверял черты мелькающего образа с оригиналом и безжалостно вынес вердикт. Он посмотрел в сторону комнаты Юнги, перевёл взгляд на экран, где Юнги из прошлого принял поражение, и едва удержался от того, чтобы шарахнуть со всех сил кулаками по столу.       — Сука, — с яростью выплюнул он в экран. Достав диск, он начал разламывать его на части дрожащими от гнева руками. — Вот сука!       Если бы Инбон не сидел за прочным ограждением, он бы лично поместил его в морозильник.       Наутро — и в последующие сотни таких утр — Хосок ничем себя не выдал. Иногда он дольше обычного задерживал взгляд на макушке Юнги, опуская уголки губ и отворачиваясь, потирая от неловкости ладонью шею. Это был не последний раз, когда Юнги не мог отстоять свои физические границы, и Хосок узнавал об этом, когда приходилось звать Джина, но ни до, ни после, они это не обсуждали. Юнги и без того стыдился за творящееся с ним безумие, сражаясь с ненавистью к себе, а обличать это в слова и передавать Хосоку по воздуху было ещё хуже, чем говорить их про себя. Он боялся — беспочвенно и абсурдно, — что Хосок однажды отвернется от него, станет презирать, но дни тянулись и Хосок доказывал обратное.       Он наблюдал за ними. Небьющееся сердце стискивала тоска и печаль. Между ним и троицей стояла ширма времени и пространства. И тем не менее. Ему иногда казалось, будто он никуда и не уходил. Они смеялись, ссорились, а затем мирились. Чжихён настраивала диапазон крика, Хосок приносил на порог пригоршни шуток и смеха, придерживая лёд у подбитого глаза, а Юнги всё чаще гладил струны гитары.       И лишь один раз он вышел на сцену.       Он не узнал тот дождь и вечер. С трудом, но ему пришлось признать, что незнакомец перед ним в одежде не по размеру, пристроившийся меж двух мусорных баков — это он. Юнги должен был вот-вот выйти, пока кошки прятались под днищами и следили за незваным гостем. Дверь открылась, он раскрыл зонт и увидел другого его. Юнги подошёл ближе и смотрел на него, пока он спал, согретый жаром изнутри. Юнги коснулся его запястья, и улица исчезла.       Его перенесло в гостиную над баром.       Он озирается по сторонам, смаргивая удивление — она такая же, какой он её запомнил перед уходом: мебель с отметинами срыва Юнги, горстка посуды, на полке в комнате Чжи стоит урна с Хосоком, а фотографии перемешали и обнажили, сняв стекло. Из окна льётся солнечный поток, отражаясь от уцелевших рамок. Он подходит ближе и замечает незнакомку, которая таковой ему больше не кажется. Взгляд скользит по стене, и он не может отделаться от чувства, что что-то не так. Он упирается им в фото напротив и внутри него образовывается полость, затягивающая в себя его мысли, ему кажется, что его сейчас унесёт к ядру планеты — на снимке с моря его нет. Он бросился в спальную. Никого. Он осмотрел каждый уголок, поднялся на крышу, но Юнги нигде не было. Бар укрыли изнутри: сцена, столы, полки и окна покрылись саваном из покрывал от любопытных глаз и пыли. Страх роился полчищем ос в душе. Где Юнги? Почему он здесь? Какой сейчас день?       Предметы вокруг начали таять под весом других, спешащих занять своё место, и он оказался на мосту. Солнце сровнялось с его верхушкой, целясь в подвижные машины, мирно разъезжающие взад-вперёд. Ветер обматывал своим хвостом начало и конец дороги, распускал его и начинал заново. Яркость тёплого мягкого золота грела и его — хоть это было и невозможно, — а точнее, причиной был восторг, который он ощущал всякий раз, глядя на необъятность горизонта и величие света, стоя над пропастью воды. Он повернул голову и увидел идущего вдоль ограждения человека. Он бы не узнал его, если бы не чехол гитары за спиной. Ринувшись вперёд, он почти было догнал его, почти коснулся плеча, но внезапно перед ним выстроился незримый барьер. Он попытался пройти сквозь него, протянуть руку дальше, но всё было безнадёжно. Он с ужасом начал понимать.       — Юнги! — закричал он.       Юнги с каждым неспешным шагом удалялся прочь, засунув руки в карманы. Его не слышали. Он был и не был одновременно. "Я больше его не увижу," — обреченно подумал он и душу защемило, сплющило бессилием с одной стороны и надеждой — с другой. Отчаяние вытолкнуло наружу его голос:       — Юнги!!!       Он остановился, думая, что ему послышалось. Игра ветра или воображения?       — Юнги! Я здесь! Юнги!! — он звал его, распираемый надеждой и страхом, что Юнги продолжит свой путь.       Он обернулся и ничего не увидел. Однако ему не почудилось — он только что слышал свое имя. Это не могло быть признаком схождения с ума. Или могло?       Его взгляд простирался вдаль, через него, словно он был прозрачной стеной. Он позвал его ещё раз, и ещё раз, и не останавливался, пока Юнги не сделал в его сторону несколько сомневающихся шагов. Он выставил ладони, упёрся ими в барьер, заклиная Юнги подойти ближе, поверить, увидеть его. Юнги решил подчиниться здравому рассудку.       Перед тем, как повернуться и отогнать мысль прочь, солнце изменило угол и проткнуло воздух. Всего на секунду, одну ничтожную секунду он увидел размытую, растворенную в свете фигуру, неясное, проступающее из лучей радостное лицо. Их взгляды пересеклись. Глаза сверкнули золотом и призрак исчез.