Стекляшка

— Ты уверен?.. — Да, абсолютно. Повязка широкая и действительно очень плотная — Кассандра даже проверила на ощупь, сняв перчатку с левой руки. Под ней и вправду не видно света глаз, и… через неё — уж точно ничего не должно быть видно. Она стоит с мечом наперевес напротив Гектора — безоружного, с накрепко завязанными глазами. Таких… поединков у неё точно ещё не было. — А если я тебя раню? — Не ранишь. Кассандра коротко фыркает. — Да даже если и ранишь… ну поцарапаешь немного, будет мне урок за самоуверенность, — по тону слышно, что вероятность подобного ему кажется невысокой. — Как при первой встрече. От воспоминаний о первой встрече Кассандра мысленно вздрагивает. Нет, тем броском она втайне гордится, но вот случившееся потом… Рука будто отзывается тягучей, обиженной болью. Разозлившись, она вскидывает меч — и вскоре убеждается, что Гектор был совершенно прав. Он движется легко и ловко, будто дикий кот; даже лишённый зрения, сразу чувствует направление её атак и уходит от них. Она быстро понимает, что доспехи слишком шумны, с ними шансов нет точно, — но всё равно упрямится, бьётся и даже увлекается, войдя в ритм этого… скорее уж танца, чем поединка. Это нечестно, конечно. Ужасно нечестно. Если бы Гектор старел, как обычный человек, возраст уже сказался бы на его теле, частично нивелировав опыт, и у Кассандры было бы куда больше шансов. В конце концов, она работала над собой как чёрт, и нередко побеждала раньше в поединках с отцом или кем-нибудь из старших гвардейцев. Но сейчас перед ней — молодое, ловкое, сильное тело, которое при этом ещё и училось драться грёбаные годы; годы, которые сказались на нём исключительно в лучшую сторону. В чём-то её матушка, возможно, была права. Эта мысль неприятно обжигает Кассандру. Вздрогнув, она рывком опускает меч. — Эй, ты уже сдалась? — Гектор, услышав, что она остановилась, тут же приподнимает повязку. — Не дождёшься, — она мрачно фыркает, кривя губы, и, решившись, произносит: — Я сниму доспехи. Ты слишком хорошо меня слышишь. В этом есть, пожалуй, что-то символичное. Опять она отказывается от того, что ей дал опал, ради чего-то простого и приземлённого, вроде бряцанья мечом, верно? Даже странно, что она не появляется в дверях. Без доспехов, в одном лишь костюме из тонкой ткани, оказывается не в пример проще. Теперь она чувствует, что Гектору явно не хватает зрения, и то и дело он реагирует на её приближение в самый последний момент, чудом успевая уйти от атаки. В конце концов он допускает ошибку, позволяя себя подсечь. Не слишком красиво, быть может, но никто не говорил, что будет красиво. Она с силой бьёт его по щиколотке, заставляя упасть, и торжествующе упирает острие меча в грудь. — Мои поздравления, — он смеётся, полностью стягивая повязку. Кассандра подаёт ему руку, помогая встать, и, ощутив его кисть в своей, снова вздрагивает от того, какая она горячая. Опустив глаза, она видит на тыльной стороне его ладони, не покрытой сейчас привычной перчаткой, вырезанный символ Братства. Не татуированный, нет, а именно вырезанный; и смотрится он довольно скверно, как старая воспалившаяся рана. Раньше она такого не замечала. — Это нормально?.. — Вполне, — поднявшись на ноги, он резко убирает, почти что выдёргивает руку. — Это из-за камня? — Нет, — это звенит хмурой сталью, и однозначно переводится как «не твоё дело». Сложно, конечно, поспорить с тем, что это и вправду совершенно не её дело. И стоило бы уже в этот момент отойти и сделать вид, что ничего не случилось. Но Кассандра за каким-то хером невовремя решает проявить вежливость: — Я могу чем-то помочь? — Слушай, что в слове нет тебе не понятно? — он даже не повышает голоса, но фраза пронизана хлёсткой злобой, почти что ненавистью. Причём не больно-то заслуженной. Да, ей ли не знать, что человек может таскать в башке любое дерьмо и срываться на совершенно внезапную ерунду. Но чёрт возьми, полминуты назад всё ещё было хорошо, даже лучше, чем должно бы, и такая неожиданная агрессия… уязвляет. Очень. Наверное, поэтому Кассандра не отворачивается, когда Гектор поднимает голову, мажет по ней взглядом зло сощуренных циановых огней. Пускай она почти что слепнет от этого света, но продолжает смотреть в ответ — открыто и прямо, практически в упор. И вполне сознательно, если честно. Это не опал. Это она сама.

***

Поначалу всё идёт как обычно. Поначалу ей больно, поначалу глаза будто ест кислотой, и бешено жгутся непрошеные слёзы, и хочется, ужасно хочется отвести взгляд и проморгаться. Но что-то сейчас иначе. Не как в прошлый раз. Отчего-то сейчас в ней находятся силы, чтобы всё это перетерпеть, и в какой-то момент открывается второе дыхание. Скорее, впрочем, даже первое. Уходит боль. Уходят едкие слёзы. Уходит вообще всё, что связано с телом, органами чувств и способностью видеть, и Кассандра погружается в этот циановый свет, заполняющий всё восприятие, начисто забывая о том, что к делу вообще какое-то отношение имеют глаза — её или чьи-либо ещё. И попадает в некую странную недореальность, очень похожую на ту, где оказалась, когда взяла камень. И в этом неосязаемом, абстрактном пространстве ясно чувствует чужую волю, которую нужно поймать и не отпускать; хотя и едва ли может внятно объяснить, что это за сущность, что она с ней делает и что вообще происходит. Расскажи. Расскажи мне про опал, пожалуйста. Я правда не хочу никому вреда. Она протягивает руку — или не руку, а что у неё там есть в этом странном мире, — бросается вперёд, приближается, почти нагоняет… Расскажи! Давай не будем затягивать! — Хватит. Что-то резко отбрасывает её назад, и целый мир, залитый светом, снова сужается до чужих глаз. — Хватит. Я услышал. Но не могу. Она не узнаёт голос Гектора. Совершенно. Она ещё толком не воспринимает, кажется, реальность, когда смотрит на то, как он, ожесточённо жмурясь, с ощутимым усилием опускает голову, пряча от неё лицо. И тут же — чувствует сильную, тянущую боль в сердце, заставляющую тихо зашипеть и осесть на пол. — Не думал, что ты так быстро учишься, — у него всё такой же голос, надтреснутый и глухой, и Кассандра будто сквозь пелену наблюдает за тем, как он, не говоря больше ни слова, уходит. Наверное, это можно было бы счесть бегством. Но сейчас ей почти плевать.

***

Весь остаток дня Кассандре препогано. Сердце болит — не сказать чтоб невыносимо, но непрерывно и ощутимо, отдаётся ломотными выстрелами в плечи, в ключицы, в левую руку. Спасибо хоть не в правую, той и так немало досталось. Кассандре кажется, что её сердце скулит, жалуется на что-то. Или, может быть, это опал. Хотя с чего это она стала вдруг полагать, что это не одно и то же? Внешне опал не меняется, но несколько раз она касается его пальцами без перчатки, и он ей кажется то чуть холоднее, то теплее, чем обычно. Впрочем, не исключено, что именно кажется. У неё вообще в голове мутная, молочно-циановая пустота, будто она не до конца вернулась из того залитого светом мира, и ничего вокруг сейчас отчётливо осознать не может. И тело ломит — выматывающе, точно в лихорадке. Она ложится в свою гробоподобную кровать, кладёт рядом меч, с усилием заделывает верх камнями. Мелькает мысль о том, что когда-нибудь она забудет взять меч с собой — и так тут и останется. Символично выйдет. Кажется, на неё всё же падает ненадолго милосердное забытьё, но настолько короткое и мимолётное, что не поймёшь даже, было оно или нет. Открыв глаза, она понимает, что физически стало чуть лучше, а вот морально — совсем напротив. Поганое состояние, какое бывает с похмелья: не чувствуешь боли, но выжат и слаб настолько, что нет сил даже подняться, и уснуть не получается тоже. Так и лежишь, будто запертый в своём теле, катаешь чугунные мысли по пустой башке. Ну, с поправкой лишь на то, что сейчас — ещё и сердце скулит по-прежнему. Так вот как, значит, оно работает?.. Мерзость. Мерзость. Мерзость. От себя и всего происходящего — мерзостно. Надо было тогда, при активации камня, не сдаваться всё-таки. Сражаться до конца — и брать белоголовую суку. Вот из той Кассандра с удовольствием бы выжала, выпотрошила всё, точно из зверёнка. Вытрясла наружу всё содержимое носатой башки. И боли в сердце, и остальное бы потерпела; и никаких тебе моральных дилемм и прочего дерьма, и даже вопросы чести её бы не смутили, верно. Та-то, помнится, особой честью не отличалась. А тут… Она прекрасно понимает, почему парень такой добренький, конечно; но всё равно нутром чует — он нормальный, они с ним даже похожи во многом, и она… чёрт, она действительно хотела бы по-хорошему. Правда. И в то же время есть что-то в ней, что раз за разом тянет её в циановый мир, чтобы там учиться подчинять себе других, привыкая к нечестной и абсолютной власти. И в то же время есть что-то в нём, что раз за разом тянет его нарываться, бросать ей вызов, дразнить и доказывать, что она не справится. Есть здесь, конечно, какая-то подоплёка, ей пока неизвестная; но помимо этого — есть и кое-что ещё, что заставляет его так себя вести, и вот это известно ей чересчур хорошо. Они и правда слишком похожи. Мерзость, мерзость, мерзость. Она не вправе, не должна так с ним поступать. Но что-то не шибко выходит у неё по-хорошему… В напряжённое течение — скорее даже поединок — мыслей оглушающе и резко вмешивается сердце, захлёбываясь, крича неожиданной болью. Хотя оно болело, кажется, и раньше; но Кассандра почти не замечала — и теперь оно будто мстит. Хотя не так уж плохо то, что думать о чём-то в таком состоянии физически невозможно. Остаётся только погрузить, скорее даже запихнуть себя в сон — лишь бы только усмирить упрямую боль. Она даже не понимает до конца, проснулась или нет, когда совсем рядом ощущает чужое присутствие. Ох, ну да. Молодец, Кассандра, шикарно. Сляпала себе крышечку для кровати — а вот замуровать перед сном дверь в комнату руки что-то не дошли. Не говоря уже о том, что сделать чёртов засов до сих пор не хватило всех великих сверхсил. Здорово, молодец, вот и наблюдай теперь — при свете собственных волос, из тонких щелей между камнями — мазки до дрожи знакомого жухлого пурпура. Она ждёт. Молчит. И, кажется, почти не двигается даже, хотя с её громкостью ходьбы поди разбери. Да и дыхания что-то не слышно, хотя и стоит она в двух шагах. Может, каменные стенки заглушают. А может… ах, ладно, не то чтобы это было какой-то новостью. Кассандре не хочется разговаривать, уж тем более с ней. Даже двигаться, если честно, не хочется. Она и лежит не шевелясь, притворяясь спящей, и ждёт, пока она уйдёт. Она не уходит. Кассандра представляет, как она недвижно стоит у её кровати, стоит минуту, десять, тридцать — и становится жутко. Есть в этом что-то от баек, которые давно, в прошлой жизни, травили её приятели у костра. И буквально через пару секунд она, будто услышав эту мысль, начинает тихонько петь. Это протяжная, медленная песня на высоких тонах, в которой её голос неожиданно раскрывается, звуча куда приятней, чем в речи, и у Кассандры отчего-то сжимается и без того болящее сердце — песня кажется невыносимо, убийственно тоскливой. И она… слышала её где-то раньше? Никак не может понять, когда и где. Но слушает внимательно, жадно, и при этом впивается ногтями себе в кожу, медленно ведёт ими, оставляя отметины, опасаясь, что песня может убаюкать. Или заворожить. Или… чёрт знает что ещё, в тех байках у костра было много вариантов. Так или иначе, по окончании песни ей будто стальная лапа разжимает горло. Былая боль и остальное уже кажутся пустяком. А потом тихо-тихо, таким нехорошим скрипучим шёпотом она говорит: — Слушай своё сердце, Кассандра. Со временем ты всё поймёшь. А я буду ждать. И уходит. Кажется. Кассандра не видит больше её платья сквозь щели в камне, но и на слух не может понять — покинула она комнату или стоит где-нибудь в углу и вправду ждёт, пока Кассандра, заинтригованная, выберется из кровати. Но её такими приёмами не проймёшь.

***

Проснувшись, Кассандра чувствует себя не в пример лучше, хотя в сердце телепается ещё слабая боль. Случившееся ночью кажется бредом или сновидением, и было ли оно в реальности — понять так и не удаётся. Дверь действительно не закрыта. Следов её присутствия нет, но она бы и не оставила. Выйдя на балкон, она видит, что на улице уже совсем темно — выходит, она проспала весь день, восстанавливаясь. А ещё замечает рыжую вспышку костра невдалеке от основания башни, и маячащую поблизости грузную махину носорога. Сердце наполняется странной решимостью. Ладно. Лучше сейчас со всем разобраться. По-хорошему, пока она ещё на это способна. Гектор сидит у костра и молча смотрит на пламя; Мара и Ханнан цепко обвились хвостами вокруг его рук, осторожно льнут к плечам. Кассандре кажутся пугающими его глаза — быть может, потому, что их холодный свет совсем не сочетается с тёпло-рыжими отблесками огня, ласково окрасившими всё вокруг. Или… она просто слишком хорошо ещё, в мельчайших подробностях всё помнит. Где-то глубоко рождается несильное, но назойливое, дразнящее самой сутью своей желание проделать всё снова. Прямо сейчас. Подойти к нему, взять за подбородок, как тогда, в первый раз, развернуть к себе его лицо — и нырнуть туда, в циановый мир. И сердце-опал откликается на эту мысль нехорошим трепетом, будто всего, что было за прошедший день, оказалось мало. Нет. Так нельзя, она пришла не за этим. А ещё — такими темпами и правда не остановится. Она садится недалеко от Гектора, так, чтобы не поворачивая головы, нельзя было увидеть его глаз. И теперь они вдвоём молчат и смотрят на огонь, потому что Кассандра представления не имеет, как начинать подобные разговоры. И молчать на удивление легко, и почти спокойно — от жаркого тепла пламени, тихого потрескивания дров. На секунду Кассандре хочется, чтобы этого молчания никто так сегодня и не нарушил. В запястье щекотно тычется что-то тёплое. Это Ханнан, судя по тому, как легко и смело опутывает её руку гибкий хвост, и когтистые лапы вонзаются в кожу в районе ключиц. Кассандра улыбается краем рта. Сейчас она плавает в некой странной отрешённости, и столь тесное знакомство её не настораживает — хотя ряды острых зубов в свете огня видны более чем явственно. И в опасной близости от её лица. — Ну вот видишь. Ты уже не боишься. — Я не боялась, — обречённо выдыхает она. Нет, правда, лучше бы и дальше молчал. — Да ты вообще делаешь успехи, — её даже немного восхищает это умение говорить комплименты так, что они звучат совершенно оскорбительно. Причём без злобы, без открытой издёвки — это просто что-то на уровне интонации, мимики, то, чего Кассандра решительно не может сформулировать, но постоянно чувствует, что ей одновременно и бросают вызов, и пребывают в полной уверенности в том, что она этот вызов не вытянет. — Угу. Давай не будем проверять, сколько у меня будет ещё успехов. — Что?.. Надо быть осторожной, очень. Нельзя говорить ему, что она этого всего не хочет. А то использует в своих интересах. Не говорят такие вещи человеку на четвёртый день знакомства, понятия не имея, что у того в башке. И обещать, что отпустит его, если он откроется, она тоже не может. Слишком уж опасно: он наверняка атакует сразу, стоит ей деактивировать камень. Или сообщит Братству, или… найдёт иной способ от неё избавиться, тем более, с той магией, которой они располагают. Она поступила бы именно так. — Послушай, — аккуратно, выверяя, точно выстрел, каждое слово, произносит она. — Мне не нужен раб. Мне нужны ответы. Я просто хочу разобраться, как работает чёртова штуковина в моём сердце. Вполне закономерное желание, мне кажется. И да, прежде чем мне это скажешь ты — я сама готова признать, что разобраться стоило до того, как мы с этой штуковиной слились. Но что уж теперь-то сделаешь. Гектор усмехается и едва заметно кивает, так и не обращая к ней глаз. — Никто мне не расскажет больше Братства. И слушай, я не имею, правда, правда не имею, — второе «правда» было, пожалуй, лишним, — против тебя ничего личного, но если всё так сложилось… Я не отступлюсь. Именно от тебя. — О, да ладно? Ну, допустим, я польщён. И что дальше? Кассандра чувствует тёплую щекотку на шее, ближе к уху, и только сейчас понимает, что уже давно, кажется, машинально гладит Ханнана по короткой шерсти. Ладно. Надо признать, и вправду занятная зверюга. — Можешь рассказать мне всё по-хорошему. А можешь развязать между нами войну, в которой я буду тебя преследовать, ты будешь прятать от меня глаза, я буду охотиться за остатками твоей воли, и всё может закончиться очень скверно. Прежде всего — для тебя. — Звучит интригующе. И ты уверена в своей победе в этой войне, верно? — Уверенность в победе — опасная вещь. Даже при явном перевесе сил некоторых губит. Ответ хорош, конечно. Вот только ей не дают им насладиться. Гектор говорит тихо-тихо, будто не надеясь, что она услышит: — И я не прячу глаз, — и резко поворачивается к ней. О чёрт. Её пальцы выскальзывают из шерсти, ногти с силой впиваются в ладонь — приходит время пожалеть о плотности перчаток. Циановый мир, в который ещё вчера так тяжело было попасть, сейчас не отпускает, затягивает и манит. Но туда нельзя. Никак. Иначе чего будут стоить все её слова. И даже резко отвернуться, отвести взгляд — тоже будет признанием поражения, проявлением слабости, явно недопустимым. Поначалу это безумно, мучительно тяжело, и она не знает, на каком грёбаном резерве сил умудряется держаться; но через несколько секунд становится легче. Или не секунд — поди разбери, когда время вытягивается в тонкую бесконечную струну и схлопывается вновь. Гектор первым опускает голову. Ханнан тем временем, обиженный, соскальзывает с коленей Кассандры и отбегает куда-то в сторону. Оно, наверное, и к лучшему: очень странно вести с человеком такие… разговоры и при этом гладить его питомца. — Словом, советую тебе подумать. Тем более, если ты и вправду не можешь отсюда уйти, — при этих словах её холодит тревогой, будто тупой металлической полосой провели по шее. — Я учту, — сухо выдыхает он. — Мне просто нужны ответы. Захватывать мир я не собираюсь. — О, знаешь, так говорят почти все. — Но дело ведь не в этом, верно? Она сама не знает, отчего почти уверена, что это не обычное недоверие, в данной ситуации более чем объяснимое, — а нечто большее. Но есть здесь какая-то деталь, искажающая всю картину, скручивающая её вокруг себя, точно змея пожирает собственный хвост. Гектор не отвечает. Кассандра ждёт долго, заметно дольше, чем велит здравый смысл. Это молчание совсем другое, тяжёлое, гнетущее, а сердце опять покалывает тупой болью. Потом она выдыхает: — Хо-ро-шо. И уходит, резко поднявшись с места, напряжённо вдавливая ноги в землю. Она не злится, нет. Это всё было ожидаемо. Более чем. Только уже у самой башни захлёстывает вдруг не злостью — но какой-то едкой, невыносимой досадой. — А-а-а, да к чёрту! — она вскидывает руки, и по обе стороны от входа расцветают ощеренные звёзды камней. Ну и ладно. В принципе, это даже красиво.