Голубая лента

Сяо Чжань за двадцать шесть прожитых лет умудрился совершить не так уж и много идиотских поступков. И вчерашний демарш по праву занимает почетное первое место в списке его ебанутых подвигов, в легкую обходя падение в реку с катера во время экскурсии в выпускном классе и невообразимо прекрасную во всех проявлениях идею подружиться с Чжан Исином. Чжань понимает это сразу, как только утром открывает глаза. Память не щадит, и остается только синхронным движением зарядить себе обеими руками по лицу, чтобы сохранить спокойствие и не начать верещать, подобно девочке-подростку после самого первого и бесконечно неловкого поцелуя, от одного только осознания сотворенного. Но совсем плохо становится в ванной – Чжань смотрит в зеркало и видит отпечаток собственного падения: припухшие, будто обветренные губы, блестящие глаза, полыхающие бордовым щеки. И если до этого чувство стыда вроде бы не имело под собой особенных оснований, и можно было отнекиваться до последнего, что не было ничего, то вот теперь степень долбанутости, как говорится, «налицо». Чжань трогает кончиками пальцев губы и застывает на мгновение, перелистывая в памяти страницы вчерашнего вечера, а потом встряхивает головой, старательно избавляясь от морока чужих губ на собственных губах, и обреченно вздыхает. Ему даже не нужно напрягаться и воскрешать мельчайшие детали – все живо и в красках, будто случилось мгновение назад, рождая цунами в крови – от сердца и к кипящим лавой щекам. – Доказал? Кому и что? – фыркает Чжань на собственное бледное до зелени отражение и получает в ответ хмурый осуждающий взгляд. И стоит только копнуть чуть глубже в образовавшееся внутри месиво из стыда, беспокойства и замешательства, легко отыскать пугающее «мне понравилось» и «хочу еще». А вот это, давайте начистоту, беда. Контрастный душ ненадолго приводит его в себя, но стоит лишь, закрыв глаза, прислониться виском к металлическому поручню в метро, отгораживаясь музыкой в наушниках от гомона голосов, как сомнения возвращаются обратно и накрывают с головой, подобно цунами. Это людям вокруг, и Ибо в том числе, можно твердить до упора, что не такой, но, видимо, глубоко внутри имеется еще одна правда, не замечать которую и дальше с учетом всего произошедшего становится невозможно. И это словно по нелепой случайности оказаться между двумя потерявшими управление и несущимися навстречу друг другу машинами – убеждениями, любовно слепленными, привычными, держаться за которые просто и безопасно, и этим новым «хочу», болезненно острым, совершенно нестерпимым. И когда металл и стекло с натужным стоном сплавляются воедино всего на одно короткое мгновение, а потом разлетаются острыми кусками, оставляя уродливые шрамы-рытвины на графитовом дорожном полотне, Чжаня раздирает противоречиями вместе с ними. И это чудо, наверное, что в битве головы и сердца – не до первой крови даже, до последнего вдоха, в который вмешивается с попеременным успехом тело, нуждающееся в разрядке как минимум, он по-прежнему держится за убеждения. Падает на крутых поворотах, стирая колени в кровь, но упрямо хватается и за уютный дом в родном городе, укутанный оранжевым одеялом из опавших листьев, за эфемерную красавицу жену, за предполагаемых детей и лохматую дурную собаку, за идеальный мир, выстроенный родителями, и который Чжань хотел бы для себя. Тот самый мир, в который Ван Ибо не вписывается, хоть тресни. И иллюзия эта, любовно созданная и трепетно хранимая, разваливается на глазах, словно упавший под ноги и рассыпавшийся мельчайшими фрагментами паззл. Чжань склеивает края клейкой лентой из пустых оправданий и обещаний подумать о случившемся позже. Не получается, конечно, мысли крутятся вокруг одного единственного человека, как поставленная на повтор песня – снова и снова, снова и снова, пока не начинает тошнить. Чжань презирает себя за слабость, ненавидит Систему за выбор и злится на Ван Ибо, что не захотел остаться безликой тенью из снов, вернувшись в его жизнь с таким грохотом и на раз выводя из себя. Он застегивается на все пуговицы до самого горла, не планируя выносить растрепанные мысли на всеобщее обозрение, но в жизни не бывает легко или по справедливости, когда дело касается людей, с которыми бок о бок и разве что под душем не вместе. И если вопросительные взгляды украдкой той же Мэйин или Хайкуаня можно смело игнорировать, то загадочные улыбки и шутки из серии «а кто это у нас тут весь такой хмурый и мрачный, словно тучка?» доктора Лу основательно выводят из себя. Хотя и от него имеется толк, когда во время внеплановой операции, провалившись в очередной раз в яму все еще не переваренных воспоминаний, он не замечает, что зажимает не тот сосуд. Оплеуха в лоб и непривычно злобное «проснись, твою гребаную мать!» приводят в чувства лучше вылитой за шиворот ледяной воды. Чжань вздрагивает, перехватывает инструменты и на этот раз делает все правильно, но сил поднять глаза на главврача до конца операции так и не находит, сверля взглядом разрез, а потом и ювелирно исполненные стежки шва. Уже после, прячась от разбора полетов и наверняка болезненных пинков, которые ему точно отвесят под зад, в ординаторской, уставший Сяо Чжань долгие минуты рассматривает карточку, лежащую на столе. Глупо, конечно, держать ее у себя, пряча под Эверестом из папок от вездесущей Мэйин, и так и не отнести в регистратуру, но это слабость, которую он позорно себе прощает. На ней знакомым до последней завитушки ровным почерком выведено «Ван Ибо», а ниже заветные одиннадцать цифр номера – и нужно-то всего лишь набрать, одну за другой. Чжань обводит каждую кончиком пальца, почти физически ощущая углубления, оставленные на тонкой бумаге стержнем ручки, но шипящий в его голове голос – «проснись, твою гребаную мать!» и ощущение собственной беспомощности, когда аппаратура зачастила сигналами, сообщая о стремительно падающем давлении пациента, затирают нерешительность быстро и наверняка. Карточка вместе с номером телефона исчезает в столе, и Сяо Чжань готов поклясться, что она больше ему не понадобится. Самообман как всегда остается идеальным лекарством от трусости.

***

Сяо Чжань бросает на свой сэндвич и дымящийся кофе тоскливый взгляд – даже откусить не успел, но по громкоговорителю его срочным образом призывают в приемное отделение, и собственно на этом не начатый обед можно смело считать законченным. – Я захвачу, – сочувственно кивает Хайкуань, – потом доешь, – и машет рукой, лети, мол. Лифт принимает его в собственное нутро и неспешно смыкает створки. Легкая ненавязчивая музыка призвана успокаивать, и Чжань вдруг ловит себя на мысли, что мурлычет в такт едва слышно, постукивая по металлическому полу ногой, обутой в ярко-желтый кед. Он любит свою работу за смыслы в первую очередь, за то, что есть чего ради двигаться вперед, даже если с вечера натворил отборнейшей херни и лучше бы не просыпаться вовсе. И забыть в миллионный раз про завтрак-обед и ужин тоже – не проблема, когда перед глазами сглаженная в прямую линию кардиограмма и полностью отсутствующее дыхание, а пальцы ритмично сжимают в распахнутой грудине едва-едва пульсирующее сердце. Звуки приемного отделения оглушают – здесь счастье и скорбь замешаны так густо, что не отличить одно от другого, как ни старайся, и горло перехватывает от резких запахов лекарств и крови всякий раз, как в первый. Чжань отключается от всего постороннего, проскальзывает мимо двух незнакомых девчонок медсестричек, сортирующих у раздвижных дверей подвозимые фельдшерами каталки с пострадавшими в массовой аварии на мосту, ныряет руками в ловко подставленный ему кем-то из персонала одноразовый халат, выхватывает из коробки перчатки и кивает – докладывайте!

***

– Такое случается, ничего не поделаешь, – Лу ободряюще сжимает плечо и смотрит так серьезно и понимающе, что хочется разреветься в обход всем запретам и правилам. Это не дружба, но что-то очень близкое к этому. – Со временем научишься воспринимать это легче. – Ты так думаешь? Серьезно? – Чжань вскидывает воспаленные, как будто песком пересыпанные глаза и с надеждой ищет ответ в твердом взгляде напротив, напоминая растерянного, потерявшегося в каменных джунглях города ребенка. И находит прежде, чем главный врач его озвучивает. – Нет, – тот не старается быть мягким, да и зачем? Бьет беспощадно и по живому, ничем не защищенному, а потому уязвимому. – Но это часть нашей работы, Сяо. Ты все сделал правильно. Но ты не Бог, ты не всесилен! Чжань понимает. Конечно, понимает. И та шутка про маленькое кладбище за спиной у каждого врача и не шутка вовсе. Он видел смерть во многих лицах, но все это оказывается несравнимо с тем, когда пациент умирает на операционном столе под твоими собственными окровавленными руками, потому что во Вселенной есть сила, куда могущественнее любого человеческого мастерства. – Родственники… – хрипит Чжань, поправляя дрожащими руками испачканный хирургический костюм. Он понятия не имеет, как сообщить жене и дочери, ожидающим в коридоре, что их отца и мужа больше нет. И не будет никогда. Что у него не получилось, а те слова, что он бросил, закатывая каталку в лифт, даже не глядя в их сторону, с головой погрузившись в планирование операции и не задумываясь о том, что вручает надежду – все будет хорошо! – всего лишь способ отделаться и поскорее начать. Но были ли реальные шансы? Или прав доктор Лу, как никогда? Он возомнил себя всемогущим, держа в руках скальпель, не научившись толком быть обычным человеком. – Я сам. А ты… сегодня с тебя хватит. Даю отгулы до конца недели и жду, что ты возьмешь себя в руки и докажешь, что я не зря выбивал для тебя ставку, – и уже в сторону двух медсестер грубо бросает, сдирая перчатки: – Выключит кто-нибудь этот сраный монитор или нет? Когда дверь за главврачом закрывается, Чжань съезжает по стене на кафельный пол, утыкаясь лбом в колени. Слез нет, хотя глаза горят огнем. И горло обжигает ядовитый привкус безнадежности. Ситуацию нужно отпустить, позволить себе дышать, но как это сделать Чжань не знает. Опыта маловато. Зато разрушительного самобичевания хоть отбавляй. Писк из соседней комнаты резко прекращается, и над головой нависает гробовая тишина того самого уровня, когда легко услышать собственное сердце, набатом бьющееся об ребра. Ему сказали валить домой, но одна только мысль оказаться в не менее холодной, пустой квартире наедине с самим собой и переваривать то, что произошло, вызывает приступ тошноты. Только выбора как такового у Сяо Чжаня нет. У него ничего и никого нет, кроме Исина, с которым он не разговаривает уже две недели кряду, и родителей, живущих за пятьсот километров от Шанхая. И от осознания этого больнее стократ. Чжань бесконечно долго топчется у раковины в туалете, снова и снова набирая в ладони мыла в попытке оттереть въевшийся в кожу запах стерильных перчаток. В холодном люминесцентном свете его кожа выглядит почти прозрачной, а провалы покрасневших глаз и впалые щеки роднят со всеми кинематографическими зомби разом, еще бы кровавых потеков изо рта, содранной то тут, то там прогнившей плоти и с первого взгляда не отличить. Он набирает пригоршни воды и трет лицо, чтобы больно, чтобы смыть непролитые слезы и начать хотя бы мало-мальски соображать. Оставшийся с неудавшегося обеда сэндвич, аккуратно уложенный Хайкуанем в контейнер и выставленный посредине стола в ординаторской, чтобы точно заметил и съел хоть что-нибудь, а не как обычно, выглядит неаппетитным. Чжань тратит несколько минут, чтобы разложить его на составляющие – поникший потемневший салат в одну сторону, размякшую от соуса булку и курицу в другую. В итоге выбрасывает полностью, и заливает в себя очередную порцию обжигающего кофе. В таком разве что чертей топить, и топит – вину, сожаление, но тонет сам. И на плаву удерживает разве что выглядывающая из-под рукава лента. И в ту же секунду все твердокаменные вроде бы убеждения идут мельчайшими трещинами, рушится баррикада из «нельзя», выпуская наружу все потаенное, сдерживаемое замками и печатями, а сейчас кажущееся единственно верным выходом. Чжань бьется пару раз затылком о подголовник старого дивана, но все так, как и должно быть. Он с трудом поднимается на ноги и, покачиваясь, словно пьяный, подходит к столу. Его мало волнует, как будет воспринят звонок, какие слова окажутся правильными, и как объяснить свои нелепые игры в прятки – от себя самого, в первую очередь, – после поцелуя. Все это остается за бортом. Важно только бесстрастное «слушаю» на том конце провода и собственный почти не дрожащий голос: – Заберешь меня? *** Ибо говорит, что будет через пятнадцать минут – не юлит, не задает лишних вопросов, не набивает цену, хотя по невнятному на первых секундах разговора голосу понятно, что звонок его разбудил. Чжань тоже немногословен, коротко объясняет, как подъехать к черному входу и скидывает вызов. Он не использует лифт, чтобы избежать ненужных встреч, выползает на задний двор больницы, проходит к воротам и ждет, прячась за надвинутым на лицо капюшоном толстовки, будто за шапкой-невидимкой. Тишина давит, но чужое сочувствие давило бы сильнее, Чжань знает. Пунктуальности Ибо можно позавидовать. Он подъезжает даже на пару минут раньше обозначенного времени, нарушая тишину ревущим звуком мотора, и Чжань впервые за последний час выныривает из состояния тупой апатии, с недоверием оглядывая мотоцикл. Ибо снимает шлем, встряхивает волосами, окидывает Чжаня быстрым взглядом, словно удостоверяясь, что все в порядке – хотя бы относительном, и пожимает плечами, чувствуя чужое замешательство. – Так было быстрее, – говорит он, заглушая двигатель и выдвигая подножку. – Только не смотрите так испуганно, бога ради. Ладно, кивает Чжань. Рядом с Ибо внутри щелкает, заводясь, таймер бомбы замедленного действия, знать бы еще, когда рванет. Но сегодняшний день вымотал, выжал из Чжаня все чувства и эмоции, оставив вместо себя грязно-серое полотно пустоты, так что нет – не сегодня, а значит можно немного ослабить контроль, не затрачивать на выстраивание защитных стен лишние силы, которых и так, в общем-то, нет. И да, Чжань позволяет Ибо подойти ближе, чем на безопасные два шага, надеть на себя шлем и внимательно выслушивает короткую инструкцию. – Почему ты не спрашиваешь, что случилось? – негромко спрашивает Чжань, вскидывая взгляд на не успевшего отойти Ибо. Интеграл глушит голос, но сомнений никаких: пацан слышит его более чем прекрасно. И понимает, судя по всему, тоже. Пожимает плечами, и в другой день это наверняка вызвало бы прилив раздражения. А сегодня только отстраненное любопытство. – Захотите рассказать – расскажете, – безразлично отвечает Ибо и опускает защитное стекло, словно огораживает Чжаня от внешнего мира. – Помните: держаться крепко и ни за что не отпускать. Чжань, как и любой среднестатистический мальчишка в старшей школе, тоже мечтал о крутом байке, но рациональное всегда брало верх над сумасшедшим. Да и родители наверняка уперлись бы руками и ногами, осмелься он заикнуться о таком хоть однажды. Мопед – возможно, но мотоцикл «упаси бог с твоим вестибулярным аппаратом», и это один из немногих минусов наличия двух врачей в одной семье. Тяга, разумеется, прошла, затертая новыми увлечениями, и первые минуты, сидя позади Ибо и хватаясь за его обтянутый кожаной курткой пояс, Чжань с высоты своего возраста понимать не понимает, как он мог грезить вот об этом опасном и сомнительном. Нет, разумеется, он не верещит, как девчонка, но на поворотах инстинктивно сжимает до боли твердую ткань куртки и прикрывает глаза. И остается только надеяться, что Ван Ибо – чертов мальчишка! – знает, что делает, когда гонит по безлюдному проспекту. Понимание приходит не сразу, где-то на половине пути до дома. Чжань задыхается не в шлеме даже, в самом себе, неосознанно отцепляет одну руку от пояса Ибо, заставляя того дернуться и слегка обернуться, оторвав взгляд от дороги, и поднимает визор. Ветер с яростью лупит в лицо, и глаза тут же наполняются влагой, которую невозможно сдержать – мелкий бисер слез теряется где-то на висках, ослабляя накал скопившегося напряжения. Чжань открывает рот, пытаясь не то закричать, не то глотнуть хоть немного воздуха, чтобы было, чем дышать, лицо краснеет от холодных порывов, и все же внутри зарождается необъяснимое, непередаваемое ощущение. Наверное, так себя ощущает человек, прыгнувший с парашютом – он не падает, он летит. Так и Чжань – он не едет, парит, словно за спиной вырастают крылья. И из него выдувает наружу все скопленные за этот долгий, ужасный день сожаления, вину и печаль, оставляя абсолютно пустым. «Такое случается, ничего не поделаешь». «Это часть нашей работы». И он весь – одна сплошная рана с разодранными воспаленными краями. Кричит – быстрее! – выворачиваясь слезами наружу, но очищаясь от скопившегося гноя. «Давление падает, доктор Сяо. Сердце не выдержит». «Доктор, пожалуйста, позаботьтесь о моем муже». «Ты не Бог, ты не всесилен!» Слышишь? Слышит. Он не бог. Он обычный человек во Вселенной, где есть сила, куда могущественнее любого человеческого мастерства. И в этой Вселенной не стыдно быть слабым, не стыдно держаться за кого-то крепко-крепко, пытаясь не утонуть, не стыдно просить о помощи. И принимать ее от человека, предназначенного судьбой. – Еще, – на одном дыхание произносит Чжань, когда Ибо аккуратно тормозит у подъезда. Ибо обжигает взглядом, в котором непонятного больше, чем очевидного, кивает, молча выруливает с паркинга и выезжает на магистраль. И если Чжань думал, что до этого они ехали быстро, то теперь понимает с кристальной очевидностью, что значит «скорость». И он кричит от той свободы, что дарит ему эта скорость, бьющий в лицо ледяной ветер, оглушительный звук мотора и мелькающие по обочинам со стремительностью падающих звезд фонари. Чжань не знает, как долго продолжается очищение, но когда он, кажется, весь и полностью вывернут нутром наизнанку, Ибо, на ходу, дотрагивается до его ладоней своей, замедляется и сворачивает на обочину. – Все, возвращаемся домой. Вы замерзли, – серьезно говорит он, снимая с себя куртку и накидывая ее на плечи Чжаню. Тот не спорит – сил нет, – просовывает руки в рукава и только тогда понимает: и правда, замерз. И замерзнет еще больше в своей пустой квартире. – Не хочу домой, – уровень горечи в голосе зашкаливает, но и врать он сейчас катастрофически не способен. И, наверное, не зря они «пара», потому что не нужны лишние вопросы и оправдания – все знаешь без слов. И если две недели назад подобная открытость на грани обнаженности напрягала, то сейчас Чжань искренне рад этому сомнительному подарку Системы и природы. Только мальчишка везет его не в кафе и даже не в круглосуточную забегаловку или магазин. Чжань вопросительно смотрит на Ибо, когда они слезают с мотоцикла на подземной парковке одной из жилых высоток в центре. – Я здесь живу. И прежде, чем вы придумаете, как отказаться, позвольте сказать, что выглядите вы достаточно хреново. Нужно отдохнуть, и кафе не лучшее для этого место. – Ты как моя мама, – грустно шутит Чжань, и он, в общем-то, не против происходящего. Пусть решит кто-нибудь другой, он слишком устал, чтобы продолжать бороться с Системой и самим собой. – Вряд ли мои чувства к вам можно сравнить с материнскими, но обещаю накормить, напоить и спеть колыбельную, если хорошо попросите, – легкая улыбка касается губ Ибо, и Чжань готов признать, что более очаровательного зрелища вкупе с растрепанными после езды без шлема волосами и по-детски красными щеками еще никогда не видел. Но все же отводит взгляд в сторону, когда смысл сказанных слов, наконец, доходит до уставшего мозга. – Давай для начала ты прекратишь обращаться ко мне формально? – Чжань скрывает нахлынувшее смущение за наигранным ворчанием. – Ощущаю себя дряхлым дядюшкой. Ибо в изумлении приподнимает брови и наклоняет голову к плечу, улыбаясь еще шире. – Вы… – запинается, но послушно исправляет. – Ты выглядишь моложе, чем я. – Мммм, лесть. Очень тонко. Чжань не знает, откуда берутся силы на шутки, но выходит просто и естественно, как будто они давние друзья и нет ничего, что нельзя было бы сказать или сделать рядом. И в квартире Ибо Чжань не чувствует себя скованно. Она, конечно, раз в сто больше и дороже его собственной, но в ней и уютнее, чем у него в те же сто раз, особенно когда под заледеневшими в кедах ногами начинают работать полы с подогревом. Это прямо дом-дом со всеми составляющими, пусть и холостяцкий, и впечатление не портят даже маленький хаос из брошенных на кресло мятых футболок, сразу три кружки с остатками кофе и большая миска с чипсами и крошками вокруг нее на небольшом столике возле дивана. Здесь живут, действительно живут, а не ночуют между сменами, и Чжань, если бы его спросили, в жилище Ибо почти ничего не стал бы менять. Разве что фикусы на стойке переставил ближе к окну. И чипсы выкинул, да. – Тебе нужно согреться, – Ибо, свернувший в одну из комнат, вновь появляется рядом и протягивает стопку чуть слышно пахнущей порошком одежды. До Чжаня не сразу доходит, что от него хотят, и мальчишка громко вздыхает, мол, не тупи, ну. – Душ. Горячий душ, а потом горячий ужин. – Я не хочу есть. – Зато я хочу, чтобы ты поел. Сегодня у тебя нет права голоса. Теперь громко вздыхает Чжань и да – с тобой будет тяжелее, чем я думал, – но при этом не может сдержать выползающую на лицо улыбку. Ну, правда, у Ибо выходит командовать так грамотно, что не хочется спорить. И Чжань не спорит. Подхватывает протянутую стопку вещей, прижимает к груди и послушно двигается в том направлении, куда подталкивают. – Полотенца чистые, можешь брать, какое понравится. Мыло, шампунь на полке, запасная зубная щетка в шкафчике на верхней полке, найдешь. Если еще что-нибудь нужно, говори. – Все условия для гостей, – сарказм – хреновая реакция, да, Чжань понимает, но мысль о возможных гостях в квартире Ибо скребет острыми ногтями по воспаленной коже вокруг свежих ран – не больно, но перспектива впечатляет. – У меня не бывает гостей, – фыркает Ибо, но смотрит пристально, перекидывая взглядом все, что не будет сказано вслух, – не люблю чужих на своей территории. С детства. Даже родители старались не заходить в мою комнату без особой надобности. – Вот как? – невнятно бормочет Чжань, жалея, что раньше времени положил одежду на стиральную машинку, и теперь непонятно, куда девать руки – разве что обнять и позволить обнять себя в ответ. А что еще прикажете делать, когда бьют прямой наводкой из всех орудий разом – ты важен! – и как тут выживешь? Важнее тех, кто был рядом раньше, и тех, кто, может быть, будет потом. Если Чжань позволит. Ибо смотрит в упор еще несколько секунд, поворачивается и выходит. Горячая вода смывает в слив остатки горечи от прошедшего дня, расслабляет мышцы, но заставляет прочувствовать всю степень навалившейся усталости. Энергии хватает лишь на то, чтобы дотащить себя на заплетающихся ногах до кухни, сесть на табурет, услужливо пододвинутый Ибо, и запихнуть в себя несколько ложек чего-то похожего на лапшу быстрого приготовления. – Прости, не соображаю совсем, – виновато бормочет Чжань, с трудом фокусируя взгляд на сидящем напротив Ибо, и тот спокойно встает, слегка поджимая губы, и ухватывает за запястье. – Идем. И Чжань снова подчиняется чужой воле и снова беспрекословно. Идем, так идем. Хоть на край света, хоть на дно океана, хоть в ад, ты только руку не отпускай. И если бы пацану в этот самый момент пришло в голову подхватить его под колени и поясницу, поднимая на руки, он бы – Чжань представляет себе это так красочно, так сочно, что от смущения вспыхивают уши, – позволил? Глаза закрываются сами собой, словно на веки навесили пару пудовых гирь, и, черт возьми, это единственное оправдание тому, что он озвучивает эти бесконечно смущающие мысли вслух. Ибо хмыкает над самым ухом и действительно поднимает – выдыхает чуть резче, чем обычно, потому что Чжань отнюдь не девчонка пятидесяти килограмм веса, но хотя бы не роняет. Перехватывает удобнее, подтаскивая под бедра, и уже через мгновение – которое Чжань откровенно просыпает, уткнувшись лбом в чужое плечо, – опускает в воздушную мягкость разворошенной кровати. И он проклянет все на свете завтрашним утром – наверняка! – но сегодня проглатывает те смешные крохи возражений, что еще остались в почти отключившемся сознании, и в ответ на попытку аккуратно расцепить руки и тихое вопросительное – Чжань-гэ? – тянет Ибо к себе. – Останься.