Стекляшка

Той ночью Кассандра долго не может заснуть. И не только потому, что в замкнутом со всех сторон, не больно-то обширном пространстве спать вообще не слишком удобно. Мысли ворочаются в голове, тяжёлые и чёрные, словно камни. Прерванный поединок в итоге завершился молчанием — неловким, холодным и всеобщим. Она, не получив на свои реплики никакого ответа, помимо ощеренной рамы из камней, развернулась на каблуках и уплыла в пустоту. Кассандра, растерянная, злая на неё и на себя, с отголосками ещё того азарта внутри, вернула перчатки, забрала меч, сухо попрощалась и спешно ушла восвояси — боясь, что Гектор спросит, кто она такая и что за чертовщина тут вообще происходит. Он не спросил. Не прокомментировал того, что случилось, вообще никак. И Кассандра чертовски ему за это благодарна. Возможно, он всё-таки нормальный под всей своей атрибутикой; ну тронулся слегка рассудком на почве долгого служения Братству — но ей ли рассуждать про здравый рассудок?.. И возможно, у неё ещё получится по-хорошему. И не придётся его подчинять. Она не сомневается, что смогла бы, — но противно, до дрожи противно; не тот это способ, каким она привыкла достигать своих целей. И ещё — она бы в таком не созналась, но сейчас, когда разум окутан сонной дымкой, с подобным проще — где-то очень глубоко в ней прячется тайный, постыдный, почти заворожённый восторг от этой идеи. Равно как и от идеи уничтожать всё вокруг соцветиями чёрных камней, впрочем. От этого особенно противно. И даже страшно. Она свихнётся окончательно, если не поймёт, что за херня происходит. А сейчас ей, пожалуй, не хватает Вэриана — мимолётно мелькает в голове, и Кассандра усмехается этой мысли. Грёбаный мальчишка бесил её восемьдесят процентов времени, зато в остальные двадцать умел объяснять сложные вещи простыми словами так, что зачастую это того стоило. Он наверняка бы во всём разобрался. И растолковал бы ей, что немаловажно. Ну да что уж теперь. Мысли текут медленно и несвязно — и к ожидаемым вопросам о том, с чего бы Вэриан ей стал помогать теперь, когда она монстр, а у него появилась новая любовь навеки, — отчего-то не приходят. Вместо этого разум, оплетённый ещё сладким азартом после недавнего поединка, рисует яркую, цветистую, сонно-сюрреальную картину. Вот она — в другой стране, где никто её не знает, с двумя здоровыми руками, в хороших доспехах, с обычным добротным мечом, ярко блестящим на солнце. И нет у неё в груди никакого опала, самое заурядное сердце, комок плоти и мышц… или как там выражалась она, рисуя столь безрадостные перспективы? Она идёт путём воина и гвардейца, наводит порядок и бережёт покой в далёком городке, совершенно в её фантазии не прорисованном, но отчего-то ей симпатичном. И никто, никто не пихает её в благородные дамы, фрейлины или монашки, не навязывает свою монаршую дружбу, не пытается слепить из неё того, кем она не является и никогда не захочет быть. И о королевстве Корона она почти ничего не знает — помимо того, что там живёт её отец, который любит свою дочь и гордится ею; ведь ничего, ничего из тех страшных вещей, что говорила о ней молва, на самом деле никогда не было… Она давно не думала о подобном — что толку, в конце-то концов, если выбор уже сделан, а прошлого не исправить?.. Но сейчас, в уязвимом состоянии между сном и явью, эти мысли отчего-то лезут наружу, сплетая странные расплывчатые картины, которые, навалившись, погребают под своей толщей, унося в пучину сна. Она чертовски надеется, что утром о них не вспомнит.

***

— Я хочу с тобой поговорить, Кассандра. В этот раз она с утра пораньше подплывает к Кассандре в коридоре, как всегда, очень тихо, воплотившись будто бы ниоткуда, — и ту, едва она видит её, потряхивает злостью. Впрочем, это не такая злость, что заставляет неосознанно творить камни; не слепой гнев, а вполне конкретная, вызревшая уже злость. Даже скорее не на то, что она вчера сказала — да в первый ли раз, — а на то, что помешала драться. — Так говори, — коротко, лающе отрезает Кассандра. — И я хочу попросить прощения. Я вчера была неправа, — даже такие слова она произносит с изяществом, некоторым высокомерием, но всё же фальшивыми они не звучат. — Я не должна была столь предосудительно высказываться о том, что недавно являлось делом твоей жизни. Это являлось в необратимо прошедшем времени слегка царапает, конечно, Кассандре слух — но на фоне остального она не обращает особенного внимания. Она? Просит прощения? Что успело с этим миром случиться за ночь?.. — Понимаю, тебе непросто привыкнуть к тому, как всё поменялось. Всю жизнь ты готовилась быть заурядным воином, но теперь — стала истинно могущественным существом. Точнее, станешь, когда позволишь себе овладеть своей силой. Возвысишь амбиции — до уровня возможностей… Фраза про могущество звучит неприятно, тревожаще; но зато на словах про амбиции по самолюбию Кассандры будто тихонько проезжаются ржавым гвоздём — и она понимает, что с миром всё в порядке. Насколько это выражение вообще сейчас по отношению к миру употребимо. По меньшей мере — с ней ничего не сделалось; просто выписала в своих бесконечных словесных танцах новый пируэт, чуть-чуть не похожий на прежние. Кассандру даже злоба отпускает. Сейчас, поутру, после сна, она вдруг ощущает на секунду глухую серую усталость от всего происходящего в принципе. — Слушай, — сухо вздыхает она, — я ценю, конечно, твою вежливость. И прощаю тебя, если ты так хочешь. Но в конце концов, я просто взяла у парня пару клинков, чтобы их попробовать. Обычное любопытство. Только и всего. Тебе не кажется, что ты немного… драматизируешь? Она замирает на месте. Разглядывает Кассандру — внимательно, жадно. Так изучающе, будто не видела давно. От этого взгляда откровенно не по себе, но ещё более неспокойно — от тишины, потому как молчать она обычно совсем не любит. Потом она медленно, будто каждое слово взвесив, произносит: — Если только немного. И молча, развернувшись с тихим шелестом юбки, уплывает в полутьму коридора. Кассандре немного странно — она, со своей-то словоохочестью, склонна вести разговоры куда длиннее. Но задерживать её она точно станет.

***

Кассандра взвешивает в руке меч, примеряясь к тонким камням. Как ударить? Дважды сбоку, сверху и снизу, чтобы выломался широкий проём, а она осталась в стороне? Или с другой руки всё-таки будет сподручнее? Или наискось? По ту сторону каменных прутьев — угрожающе сопят, пыхтят, топчутся и вообще не делают ровным счётом ничего, чтобы ей сколь-либо хотелось эти прутья ломать. Но она ведь уже решила, что попробует по-хорошему; и если так, то данное слово дороже. Вполне возможно, что окажется дороже сохранности конечностей… — Эй, да не бойся! — Я не боюсь, — сквозь зубы цедит она. — Прикидываю просто, как бы уцелеть, когда твой зверинец вырвется на свободу. — Они в любом случае тебя не тронут. — С чего бы? — Я им запретил. Ну да, как же. Ей не может, конечно, не вспомниться филин. Тот тоже делал то, что она ему велела… пока считал нужным. Она наносит наконец два длинных сильных удара, руша дождём на землю фрагменты былых прутьев, и тут же поспешно отступает в сторону. Носорог титанической поступью мчится вперёд, раскидывая ногами каменные осколки; зубастые сгустки меха устремляются за ним, торжествующе повизгивая и урча. Спустя пару секунд Кассандра видит, что Гектор сидит на траве, прижимаясь затылком к носорожьему подбородку, а меховые зверюги льнут белоусыми мордами к его рукам. Ладно, хорошо, это зрелище можно даже посчитать милым. На безопасной дистанции, разумеется. — Ты так и будешь теперь там стоять? На его губах играет такая снисходительная, чуть жалостливая усмешка, что на долю секунды Кассандре даже кажется: сохранность конечностей переоценивают. — Нет, — она деревянно подходит ближе, сжимая в ладони рукоять меча, и даже рискует опуститься на траву, продолжая держаться на весьма почтительном расстоянии. Звери, надо признать, почти не реагируют, лишь один из меховых комков скользит по ней внимательным взглядом. — И хватит на меня так смотреть. Я бы вела себя иначе, если б эти твои барсуки не пытались уже однажды меня укокошить. — Это бинтуронги. — Кто?.. — Бинтуронги. В этих краях они не водятся, — Гектор хлопает себя ладонями по плечам, и одна из зверюг тут же ставит туда лапы, прижимаясь к его груди, оплетая гибким широким хвостом левую руку. — Они шикарные. Хвост как пятая конечность, могут залезть на нём куда угодно. Или кого-нибудь задушить. Его голос звенит нехорошим восторгом, и Кассандра вдруг ощущает смутные угрызения совести. Судя по всему, эти звери много лет были его единственной постоянной компанией, и как бы опасно они ни смотрелись… наверное, клетка и впрямь была не лучшим жестом. Не говоря уже о том, что не самым умным, если она и правда хочет всё решить… по-хорошему. Хотя бы попытаться. А ещё они пошли за своим хозяином, когда того призвала какая-то мутная девица, вопреки его воле, с совершенно неясными намерениями. А филин… филин бросил её, когда она просто сделала свой выбор. Ну да что уж теперь. Второй бинтуронг тем временем потихоньку прокрадывается к ней по траве и принимается обнюхивать тыльную сторону руки, затянутой в перчатку. Скосив глаза, Кассандра настороженно наблюдает за этим процессом. Где-то в глубине чёрной пасти, увенчанной снопом длинных белых усов, явственно поблёскивают знакомые ей уже зубы. — Что он хочет?.. — Она. Её зовут Мара, и она просто с тобой знакомится. Да не бойся ты, — он говорит это с той же едва уловимой издёвкой, что и чёртово «госпожа», и это явно запрещённый приём. — Можешь её погладить. Прогоняя мысли о том, что ею чертовски легко манипулировать, Кассандра осторожно протягивает руку и касается пальцами жёсткой короткой шерсти. Похожая, помнится, была у Рудигера. Хотя того она гладила, конечно, без перчаток, и осязание могла использовать в полной мере; а сейчас — даже левую снять не рискнёт. Мара щекотно тычется ей в ладонь, негромко фыркает пару раз, а затем отходит обратно. — Вот видишь. Она очень осторожна, не то что этот парень, — Гектор треплет по загривку бинтуронга, успевшего обвить его шею, словно меховой воротник. — Да, кстати, это Ханнан, и не пугайся, если он как-нибудь попробует влезть по твоей руке или запрыгнет на плечи. Он не будет нападать. Я запретил им причинять тебе вред. — И что, они всегда тебя слушают? — Да. Я подарил им как минимум одну жизнь, а они очень благодарные ребята. — Минимум одну жизнь?.. Ей на мгновение кажется, что Гектор чуть-чуть рисуется перед ней. В контексте того, что сейчас происходит… очень, очень странное чувство. Хотя от него — чего она ещё ожидала? — Обычно они живут лет двадцать, а мы — двадцать пять уже служим Братству. — И вы не стареете? — А ты не заметила? — Я что, похожа на вашего биографа? — фыркает Кассандра. Да, он выглядит лет на тридцать, Адира — на сорок, и она вроде бы и понимала раньше, что здесь что-то не стыкуется, но отчего-то никогда всерьёз не думала над этим, и уж тем более не говорила вслух. Даже когда ей нужно было убедить спутников, что Адире верить не стоит. — Может, у тебя и скорость наших передвижений не вызывала вопросов? То, как Адире удавалось пешком угнаться за вашими лошадьми?.. Она рассерженно выдыхает вместо ответа. Исподтишка провожает взглядом носорожью махину, которая, наобщавшись с хозяином, грузно уплывает куда-то вдаль, видимо, на прогулку вокруг башни, тяжело ступая исполинскими ногами. Набросится такая — мало не покажется, даже если рог использовать не станет. Не вызывала вопросов? Да у неё много чего в той истории вызывало вопросы, но… чёрт возьми. Когда она решилась схватить опал, недостаток ответов её не смущал почему-то. — Да, мы служили Братству не совсем бескорыстно, — Гектор усмехается тепло и грустно. — Я, может быть, расскажу подробнее. Как-нибудь потом. Если честно, их таинственная магия интересует сейчас Кассандру меньше, чем стоило бы. Уж больно неприятно грызёт изнутри свежее, досадное осознание собственных ошибок. Но совсем не обратить внимания на его странно дружелюбный тон — это при текущем-то раскладе, — на внезапно охотно упомянутые подробности о Братстве она не может. — Слушай, что-то ты сегодня на удивление приветлив. И разговорчив. Это настораживает. — Н-ну… — он наклоняет голову, блеснув циановым глазом; она вдруг понимает, что уже почти привыкла к этому неуютному свету, хотя уверена была, что времени потребуется больше. — Я не могу от тебя избавиться и не могу отсюда уйти. Самым разумным выглядит с тобой смириться. — Ты не можешь отсюда уйти?.. Ей сложно объяснить словами, что именно она приказала в том странном циановом мире, когда победила и подчинила себе его волю. Приди ко мне, служи мне — что-то вроде этого; но в том, что приказа не уходить напрямую не звучало, она практически уверена. Тогда она считала, что он послушается всего, что она впоследствии просто скажет, и о подобном не думала. Так выходит, через камень она может всё-таки им управлять, или… Эй. По-хорошему. Ты же хотела, так не отступайся. После затянувшейся паузы Гектор наконец отвечает — в своей обычной манере, подсмеиваясь над ней: — Ну как же теперь тебя бросить, госпожа? Кто-то должен тебя защищать, если ты боишься даже безобидных зверей, верно? Для топорной, хоть и обидной шутки он думал явно слишком долго. Хотя Кассандра, конечно, виду не подаёт; зло фыркает и отвечает в тон что-то про нелишнюю осторожность и былые попытки её укокошить, оставляя шутку просто шуткой. Но этот момент запоминает очень отчётливо.

***

Её стремление попробовать по-хорошему явно стало переходить разумные границы. Иначе как ещё объяснить то, до чего они с Гектором договорились: он и вправду смотается несколько раз по её поручениям в окрестные королевства — а она взамен выпустит его животных? Насовсем, позволив рогатой махине и зубастым меховикам беспрепятственно мельтешить по территории башни?.. С точки зрения логики, быть может, сделка и не такая плохая. Ей давно уже нужно кое-что из города, не говоря уж о том, что в ней не стоит возбуждать подозрений о том, зачем на самом деле здесь нужен Гектор. А что до зверюг — ну в конце-то концов, это всего лишь зверюги. С учётом присутствия искусного воина и неведомой демонической дряни — наверное, не самая страшная угроза для того, кто умеет творить острые, почти нерушимые камни. Вот только когда Кассандра припоминает размеры рогатой махины, вся её логика даёт сбой, уступая место противной неуютной тревоге. И сейчас, пока Гектор со своим зверьём мотается по её заданиям, она сидит у себя в компании этой самой тревоги, пытаясь хоть как-то от неё отвлечься. Закрывает глаза, тихонько считая свои вдохи и выдохи. Концентрирует внимание на сердце. На своём чёртовом могущественном сердце, где нет уже теперь, видимо, ни мышц, ни плоти, ни чего ещё там положено. Загадка, как оно только вообще бьётся. Ей бы так хотелось, чтобы опал был в голове. Тогда всё было бы много проще. Не так ведь уж и много надо — засов. Обычный дверной засов, даже не замок. Примитивнейшая конструкция, какой-то четвёрки небольших камней хватит. Просто для того, чтобы ей не приходилось каждый вечер заново муровать дверь камнями крест-накрест — а утром срезать их мечом, засоряя комнату обломками. Здесь физически нечего не суметь, раз уж она отстроила целую башню с балконом, лестницей, дверями и грёбаным тронным залом, верно?.. Она даже задерживает дыхание, представляя себе эту чёртову конструкцию, в мельчайших деталях, будто видит наяву. Подстёгивает себя гневом — но выхолощенным, точечным; просто думает о том, чего она вообще стоит, если не сумеет сотворить этакую ерунду, и для чего тогда вообще всё это было нужно, — честно пытаясь при этом не вспыхнуть огнём, а будто бы зажечь небольшую свечу, и… Выкидывает вперёд руку. Медлит секунду — и распахивает глаза. Дверной проём наискось, и довольно криво, пересекает один-единственный камень. Такой же, как и те, что она творила всегда, что получались предыдущие двадцать раз. Это убожество даже функций своих не выполняет, прилегая к косяку неплотно, — дверь при нём открывается почти что наполовину, и меховая зверюга туда уж точно протиснуться сможет, а быть может, и кое-кто покрупнее. Что ты будешь делать. Ругнувшись сквозь зубы, она срубает камень мечом, оттаскивает к стене — где давно уже скопилась небольшая каменоломня, наглядное свидетельство её бессилия и не только, — и опускается на кровать. Конечно, можно жить и без засова; конечно, без многого можно жить, ей ли не знать, но… сколько это будет ещё продолжаться? Какого чёрта эти самые сверхсилы, за которые она отдала немало, ничего не дают, кроме возможности творить острые камни в состоянии хищного, неконтролируемого гнева, да так, что чем лютее гнев — тем сильнее оружие? Это вовсе не то, чего она хотела или ждала; и пускай она явственно, неприятно намекает на то, что этим все силы и ограничены… аккуратная, восхитительно продуманная башня даёт понять, что это не так. Вероятно, в её сердце скрыто нечто большее — нужно лишь подобрать правильный ключ. Во всяком случае — ей очень хочется в это верить. Кассандра, не поднимаясь с кровати, ещё раз пробует проделать всё то же самое — получая тот же результат, такой же уродливый косой камень в итоге; а затем, не вставая даже, чтобы его срезать, мягко ложится на спину, прикрывая глаза. Опал несильно, но утомлённо ломит; кажется, она изрядно уже времени провела за этой… тренировкой. Дверь опять открылась бы, верно, почти бесшумно, да только стукается о сотворённый камень. Кассандра распахивает глаза, приподнимаясь на локте, — и видит, как она аккуратно и легко, точно струйка лилового дыма, сочится сквозь образовавшуюся щель. Окидывает взглядом несостоявшийся засов и тихонько вздыхает. — О, Кассандра, Кассандра… Опять возводишь стены и заслоны, как я посмотрю? От меня или от своего нового приятеля? — От всего живого, — мрачно хмыкает Кассандра, не особо расположенная к общению. И добавляет вполголоса: — Хотя ты, как я подозреваю, к этой категории не относишься. Она оставляет этот тезис без комментариев. — Незаурядное развлечение, — еле слышно усмехается она. — И что ты намерена делать дальше? — Думаю настряпать парочку ловушек. Чтобы гости завели себе привычку стучать, прежде чем заявляться ко мне в комнату. О, было бы неплохо, если бы у неё были хоть какие-то шансы это сделать. И она уверена почти, что она не преминет по этому факту проехаться — но, внезапно, отчего-то нет. — А в глобальном плане?.. — А в глобальном плане — я не знаю. В какой-то степени это правда. — Неужели ты хочешь вернуться? — в её голосе сквозит что-то, что можно было бы даже принять за сочувствие. Но Кассандру таким давно уже не проймёшь. — Вернуться куда? — Куда?.. — печально усмехнувшись, она делает паузу, будто размышляя. — Здесь может быть много различных ответов. Но прежде всего — к себе прежней. К той самой уязвимой, бессильной, обозлённой на весь мир тебе, неспособной вырваться из тюрьмы, которую сама же и сотворила. — Знаешь, вот уж чего-чего, а злости во мне с тех пор меньше точно не стало. Но ты, кажется, не имела ничего против?.. — Верно, не имела. Но ты ещё не понимаешь важных вещей, Кассандра. Поначалу твоя злость была бессильной и жалкой, она рыдала в уголке и кляла весь мир за неспособность что-то изменить. Но в тот момент, когда ты взяла опал — впрочем, нет, скорее даже в тот момент, когда ты решила его взять, — эта злость пошла по верному пути. Она превратилась в ненависть, причём в ненависть сильного. Могучую, уничтожительную. Ту, что рушит города и страны, а иногда… — она чуть понижает голос, — знаешь, иногда, случается, даже возводит новые. Возможно, она скользит в этот момент взглядом по сводам комнаты. Если и так — Кассандра предпочитает этого не заметить. Ей не нравится весь этот душный пафос и украшательства, не нравятся вычурные, как и её наряд, тяжеловесные фразы — пускай она и понимает, что под грудами этого помпезного барахла спрятано нечто важное, и прячут его намеренно. — Слишком уж много ты болтаешь об эмоциях, — устало хмыкает Кассандра. — Ненависть, злость. Дело было вообще не в них. Она чуточку лжёт, конечно. Или даже не чуточку. Но сейчас можно. — А в чём же?.. Кассандра медленно выдыхает. Сейчас будет сложно, как идти по тонкой доске. Излишне откровенничать с ней нельзя, но и показывать недоверие — тоже: они ведь тоже делают вид, что пытаются, в какой-то степени, по-хорошему. Вовсе ни к чему ей думать, что Кассандра меняет правила игры. Особенно сейчас — когда едва началась другая игра. — Я была человеком подневольным. Причём по всем фронтам. Дочь капитана гвардии, воин Короны, фрейлина принцессы… Что-то меня устраивало, что-то — нет, что-то не давало двигаться дальше, да и… вовсе не давало двигаться. Так или иначе, я не могла просто взять и уйти. Нужен был план, должна была… подвернуться возможность. Или нужно было просто найти какой-то выход. И я бы это сделала. Но путешествие… выдалось напряжённым, оно лишило меня стабильности. Да, вполне откровенно. Чуть откровенней, чем стоило, быть может. — Должна? Нужно? — со какой-то нехорошей звонкой насмешкой переспрашивает она. — Ты соткана из этих слов, Кассандра, и в чём-то винишь ещё обстоятельства? Ты могла бы уйти от принцессы, из гвардии, из Короны, но ты никогда не ушла бы от себя и от тех стен, что вокруг себя строила. Помогла тебе только ненависть. Посмотри сама, неужели не видишь, что только возненавидев, смогла совершить по-настоящему сильный поступок, освободиться от всего, что держало тебя взаперти? — Я не освободилась, — сухо говорит Кассандра; разговор ей не нравится всё сильней. — Я разрушила. — Разрушила? А было что разрушать? Беззаботное сердце восторженной принцессы, которая найдёт себе через месяц другую подружку? Колкий нейтралитет с бывшим вором, который и терпел-то тебя только ради неё? Мимолётное увлечение пубертатного юнца? Отцовскую любовь солдафона-шовиниста, который всю жизнь видел в тебе девочку в платьице, определил во фрейлины и чуть не отправил в монастырь? Вот блядь. Её будто камнями пронзают, этими вот самыми, острыми и чёрными, одним за одним — и каждый входит глубже предыдущего. Первые фразы боли приносят ещё немного, но от слов про отца в горле образуется нехороший комок, и глубоко под рёбрами будто проворачивают что-то. А главное — Кассандра чувствует, что чёртов обстрел не закончен. И начался он слишком резко, чтобы можно было уйти от темы; а перебить её, показав тем самым свою слабость, — нельзя. Никак. И верно — она со сладкой, почти заботливой улыбкой наносит финальный удар: — Или, может быть, память дорогой мамочки, которой ты так и не смогла заменить её драгоценную молодость?.. Вот. Блядь. У Кассандры что-то вскипает внутри. — Моей дорогой мамочке, — хрипло шипит она, — ничто на этом грёбаном свете не могло заменить драгоценную молодость, а если ещё точнее — драгоценную возможность каждый день трахать нового мужика. Моя дорогая мамочка была дешёвой блядью, умеющей только использовать людей и делать им больно, и если я о чём-то и жалею, так только о том, что вообще имею отношение к этому человеку!.. Незаметно для себя она срывается на крик, который звенит эхом, затихая, и после того, как она заканчивает тираду и глухо ловит воздух ртом. Она отвечает не сразу, будто даёт обеим насладиться этим призрачным звоном. — Твоя дорогая мамочка, — сейчас она как-то особенно, пугающе спокойна, а быть может, Кассандре так только кажется на контрасте, — почти победила смерть. Она жила и оставалась молодой много дольше, чем остальные люди, даже самые достойные и уважаемые, склонные вечно думать о других. Она осмелилась на то, на что они не решались. У неё не было тюрьмы ни внутри, ни снаружи, и она… она была счастлива, поверь. Благодаря ненависти. Она была как раз из тех, кто ненавидел и разрушал, но был сильным, и потому — имел на это право. — Она. Была. Блядью, — то кипящее будто перегорело разом внутри Кассандры, и теперь её только и хватает на то, чтобы хрипло, отрывисто огрызаться на выдохах. — И за всю свою длинную блядскую жизнь — не сделала ничего хорошего. Ничего выдающегося. Да она сделала меньше, чем те, кто погиб молодым! — Ничего хорошего? Своё рождение ты тоже сюда относишь?.. Это… настолько хлёстко, больно и нелогично, настолько не вписывается в канву разговора и в то же время идеально подходит как ответ, что Кассандра теряется. Мысли и слова сливаются в голове гогочущим потоком; она замирает, не зная, что сказать, и на какое-то время застывает в замешательстве. А после, опомнившись, оглядывает комнату, — и видит, что её рядом уже нет. Вот и поговорили. Кассандра глубоко дышит, проводит ладонями по лицу, стараясь успокоиться. То, что они обсуждали, слишком болезненно и запутанно, чтобы сейчас к этому возвращаться. Так что она просто хвалит себя за то, что в этот раз обошлось без неконтролируемых вспышек гнева, и постепенно даже почти приходит в себя. А после смотрит наверх — и видит над своей кроватью чёрный цветок из бритвенно-острых лепестков-сталактитов. В этот раз они направлены прямо ей в голову.

***

К её удивлению, Гектор возвращается очень поздним вечером, к тому часу, когда Кассандра уже начинает опасаться, что он попросту сбежал, несмотря на камень и на всё, что говорил раньше. Услышав через балкон тяжёлую носорожью поступь, она даже выходит во двор, навстречу. К её огромному удивлению, Гектор вместо приветствия вручает ей крупный тяжёлый мешок и тут же, развернувшись, возвращается к носорогу, у которого прикреплено по бокам ещё два таких же. Заглянув внутрь, она находит там разнообразный провиант, и приходит в совершеннейшую растерянность. Денег она давала немного, велев купить несколько конкретных вещей, и на вот это всё той суммы не хватило бы даже близко… — Эй, ты ограбил кого-то? — Обижаешь, госпожа, — он подходит к ней, держа оставшиеся мешки на плечах. — Я бы не стал. — Просто своровал? — Слушай, я не знаю, говорили тебе или нет, но есть и иные способы разжиться чем-нибудь в городе. Помимо преступных. Кассандре много чего говорили в жизни, но чёрт возьми, это парень на носороге, с двумя зубастыми диковинными зверюгами, с расписанным ритуальной татуировкой лицом, но главное — с ярко горящими циановыми глазами, из-за которых Кассандра побаивалась, что первые же крестьяне его примут за нечисть и нападут всем скопом. В таком-то виде, какие он умудрился отыскать… способы? А его это забавляет, кажется, — то, как вопросительно она косится на него всё время, что они идут до кухни в башне, и, сама не понимая толком, зачем, ломает себе голову вместо того, чтобы спросить напрямую. — Ты выдавал себя за мессию, с таким вот взглядом? — предполагает она, водружая мешок на табурет. — Предсказывал людям будущее? — Неплохо. Уже ближе. — Говорил, что будущее предсказывают твои… бинтуронги? — ей туманно вспоминается, откуда такие мысли, но она мигом душит ненужные ассоциации. — Совсем близко. Знаешь, в следующий раз подумаю над таким вариантом. Только минут через двадцать, когда вся провизия уже разложена по местам, он сознаётся: — Ладно. Мы просто выступали на улице. Мара и Ханнан знают много трюков. — Но твои глаза? — Надел повязку, выдал себя за слепого, — он пожимает плечами, будто бы здесь нет ничего необычного. — Я и раньше так делал, чтобы прятать татуировку. — Ты… можешь ориентироваться вслепую? — Да. В этот момент Кассандра совсем теряется. Даже не столько от ответа, хотя это чертовски внезапно, а просто… от всей ситуации. От того, что в последние дни происходит. Затевая всю эту авантюру, она ожидала получить безвольного раба, который с лёгкостью выложит ей всё, что знает об опале. Или же, если всё пойдёт не так, — опасного соперника, который снова попытается её убить. Этого, конечно, нельзя было исключать. Но того, что происходит… она никак не ожидала. Хотя понимает, конечно, что парень банально втирается в доверие, вполне разумная тактика — которая работает, надо признать. Кассандра отвыкла от того, чтобы с ней общались вот так просто, как с обычным человеком, не замечая циановых волос и опала в сердце. И всё сильней чувствует, что желание решить всё по-хорошему вызвано не только представлениями о чести. И ей с ним почему-то легко — вот что самое странное. Так, будто они знакомы куда дольше и ближе, чем на самом деле. Пожалуй, для человека, столько проведшего в изоляции, он отличный актёр… если, конечно, сейчас играет. «Самым разумным выглядит с тобой смириться». Смириться. Ей так понравилось это слово, оно звучало так восхитительно адекватно. Чертовски хотелось бы поверить, что всё обстоит именно так, — но и умом, и сердцем она понимает, что просто не видит ещё полной картины. — Не веришь? — Гектор иначе воспринимает её молчание. — Могу доказать. Только завтра. — Докажи, — она верит, в принципе, но от зрелища не откажется. — И… спасибо тебе. — На здоровье. Если честно, я сделал это для себя, не привык питаться подножным кормом. А моим зверям это и вовсе может быть опасно. — Не привык? Постой, это точно ты провёл пару десятков лет в одиночестве внутри Древа? — О, ты ничего не знаешь о Древе. Оно даст тебе всё, что нужно, если уметь попросить. После этой интригующей фразы повисает молчание. Кассандра, видя слабую улыбку на губах Гектора, почти решается сама спросить об устройстве Древа — но происходит нечто странное. Он резко, без предупреждения или какого-либо повода, вскидывает лицо, хлестнув себе косами по щекам, — и будто обжигает её циановыми огнями. И смотрит в глаза — совершенно открыто, напрямую, в высшей степени бестактно, не отводя взгляда явно дольше, чем положено любыми правилами приличия. Поначалу Кассандра замирает, растерявшись, а потом — отчего-то сама уже не отводит глаз. Хотя могла бы, наверное, сделав над собой усилие воли; но нет — вместо этого застывает, точно муха в янтаре, в этом горящем циане. И почти сразу ощущает едкую боль и жгучие злые слёзы, но всё равно — продолжать смотреть гораздо, гораздо проще, чем оторваться. Хотя всё это, конечно, лишь оправдания. Быть может, она и вправду не рвёт контакт из-за свойств опала, из-за того, что ей неподконтрольно; но никак этим не объяснишь того, что она отчётливо мысленно произносит. Расскажи. Расскажи мне всё, что знаешь про опал, пожалуйста. Расскажи, и разойдёмся по-хорошему. Я не хочу тебя использовать, я не хочу тебя подчинять, я не хочу ничего больше разрушать и никому делать больно, я просто хочу разобраться, пожалуйста, пожалуйста… Резко, рывком, едва подавив непрошеный вскрик, она опускает голову. Теперь её глаза — будто тоже горят огнём. И приходится остервенело моргать, чтобы высушить слёзы. Не вытирать же их сейчас. Чёрт. — Эй, ты всё делаешь неправильно, — она не верит сначала своим ушам, но Гектор и вправду почти что смеётся. — Сперва научись мне смотреть в глаза, просто смотреть, не отводя взгляд, без всяких приказаний. Научишься — можешь начинать их формулировать. Но сначала простые, чтобы я их хотя бы слышал. Сейчас вообще не понял, что ты там мямлишь. Это… обидно. Да, после того, что случилось, чертовски обидно такое слышать. И странно. — Ты сам учишь меня, как мне тебя подчинять?.. — Да просто любопытно, как далеко ты сможешь зайти, госпожа, — издёвка в его голосе становится звонче. — Но пока что мои прогнозы не очень. Тебе нужна практика. — Ну спасибо за поддержку, учитель, — зло тянет она, опуская гудящие веки. Вместо привычной красно-оранжевой пустоты на глаза падает мутная пелена с оттенком циана. — Обращайся. И да, кстати, не уверен, получится ли у тебя вообще когда-нибудь отдавать приказы… но на всякий случай… будь поосторожнее. Данный через глаза приказ отменить можно только так же. Ловушка будет бессильна, ты не сможешь её даже деактивировать. Стоило бы, конечно, спросить, насколько не бессильна Ловушка в других ситуациях — и получить, вероятнее всего, в ответ очередную дурацкую шутку, но всё же. Однако пылающий песок в глазах не слишком способствует мыслительному процессу. Кассандра медлит предательских несколько секунд, после которых слышит: — Ладно, госпожа. Доброй ночи, — и звук затихающих шагов. Она осторожно поднимает веки, чтобы обнаружить, что осталась в одиночестве. Прислоняется к прохладной стене, жмётся к ней затылком, ощущая, как жжение в глазах наконец проходит; раз за разом прокручивает в мозгу всё, что произошло, силясь понять, что это вообще было. Она злится. На себя — за то, что вот такое у неё получается по-хорошему. На него — за то, что после такой реакции делать что-либо по-хорошему вообще не хочется. Скорее напротив. И снова на себя — за то, что не сомневается теперь: она и вправду не видит полной картины.