Голубая лента

      К счастью, Ким Минсок оказывается одним из самых покладистых пациентов из всех, что попадались Сяо Чжаню за время врачебной практики.       Он без жалоб и споров следует выданным рекомендациям, и даже соглашается вместо пяти дней остаться в стационаре на целых полторы недели, чтобы Сяо Чжань мог исключить возникновение послеоперационных спаек и воспалений. Такое потрясающее терпение можно объяснить или адским опытом, полученным за время борьбы с раком, или характером – не спорить с теми, кто знает лучше, а то и вовсе корейским менталитетом, в котором Сяо Чжань разбирается хреново, но наслышан, да. В любом случае, Сяо Чжаню необычайно импонирует такое ответственное отношение к своему здоровью и абсолютное доверие к нему, как лечащему врачу.       А еще ему нравится Ким Минсок. Как человек, конечно.       Признаться, изначально Сяо Чжанем двигает банальное любопытство – как, черт возьми, упустить случай и не понаблюдать воочию за теми, кто связан лентой не красного «обычного» цвета, но вполне при этом счастлив в браке, вписываясь во все стандарты «нормального» общества. Только его любопытство быстро сводят на нет, потому что если Сяо Чжань и застает доктора Лу у постели супруга, то ведут они себя не то что прилично, но даже отстраненно. И всякий раз при появлении Сяо Чжаня Лу Хань быстро сворачивает посиделки и ретируется под предлогом «срочной работы», на прощание лишь сжимая плечо мужа в знак поддержки. Ни тебе объятий, ни нежных поцелуев, ни сплетенных пальцев рук, ни многообещающих взглядов – все раздражающе чинно и безразлично. Будто они и не пара вовсе.       Или Сяо Чжань чего-то не понимает.       Его так поглощает эта ускользающая из рук правда, что сам того не замечая, Сяо Чжань задерживается при осмотре своего важного пациента все чаще, растягивая минуты приема за непринужденными беседами, а потом и вовсе перетекает из кабинета в палату, проводя там все свободное время. Сяо Чжань так быстро и основательно привыкает к вежливому, в меру разговорчивому Ким Минсоку, по достоинству оценивая теплую ауру и тонкое чувство юмора, что к концу недели пребывания того в медицинском центре, чувствует, будто их знакомству половина жизни точно.       Сяо Чжаня смешит, как порой при разговоре Минсок, забываясь, переходит на корейский, а потом с извиняющейся улыбкой терпеливо повторяет то же самое на мандарине. Они обсуждают все и ничего одновременно. Что у себя на родине Ким Минсок был довольно преуспевающим фотографом, но теперь больше занят небольшой галереей современного искусства. Что у него есть дочь, которая присылает по двести сообщений в день, погребая практически под лавиной происходящих с ней событий. Что Минсок не любит китайскую кухню, за исключением баоцзы и неострой лапши. Первое радует, второе удивляет, а третье заставляет усомниться в азиатских корнях. Единственное, что они не обсуждают – это свои ленты. Сяо Чжань не готов переходить к настолько щепетильным темам, а Минсок, будто считывая чужое настроение, упорно молчит, несмотря на плещущиеся в раскосых глазах вопросы, когда цепляет взглядом одергивающие движения Сяо Чжаня.       Любопытство, видимо, бывает заразным.       Что удивительно, доктор Лу внезапно возникшую дружбу никак не комментирует, и даже потворствует их общению. И причина открывается довольно скоро.       – У меня не так много друзей в Китае. Приятели есть, но друзей раз-два и обчелся, да и те в Пекине. Ну и сложно заводить знакомства, знаешь ли, когда большую часть своей жизни в Поднебесной ты провел в реабилитационных центрах или под наркозом.       На самом деле, и Сяо Чжань не может похвастаться большим количеством людей в жизни, к которым можно прийти со своими бедами и горестями, где не будут разглядывать под лупой, расчленяя на достоинства и недостатки, принимая таким, каков есть, а ведь он в Китае прожил всю жизнь.       «Эй, ты что, нашел мне замену?» – пишет после очередной порции «а вот Мин-гэ» Исин, вставляя с десяток недовольных смайликов, и получает в ответ философское: «Друзей много не бывает». Сяо Чжань почему-то уверен, что Исин с Минсоком наверняка нашли бы общий язык. И эта уверенность толкает его на дальнейшее сближение.       Доходит до того, что в один из дней в конце смены Сяо Чжань тащит к Минсоку ноутбук, чтобы показать свои фотоработы и получить отзыв профессионала, а не исиновское «ну круто, чо». И краснеет вполне ожидаемо, когда слышит не только похвалу, но и замечания – это именно то, чего ему явно не хватало для дальнейшего совершенствования.       – Ты молодец, правда. И глаз на линии, и чувство пространства на высоте. Большинство твоих работ я бы отправил на выставку. Только поработать со светом все равно надо. И с выбором линз.       Сяо Чжань кивает, абсолютно согласный со всем и сразу, потому что и сам находит отражение теней и света не идеальными. А вот про выставку лестно. Очень-очень. Как и серьезное «я могу посодействовать, если ты не против». А потом Минсок открывает папку с кодовым названием «Фестиваль танцев», в которую Сяо Чжань старательно не заходит уже долгое время, и немного крошится по краям, не успев настроить защитных барьеров. Минсок уделяет внимание каждому кадру, сосредоточенно рассматривает, пряча улыбку за поджатыми губами. Сяо Чжань нервными движениями мнет рукава халата, ожидая оценки, но Минсок молчит, пока не останавливается на фото группового танца и не указывает пальцем в экран на одного из танцующих.       – Вы знакомы? Ты его единственного чувствуешь на фото. Все кадры подстроены под него, под его движение, взгляд, ритм. Удивительно. Словно остальных не существует.       В глазах, обращенных на него, столько искреннего интереса, что Сяо Чжань покупается на раз-два, не задумываясь, заглядывает через крышку ноутбука и непроизвольно напрягается.       – Да. Это Ван Ибо, он… мой знакомый.       Имя отдается набатом в ушах, и заставляет сердце стукнуться пару раз о ребра. Сяо Чжань отворачивается, как будто можно спрятать то самое, болючее, что раздирает изнутри, но успевает заметить, как в глазах Минсока интерес сменяется серьезностью, и он смотрит на разнервничавшегося Сяо Чжаня вроде бы, а кажется, что в самую душу.       – Если бы ты не сказал, что это знакомый, я бы подумал, что у вас отношения, – его голос звучит со старательно отлаженной непринужденностью, но Сяо Чжань все равно резче, чем необходимо по случаю, захлопывает крышку ноутбука и забирает его с колен сидящего на больничной койке Минсока.       – Извини, – бросает он и пытается улизнуть, потому что разговаривать о Ван Ибо выше любых человеческих сил, а уж его и подавно, но уже у двери слышит:       – Это он, да? И не может не ответить.       – Да.       И самое время бежать и прятаться: от себя, от целого мира, провокационных вопросов и необходимости принимать решения. Но как сделать это в больнице, где на каждом шагу, даже если у тебя законный перерыв, поджидают люди – со своими болями, страхами и надеждами, а у Сяо Чжаня и на одного человека не наберется. Исчерпался до самого дна. Он поддается на уговоры Лю взять парочку пациентов «раз уж ты здесь – живой и здоровый, а у нас завал с той аварией на перекрестке», а поздно вечером, измотанный физически и морально, он вновь возвращается к Минсоку. Не может не вернуться, потому что есть то, что тянет канатами обратно – ответы, которые озвучивать вслух сам Сяо Чжань пока что боится.       Минсок слушает внимательно, позволяя выговориться, хмыкает едва слышно на цветастые ругательства в адрес Системы, но никак не комментирует. И даже когда Сяо Чжань обессиленно заканчивает свой монолог, только коротко говорит:       – Ты делаешь все правильно. Думать прежде всего о себе и своих чувствах – это нормально. И твое нежелание торопить события, тоже нормальное. Тебе дали время, используй его не поедая себя, а чтобы понять, чего хочешь именно ты. Ты, а не твое предназначение.       Сяо Чжань устало трет лоб, откидываясь на спинку дивана, а потом смотрит на Минсока из-под полуопущенных век.       – Но ты ведь не шел против Системы, гэ, принял ее выбор, и теперь ты рядом с тем, кого любишь.       – Кто тебе сказал? – В голосе Ким Минсока веселье смешивается с грустью. – Когда-нибудь я расскажу тебе историю о том, как бегал зайцем почти двадцать лет. Пока однажды не понял, что дело вовсе не в Системе.       – Почему не сейчас? – Сяо Чжань ноет. Он устал, заколебался и может позволить себе быть неразумным мальчишкой при взрослом здравомыслящем старшем.       – Потому что время за полночь, и хорошим мальчикам давно пора спать, – раздается от двери насмешливый голос. Лу Хань стоит, подпирая плечом косяк, и сколько он уже здесь и как много слышал – бог его знает. И не то чтобы Сяо Чжаню не наплевать. Но он улавливает в лице доктора Лу немое осуждение, а потому спешит ретироваться, пока не послали прямым текстом.       – Увидимся послезавтра, Мин-гэ.       – Почему не завтра? – Удивляется Минсок.       – А завтра у твоего ненаглядного протеже выходной…       Сяо Чжань не дослушивает поток остроумия, машет на прощание рукой, и уже за дверью палаты потягивается и делает пару упражнений, чтобы размять затекшие мышцы. Сегодня он точно поедет домой. Жесткая софа в ординаторской надоела до зубного скрежета, как и сломанный, поливающий либо холодной, либо сильно горячей водой душ. А завтра он наконец-то выспится в мягкой постели с настоящей подушкой вместо жесткого валика, порадует себя на завтрак кружкой сваренного по всем правилам кофе, а не растворимой бурдой, уделит время фотоаппарату и, возможно, доберется до Французского квартала и даже зайдет на обед в то небольшое кафе, что так рекламировал Хайкуань.       Телефон тринькает новым сообщением. Сяо Чжань непроизвольно улыбается, заглядывая в гаджет: пять видеофайлов от Исина. Ему определенно будет чем заняться перед сном.

***

      Сяо Чжань знает, что Минсок тяжело переносит больничный режим, и всеми возможными способами старается снизить психологическое давление. Но как сильно тот страдает, Сяо Чжань понимает лишь за пару дней до выписки, когда, совершая очередной утренний обход, застает Минсока сидящим на холодном подоконнике. В этой своей вязанной шапочке и забавной фланелевой пижаме он напоминает подростка, заткнувшего уши любимой музыкой, наблюдающего за дождем и тоскующего по неизведанному. Дождя на самом деле нет, да и с будущим какое-никакое определенное понимание – пациент здоров и анализы, которые сейчас лежат в обходной папке Сяо Чжаня, просто идеальные. Сяо Чжань хочет пошутить, но что-то в лице Минсока заставляет его проглотить остроту про «эмо-боя», и он лишь осторожно окликает по имени. Минсок реагирует не сразу, и Сяо Чжань уже подходит вплотную и протягивает руку, чтобы обратить на себя внимание, но тут же слышит хриплый голос, словно слова вырываются через силу тысячи преград:       – Ненавижу больницы.       И в этих словах так много сдерживаемой все это время боли, отвращения и страха, что Сяо Чжань непроизвольно ежится и почему-то чувствует себя виноватым. Он пытается вспомнить все наставления профессора по медицинской психологии, но, как назло, годы зубрежки разом вылетают из головы. И возникает непреодолимое желание вызвонить доктора Лу, чтобы тащил свою королевскую задницу в палату к мужу и сделал бы уже что-то действительно полезное, а не разносил работников, как делал последние дни, и в хвост, и в гриву по десятому кругу. Ну правда, кому как не истинной паре справляться с внутренними тараканами своей второй половины? И потому Сяо Чжань не находит ничего другого, как сказать:       – Позвать доктора Лу?       Минсок дергает плечом:       – Придет минут через пятнадцать-двадцать. Он жопой своей китайской чувствует, когда мне плохо.       – Это у всех пар, которые связаны лентой, так работает?       Проходят долгие секунды, прежде чем Минсок оборачивается. И на его лице ничего кроме печали и какой-то снисходительной улыбки, расчерчивающей губы в кривую линию – Сяо Чжань уже видел такую, тогда, в вечер своих откровений.       – Ты помнишь, какого цвета лента Лу Ханя?       Сяо Чжань задумывается, вспоминая, когда в последний раз видел ленту босса и тут с удивлением понимает – никогда. На той руке, где должен быть определитель Системы, у него часы. Возможно, она скрывается под браслетом, поэтому не бросилась в глаза? В таком случае, вариант ответа один.       – Думаю, если синяя у тебя, Мин-гэ, то и у господина Лу она синяя.       Да, на запястье Минсока красуется лента яркого сапфирового цвета, и он рассматривает ее с отстраненным видом.       – Не угадал. У Ханя нет ленты.       – Вы не… – пораженно шепчет Сяо Чжань, и почему-то катастрофически расстраивается от этой новости. Минсок, замечая его изумление, хмыкает под нос, а потом качает головой.       – Нет, Система определила нас друг другу. Мы – пара. Просто… – он замолкает, подбирая слова, а Сяо Чжань подается вперед. – Чего ты больше всего боишься? Что лента решает все, а не ты? Так вот, ни черта она не определяет, поверь.       Минсок вновь отворачивается к окну, демонстрируя напряженные мышцы челюсти в профиле, а Сяо Чжань ждет, сам не понимает – чего, – но ждет. Будто речь Минсока оборвалась на самом главном и дальше непременно последует продолжение.       – Когда я заметил, как ты прячешь ленту, я будто в прошлое вернулся. Помнишь, я тебе говорил, что бегал от Ханя почти двадцать лет? Так вот я не от него бегал – от себя и ответственности, которую несет в себе любовь к другому человеку. Абсолютная любовь без права передумать. Мы с Ханем познакомились еще в младшей школе. Он тогда с семьей жил в Корее, его отец был какой-то шишкой в дипмиссии. Я даже не могу объяснить, почему нас потянуло друг к другу. Просто воспринял как данность – за мной теперь будет всюду таскаться смешной китаец и кормить булками. К слову, лент у нас тогда еще не было, в Корее Система их выдает на двенадцатый год рождения, поэтому все выглядело, как настоящая мужская дружба, – Минсок хмыкает. – Бро навек, понимаешь? Я начинаю фразу – он заканчивает. Я бью – он добивает. Я ем тушеные овощи, а он выковыривает лук. Появление одинаковых лент как бы все объясняло, и, знаешь, ни один из нас не удивился, когда обнаружил себя уже крепко связанным с другим. Наверное, где-то глубоко внутри мы всегда знали правду. Или, наоборот, не осознавали предстоящего пиздеца.       – Ты не принял его?       – Как я мог? Все намного проще – я принял его задолго до подарка Системы. Но ведь есть еще люди вокруг, и не всегда они готовы признать нас такими, какие мы есть. Мои родители как раз из таких. Ну не может «настоящий мужик» любить и хотеть другого мужика. Даже если ты любишь и хочешь. И они сделали все, чтобы нас разлучить, а меня заставить стыдиться того, кем я являюсь. Вечные разговоры о «богоугодных отношениях» и угрозы броситься под поезд. Я был всего лишь подростком, понимаешь? И я сломался. Я оборвал все связи с Ханем, уехал доучиваться в Японию. Думал, что сдохну от тоски, особенно, когда узнал, что Лу Хань вернулся в Китай сразу после окончания школы. Ни армия, ни университет, ни любимая работа не смогли выбить это чувство. Я даже женился, представляешь? Глупая идея, правда. У нее не было ленты, и она была настолько влюблена, что ей было все равно, какого цвета моя. Хань писал мне, когда узнал, что я вновь в Корее, и приезжал почти каждый месяц, но я как мог избегал встреч, пил вечерами, чтобы забыться и постепенно Хань сдался. Только рождение моей Соен облегчило тоску. Не избавило от нее, нет, но позволило дышать чуть свободнее. Всю любовь, которую я не мог дать жене и Лу Ханю по вполне явным причинам, я отдал своей дочери, – Минсок хрипло смеется и на пару секунд прикрывает глаза ладонью.       Сяо Чжань физически чувствует всю его давно забытую боль и растерянность. – А пять лет назад мы встретились. Случайно. Я делал снимки для «Vogue China» в Пекине, и на одном из олимпийских объектов моя модель сломала нос. Как ты можешь догадываться, мы обратились в клинику, где работал Хань. А расцепиться после уже не смогли – нас будто живьем раздирало на части. Почти два года мы тайком летали друг к другу, чтобы увидеться. Просто увидеться, понимаешь? И я бы, наверное, бросил все, попроси он меня, но он не просил. И мы изводили друг друга этими встречами, причиняя боль и себе, и своим близким. Я думал и хуже быть не может, но может. Всегда может быть хуже, Сяо Чжань. Я вернулся тогда с очередной нашей встречи в Пекине, но до квартиры не дошел. Потом скорая, анализы, еще анализы, консилиум докторов, и снова анализы, пока мне не вынесли приговор: онкология. Наверное, именно тогда я понял, что не хочу больше скрываться, не хочу больше чувствовать себя уродом, не хочу жить «как все». Шанс, что я выживу был мал, а времени еще меньше. Хань придурочный, конечно. После моего звонка он бросил все и приехал. Сказал, что договорился с лучшей клиникой Шанхая, что заберет меня туда, что я могу проклинать его и ругаться всю дорогу, только больше он меня и на минуту не оставит. И знаешь, если счастье есть, то в тот момент я его испытал. Потому что все неважно, слышишь, Сяо Чжань? Все неважно, когда у вас так мало времени, чтобы любить. Каждое мгновение вместе – на вес золота. С теми, кого действительно любят, не расстаются, пока смерть не разлучит.       Сяо Чжань пытается сглотнуть вставший в горле и мешающий дышать ком и не может. Он точно знает, каким образом доктор Лу лишился ленты, и даже представить не может что чувствовал бы, будь он на его месте.       Минсок трет глаза и вновь смотрит в окно.       – На первой операции была поставлена клиническая смерть. Пятнадцать коротких секунд, а на деле целая жизнь. Когда я очнулся, то первое, что увидел – это улыбка Ханя. Она была такая… удивительно яркая. Дурацкая невыносимо! – Минсок чуть слышно смеется. – А еще седина и красные глаза. И лента. Ленты не было. Теперь он мог жить без меня, выбрать кого захочет. И я бы не держал его, правда. Но дело не в ленте, понимаешь? Просто я люблю его, а он – меня. С того самого первого дня в школе. Поэтому, поверь мне, Сяо Чжань, лента – это всего лишь лента. Она помогает найти того идеального, пусть и дурного, временами жестокого, раздражающе принципиального, но твоего человека. Не обязывает, а именно помогает: не пройти мимо, обратить внимание, дать шанс. Пока не стало совсем поздно. Подумай над этим.       – Да, – Сяо Чжань сам не слышит свой ответ, потому что в голове совсем другой голос и «Система не решает, кого нам в итоге любить, она лишь предлагает идеального для тебя человека». Как так получается, что мальчишка, который и прожил меньше, рассуждает и знает больше его, наученного опытом? Хотя, какой опыт? Опыт в побеге от реальности? О да, тут Сяо Чжань разве что не олимпийский чемпион, а ума не прибавилось.       Сколько проходит времени, как они оба замолкают, погруженные в свои мысли, неизвестно, но оба вздрагивают, когда дверь в палату хлопает о стену, и в комнате, толкая перед собой инвалидное кресло, появляется Лу Хань. Он хмурится чему-то своему, и это видно даже сквозь сумрак, окутавший помещение.       – Я даже не буду спрашивать, что за скорбные лица у вас обоих, – сходу бросает Лу и, оглядев на подоконнике Минсока, поворачивается к Сяо Чжаню и на удивление черты его разглаживается, а голос звучит мягче обычного: – Доктор Сяо, не будете ли вы против, если я украду вашего пациента на полчаса, чтобы подышать свежим воздухом в сквере?       Первым реагирует Минсок, скривившийся от отвращения.       – Я не сяду в это кресло, если тебя интересует мое мнение.       – Если бы меня интересовало твое мнение, я бы спросил у тебя. Так что, Сяо, даешь разрешение, как лечащий врач?       – Плохая погода вас, судя по всему, не особенно беспокоит?       – Вообще ни капли. Зато воздух прекрасно проветрит чью-то голову. Выдует лишнее.       Сяо Чжаню впервые не хочется вступать в перепалку с Лу. Вот прямо очень не хочется и дело даже не в истории, что поведал ему Мин-гэ, хотя надо признать, отношение к начальнику на долю процента изменилось, возможно, даже в лучшую сторону. Но сейчас, в свете уличных фонарей во взгляде Лу Ханя улавливается что-то такое, чему Сяо Чжань оказывается не в силах подобрать определение. Возможно, принадлежность. Абсолютная принадлежность одного человеку другому: и телом, и душой.       Лу Хань знает, что делает, и мешать ему, что катить тот самый камень в гору, совершенно бесполезно.       Сяо Чжань кивает, вслушиваясь в бубнеж Минсока про предателей и парнокопытных, но отмечает, что тот больше играет, чем действительно недоволен – с приходом Лу Ханя он словно выдыхает скопившееся в груди напряжение. В кресле оказывается теплая куртка и кроссовки, которые доктор Лу с заботливой аккуратностью одевает на супруга, последним штрихом кутая ноги в одеяло.       – Мы готовы, – подмигивает Лу Хань, и под раздражающий скрип колес по полу, покидает палату вместе с креслом, оставляя Сяо Чжаня распотрошённым изнутри.       Сейчас бы уйти, отдохнуть после рабочей смены, но Сяо Чжань облокачивается о косяк подоконника и смотрит в темнеющее за стеклом небо, а потом на желтые шапки фонарей, колоннадой огибающие небольшой сад – там бывает очень красиво весной и летом, но сейчас большинство растений укутаны в холщовую ткань или имеют преющий желтоватый цвет, еще более болезненный под искусственным светом ламп. Такое себе место для свиданий, только двух людей, остановившихся прямиком под одним из тусклых фонарей, совершенно это не заботит.       Сяо Чжаню кажется, будто он подсматривает сквозь замочную скважину за тем, что хозяева квартиры все это время пытались от него скрыть. И стыдно немного, потому что личное и только между ними, без показухи, пустых демонстраций и красивых слов, но оторвать взгляд не получается. Ни от Лу Ханя, который, остановившись возле одной из замерзающих туй, садится на корточки перед коляской и утыкается лбом в колени мужа, обнимая его за талию; ни от Мин-гэ в его дурацкой бини, который перебирает пальцами волосы на непокрытой голове Лу и умиротворенно улыбается в пустоту полуночи.       И Сяо Чжань на интуитивном уровне знает то самое чувство, что наполняет обоих, пульсирует вспышками неона, позволяя видеть невооруженным взглядом.       Счастье.       Обычное человеческое счастье, которое именно так: наедине и только друг для друга. И вот оно, то самое ускользающее от него: чужие слова и взгляды неважны, когда у вас так мало времени, чтобы любить.       Сяо Чжань задумчиво гладит ленту кончиками пальцев, крутит вокруг запястья, разглядывая, словно в самый первый раз, – и она красивая, правда, возможно, красивее всех тех, что он видел, но и только. Он достает телефон из кармана медицинского халата и открывает ушедший вниз диалог. Буквы складываются в слова как будто сами собой, ложатся ровно, прокладывая дорогу – камень за камнем. Сяо Чжань спотыкается взглядом на кнопке «отправить», но передумать себе не позволяет, он достаточно прятался: от себя самого, от целого мира и Ван Ибо, в конце концов. Исчерпался до самого дна. И не так уж важно на самом деле, где закончится эта дорога, Сяо Чжань должен знать, что он сделал все, чтобы быть счастливым.       Привет. Надеюсь, ты хорошо ешь и не скучаешь. Потому что я – да.