Голубая лента

      У Сяо Чжаня и раньше случались ссоры с пассиями, как нет-то, и ему легче зубную боль перетерпеть, чем выяснять отношения. Но последний разговор с Ван Ибо даже на ссору не тянул, если так подумать, скорее, какое-то в высшей степени идиотское недопонимание. Но почему-то ощущения от этого недопонимания во сто крат хреновее: как будто жилы вытянули до последнего миллиметра и завязали в морские узлы. Он ушел из чужой квартиры весь на нервах, сжимая в руке чертову брошюру, от которой избавился тут же, как зашел домой, передергиваясь от отвращения. И вот тут только действительно понял, что это были за ощущения – обида и разочарование. Несмотря на все многобалльные шторма внутри головы и сердца, он и подумать не мог о разрыве связи, и задело – да, сильно задело, – что Ван Ибо допустил даже малейшую мысль о подобном.       «А чего ты ожидал после всех произнесенных слов и совершенных поступков?» – почему-то вопрос в его голове звучал осуждающим голосом Чжан Исина. Чжань согласно кивал: именно этого и ждал, но все равно обидно, черт побери! До одури обидно, когда ни поездка к родителям на оставшиеся отгулы, ни вечерние объятия мамы с тихим «глупый мой ребенок», ни встречи-попойки с однокашниками не избавили от этой совершенно необъяснимой горечи на сердце. Неделя «отдыха» пролетела со скоростью света, и единственное, что засело в памяти и вызывало какой-то отклик в душе – тот самый день, проведенный с Ван Ибо. И вроде хочется абстрагироваться, уйти от назойливых, словно мухи, размышлений, выбить авралом работы остатки переживаний, но рабочие будни не принесли желаемого результата.       Вернувшись в больницу, Сяо Чжань – не сразу, конечно – но понимает, что все операции и тяжелых пациентов из его расписания убрали, и большую часть рабочего времени он вынужден расхаживать от одного выздоравливающего до другого и заполнять документы на выписку. Даже на ночные дежурства к нему, кроме вездесущей Мэйин, приставляли еще одного коллегу, который брал на себя большую часть функций, оставляя на долю Сяо Чжаню все те же ненавистные бумажки и картотеку. Это недоверие, которое, в общем-то, вполне объяснимо, первые недели проглатывалось, как и жалостливые взгляды младшего медперсонала, но через месяц стало откровенно раздражать. Если к этому прибавить внезапное и совсем сбивающее с толку беспокойство из разряда «а поел ли сегодня Ван Ибо», «не тревожат ли Ван Ибо его травмы», «не перегибает ли там Исин с тренировками» и собственную бессонницу, то стрессоустойчивость Сяо Чжаня трещала по швам, как, в принципе и самообладание.       Когда всеобщая забота стала невыносимой, а счетчик поглощенного кофе незаметно перепрыгнул с кружек на литры, заменяя завтрак, обед и ужин, Сяо Чжань собрал себя по кускам и осколкам и пошел в кабинет доктора Лу, выяснить, когда закончится эта его «опала».       – Я не думаю, что ты еще готов, – не отрывая взгляда от ноутбука, сказал ему тогда главврач, чем взбесил неимоверно. Но единственное, что сделал держащий себя в руках из последних сил Чжань – хлопнул дверью кабинета, злорадно вслушиваясь в глухой звук падения и чертыханье за стеной: надеяться, что это была любимая статуэтка кошки начальника было очень самонадеянно, но Сяо Чжань утешал себя, что, хотя бы так, в мире восторжествовала высшая справедливость.       А вечером, лежа в пересменок на жесткой кушетке в своем кабинете и прикрываясь тонким пледом, принесенным заботливой Мэйин, он все же не удержался и, засунув свою гордость поглубже, написал в вичате единственному человеку, кто мог решить хотя бы одну из имеющихся проблем.       Чжан Исину, конечно.       До приезда Ван Ибо оставалось еще четыре с половиной месяца.       Четыре с половиной месяца на то, чтобы принять окончательное решение. Сяо Чжаню нужен для этого волшебный пендель. Определенно.

***

      Кто бы мог подумать, что первый день зимы в Шанхае обернется настоящим стихийным коллапсом: нулевая температура, перемешанный с дождем снег, и город встает намертво, наполняясь под завязку шумом сигналящих машин и переругивающихся прохожих. Сяо Чжань, наслушавшись за последние часы возмущенных разговоров о глобальном потеплении и заторможенных коммунальщиках от пациентов за стойкой регистратуры и коллег, которые прибыли на смену, сбегает в тишину кабинета, тайно радуясь, что остался вчера в больнице и не поехал домой. Чжань вообще в последние недели предпочитает оставаться на работе, избегая своей квартиры как огня. Хорошо, что он так и не завел себе кошку, как хотел несколько месяцев назад. Это избавляет его от угрызений совести, неподъемной ответственности за живое существо и необходимости возвращаться домой хотя бы раз в сутки.       Сяо Чжань по-детски поджав одну ногу под себя, устраивается на своем любимом кресле и тут же достает смартфон. Какой раз он смотрит это видео с репетиции, присланное с утра Исином? Десятый? Не слишком стыдно в подобном признаваться? Сердце бухает у самой глотки, потому что отличный зум позволяет разглядеть каждую недовольную морщинку на лице, каждую сине-фиолетовую гематому на виднеющихся из-под шорт коленках, каждый пластырь на руках. На гневные отзывы Чжан Исин присылает лишь смеющийся смайлик и многообещающее «потом еще скину».       Это какой-то сентиментальный мазохизм, честное слово.       В кабинет заходит Мэйин и кидает на Чжаня осуждающий взгляд. Оно понятно: на краю стола тоскливо стоят нетронутые и порядком заветренные мясные баоцзы (как вчера это были бутерброды, а позавчера каша, приготовленная заботливыми руками Мэйин), а на часах почти девять и скоро заступать на ночное дежурство. Ну вот как ей объяснить, что кусок совершенно не лезет в горло? Проще, конечно, тяжело вздохнуть и впихнуть в себя парочку, торжественно глядя на цокающую, но все же не проронившую и слова Мэйин.       Сяо Чжань ощущает себя младшим братом, и не сказать, что ему это не нравится. Забота, как ни посмотри, всегда приятна.       Громкоговорителем в их больнице пользуются нечасто, оттого резкое, искаженное динамиком «Доктор Сяо, пройдите в первую операционную» подбрасывает его с кресла вверх и от неожиданности заставляет хлопать пару мгновений глазами, туговато соображая. В операционную? Его? С каких таких прекрасных пор он перестал быть персоной нон-грата?       Пышущий не то воодушевлением, не то недоумением и совершенно точно подозрением Сяо Чжань, не дожидаясь лифта, быстрым шагом преодолевает два пролета по лестнице, едва расходится в коридоре с мрачным доктором Мо, который зыркает на него, огибает по дуге и спешно удаляется прочь, и вот оно тут как тут – нездоровое желание нервно почесаться, оставляя на коже красные вспухшие полосы от ногтей. Ну, не пациента же на выписку его позвали оформить с такой помпезностью и не консультации раздавать? Чжань вбегает в предоперационную со сбитым дыханием и не знает, от чего охреневает больше: от личного присутствия доктора Лу, или от того, что тот встречает его у открытого окна с дымящейся сигаретой в руках. Последнее нарушает все возможные и невозможные правила, но – видимо, наплевать?       – Переодевайся, – глухо говорит Лу, кивая на хирургическую форму. – Мужчина, аппендицит, без осложнений, Хайкуань уже готовит анестезию, главная медсестра в операционной.       – Почему я? – Чжань все еще пытается справиться с недоумением, и как в замедленной съемке, не спуская глаз с затягивающегося очередной дозой никотина главврача, идет в сторону сложенной стопкой на тумбе спецодежды. – Сегодня же на операциях доктор Мо?       «Который без проблем вырежет этот чертов аппендикс», – повисает в воздухе.       Лу щелчком отбрасывает окурок в окно, нервным движением обтирает пальцы о штаны и подходит ближе. Сяо Чжаню не нравятся – очень темные и очень пустые глаза, за которыми, словно за маской, можно спрятать все, что угодно, ходящие под кожей желваки, исключительно помятый вид, будто он на том самом пределе, за которым встречная полоса, кипяточный поцелуй капотом в капот и догорающие на обочине обломки, удерживается на тонкой соломине, способной переломиться под самым легким дуновением ветра. Только Сяо Чжань, со всеми его многобалльными штормами в голове и сердце, не боится – зачем ему? – приподнимает брови и молчит, мол, ну, я жду ответа. Ты же не хочешь простоять так весь день?       А в принципе можно. – Доктор Мо – мясник, – цедит доктор Лу Хань сквозь зубы, подтверждая догадки, и да, Сяо Чжань впервые видит его таким, с напрочь слетевшим самообладанием. – Мне нужно, чтобы филигранно и с минимумом боли. Это, – он запинается, переводит взгляд к стене, словно собирая внутри себя по крупинкам остатки сил, – важно. Вот карта.       – Хорошо, – Сяо Чжань ловит карту буквально на лету и откладывает ее на стол. Резво, игнорируя тяжелые взгляды, натягивает на себя хирургический костюм. Спрятав волосы под шапочку, он, наконец, берет в руки карту и пролистывает, отмечая некитайское имя пациента – «Ким Минсок». Сяо Чжань непроизвольно сглатывает, когда на последней странице цепляет безразличную ровную строчку «ремиссия: семнадцать месяцев». И там все эти «надо же» и «черт возьми» – совершенно бесполезные сейчас, почти преступные, которые Сяо Чжань никогда не произнесет вслух, потому что жалость – последнее, что им обоим нужно.       Он вскидывает взгляд на Лу, кусая щеку изнутри, и конечно запинается на первом же слове: – Если… пациент настолько значимый, не лучше ли вам провести операцию самому?       Сяо Чжаня не лукавит: как бы он ни относился к главврачу, но грамотнее специалиста в их больнице нет. Свое он занимает по праву, не за внешность или связи, а за умение вытаскивать людей с того света даже, кажется, при самых безвыходных случаях. Да и онкобольной, пусть и на стадии выздоровления, у Чжаня впервые. С ними нужно особое отношение, не доломать бы, а у Чжаня подобного опыта – кот наплакал. Только Лу Хань на его предложение усмехается криво, некрасиво, достает безобразно измятую пачку сигарет, вертит нервно и тут же убирает ее обратно в карман своего халата. И именно в этот момент Сяо Чжань замечает, как сильно дрожат чужие руки.       И, наверное, знает ответ.       – У нас, знаешь ли, правила: не проводить операции близким родственникам, – Чжань прикрывает глаза, соглашаясь. А Лу тихим голосом продолжает, скидывая на его плечи хорошо если не половину груза: – Это мой муж, Чжань. Я не знаю никого, кроме тебя, кому мог бы его доверить сейчас.       И Сяо Чжань понимает, конечно, – как тут не понять, – что Лу Хань перекладывает на него не просто ответственность, но всю свою имеющуюся надежду.

***

      Конечно, Сяо Чжаню интересно взглянуть на того уникального человека, который добровольно согласился посвятить свою жизнь доктору Лу – героизм в чистом виде, что ни говорите. Помнится, он ему еще и посочувствовать хотел. Но, во-первых, Сяо Чжань еще не отошел от новости, что Лу Хань и правда женат (и это не жеманная тонкокостная китаянка, да), во-вторых, это непрофессионально – сочувствовать пациенту, особенно с таким потенциальным диагнозом, а в-третьих, и Сяо Чжань в этом даже самому себе не признается, он и сам волнуется, как тогда, при самой первой своей операции, тут уж не до ехидства, пусть и не озвученного вслух.       Вот только мужчина, лежащий на операционном столе, в реальности не вызывает жалости, да и выглядит лучше, чем можно было бы ожидать. Сяо Чжань для достоверности еще раз смотрит на возраст, указанный на обложке карты: все правильно, тридцать пять. Возможно, дело в дурацкой хип-хоповской бини, которая скашивает десяток лет сразу. Или в том, что, едва заметно кривясь от боли, с серыми прожилками на коже, тот – спасибо всем богам разом! – на отличном китайском рассказывает двум медсестрам и Хайкуаню забавную историю из «как я добирался до больницы и почему именно в этот гребанный день и снег, и дождь, и пробка в оба направления длиной до Сатурна и обратно с хорошим таким крюком по кольцам, так вообще бывает? Или это я везунчик?». А может быть дело в едва уловимом тепло-золотистом свете насмешливых глаз, которые выделяются на худом измученном лице. И где-то в глубине души Сяо Чжаня против воли зарождается тупое банальное восхищение.       – Здравствуйте, господин Ким. Я – доктор Сяо Чжань, ваш лечащий врач. Как вы себя чувствуете?       Сяо Чжань отвечает на посланную ему приветливую, отдающую флером озорства улыбку.       – Ужасно, доктор. Все болит и ничего не помогает. Но вы пришли, и мне уже, кажется легче. Может, я еще поживу с этим бестолковым отростком у себя в животе?       То, что больной способен шутить – хороший знак. Чжань аккуратно берется пальцами за чужое запястье, отсчитывая пульс, и тем же шутливым тоном отвечает:       – Боюсь, что либо вы, либо отросток.       – Я так себе вас и представлял, – притворно вздыхает Ким Минсок, и ощущение, что они знакомы чертову сотню лет, а не те минуты, что Чжань придирчиво листал страницы медицинской карты, выискивая все возможные нюансы чужого состояния, и решался, как совершенно зеленый мальчишка, едва с университетской скамьи, толкнуть плечом дверь операционной.       – Как? – Сяо Чжань отходит к медсестре, подключающей приборы, и внимательно смотрит на экран, где скачут зелеными вспышками цифры измеряемого давления и острые пики сердцебиения, но весь во внимании в ожидании ответа.       – «Без шансов». Рад наконец познакомиться с вами, доктор Сяо. Много о вас наслышан.       – Надеюсь, не только плохого? А то как-то неудобно выходит…       – Ох, поверьте, ничего плохого. Настолько ничего, что я даже одно время ревновал.       Чжань фыркает, не зная, плакать ему или смеяться. Но его отвлекает легкое рукопожатие.       – Вы не против, если я буду в своей счастливой шапке? Я в ней перенес три операции, целый, как видите, и практически невредимый, уверен, и в этот раз поможет.       – Совершенно не против, – так же серьезно отвечает Сяо Чжань. Пусть хоть диван свой счастливый притащит, если это сподвигнет Вселенную сыграть на правильной стороне и за нужную команду.       – Ну как? – Чжань отводит Хайкуаня в сторону и кивает на карту. – Местный или общий?       – Местный. Тебе будет спокойнее.       – Делайте общий наркоз, никакой боли быть не должно, – шипящий голос главного врача отделения заставляет обоих дернуться. Вот принесла же нелегкая! Скопившейся в одном помещении совокупной нервозности более чем достаточно.       – Доктор Лу, – он разворачивается всем корпусом в сторону начальника и выпрямляет спину, становясь на порядок выше. – Вы назначили меня на эту операцию, а значит, здесь руковожу я.       – Послушай… – Лу Хань делает шаг вперед, отодвигая плечом Хайкуаня, и кажется, его недовольство и переживания перепрыгнули разом пару ступеней вверх.       – Нет, послушайте вы, – и да, он тоже умеет морозить голосом на раз-два-три, и хороший пинок под задницу отвесить не постесняется. Если потребуется.       – Его сердце может не потянуть общий. Из-за аппендикса я не буду так рисковать. А ты, если не согласен, можешь выйти за дверь, ну или к чертовой матери. Это по желанию.       Сяо Чжаню почти стыдно, когда он видит, как ломается что-то в чужом взгляде, крошится на мельчайшие части и осыпается к ногам. Лу Хань открывает рот, вдыхает полной грудью, намереваясь что-то сказать, но лишь разворачивается и отходит к дальней стене. Почти, потому что Ким Минсок смотрит с одобрительной улыбкой на искусанных губах и едва заметно кивает, отчего бини немного съезжает на бок. И это мило.       – Я же говорю, «без шансов». Спасибо. С ним только так.       Сяо Чжань автоматически поправляет шапку на чужой голове, и думает, что они немного с этими всеми знакомствами-разборками подзабыли, зачем собрались.       – Все будет хорошо, господин Ким, – Сяо Чжань улыбается, – я обещаю.       Все будет хорошо.