Стекляшка

Так или иначе, ещё пару дней она честно ждёт ответа. Он ведь обещал учесть. И живёт так, будто она в чёртовой башне одна. Практикуется с камнями, пребывая в такой усталой безразличной злости, что даже примитивный засов в комнату наконец удаётся соорудить. Машет мечом в гордом одиночестве. Строгает дрова и факелы для башни, и топором при этом лупит явно сильнее, чем невинные деревяшки того заслужили. Пару раз мелькает мысль сходить на охоту — но провизии, привезённой Гектором, хватит ещё надолго, а пустых убийств она не хочет. В первый день она с этой провизией осторожничала, кстати, стараясь принимать пищу вместе с ним — и глядя исподтишка, какие продукты он ест; а он косился на неё цианово, лукаво, и будто напоказ пробовал от всего понемногу. Но теперь — оставаться с ним вдвоём уже слишком тягостно; да и осторожность такая внезапно кажется смешной. Как будто он не может её отравить, подсыпав яд в грибы, ягоды или убитую на охоте дичь; как будто он, если поразмыслить, не может убить её ещё сотней способов — раз уж она подпустила его так близко. Но чёртов камень, кажется, всё-таки работает. И не позволит ему этого сделать. Разум Кассандры ещё сомневается в этом — но сердце знает наверняка. Они с ним пересекаются иногда в коридорах башни, скользя друг по другу боковым зрением — чёртов свет, льющийся из его глаз, не оставляет сомнений в том, что это взаимно. Но она не лезет, совсем не лезет, в конце концов, он же обещал подумать; и это молчание, что уж скрывать, ей тоже совсем не хочется прерывать первой. Они с ней не видятся первый день, а потом — она заходит к ней в комнату, так спокойно и легко, будто сама тут живёт, и застывает посередине, пряча в глазах вопросительный прищур. Кассандра садится на кровать. Смотрит на неё хмуро, скрещивая руки на груди. — О, Кассандра, Кассандра… Вижу, ты делаешь успехи, — она медленно скользит взглядом по новому засову. — Что, решила уже окончательно растратить весь свой потенциал, все завоёванные силы на слесарство и подобные ему приземлённые занятия? Чёрт. Честно признаться, это уже не смешно; опять та же история — и с каждым новым её ударом в одно и то же больное место оно будто порастает защитной коркой. И она становится в глазах Кассандры всё менее пугающей и опасной; и вот последнее, быть может, и скверно. Тем более — провоцировать на эмоции у неё по-прежнему выходит безупречно. — А ты мне что предлагаешь? Всё то же — попытаться убить Рапунцель? Чтобы получить вдвое больше сил, о свойствах которых ни одна сволочь не соизволит мне рассказать?.. — Кассандра, в последние дни и так чувствующая, как тугой напряжённый узел свернулся в сердце, срывается сразу, совсем попусту. И кажется себе такой же острой, ощеренной звездой из камней, как те, что стоят сейчас у входа в башню. Она смеётся, но не так, как обычно — напротив, суховато, немножко натянуто; похоже на треск хвороста, на шуршание старой бумаги. — Я бы и рада, да ты ведь снова не станешь меня слушать. — А это зависит от того, что ты скажешь. — Ну хорошо. Пожалуй, на этот раз мне правда есть что тебе предложить. Она заводит руки за спину и принимается задумчиво расхаживать по комнате от стены к стене. С одной стороны, от такого… будто бы неземного существа странно ожидать подобных жестов, и это смотрится почти комично; с другой — Кассандра невовремя вспоминает, как любил так же ходить её отец, раздавая инструкции гвардейцам. Хотя его шаги, конечно, беззвучными не были. — Рапунцель сильнее тебя, и глупо это отрицать. Даже несмотря на всё снисхождение, что она к тебе испытывает, — до чего же неприятное слово, у него не было шансов не царапнуть, — она никогда не позволит тебе победить себя или навредить кому-то из своих близких. Во всяком случае, если речь идёт об обычных обстоятельствах. Солнечная Капля всегда была сильнее Лунного Опала. Иронично, но так уж повелось — сила созидания превосходит силу разрушения, пускай даже вся история человечества говорит нам об обратном. Однако — есть исключение. Уникальный шанс, выпадающий Опалу не чаще, чем раз в пару десятков лет. Вот ведь до чего же вовремя меня угораздило схватить камушек, невольно, с ядовитой иронией думает Кассандра. — Затмение, — это слово, произнесённое ею с каким-то придыханием, звучит красочно и зловеще. — Краткий промежуток времени, на который Луна заслоняет собою Солнце, и Солнечная Капля становится сама по себе слаба, и особенно уязвима к силам Опала. Во время Затмения ты победишь Рапунцель легко, даже не прилагая особенных усилий. И что самое главное — она не знает об этом. И едва ли захочет узнать. — Не знает? В Короне сейчас живут двое членов Братства, а камень мы раздобыли не так давно. Уверена, они всё успели ей сообщить. — А она? Думаешь, она стала бы их слушать? Для тебя секрет, что до недавнего времени она только и грезила тем, чтобы помириться и вернуть тебя на роль своей любимой служанки?.. До недавнего времени? Интересно. — Да так или иначе!.. Хочешь мира — готовься к войне. Рапунцель — будущая королева, и она не упустила бы такой информации. Я… уверена в этом, — добавляет она чуть тише, будто сама себе пытаясь что-то доказать. Она смеётся, и на этот раз опять колокольчиком: — Кассандра-Кассандра, мнится мне, ты ещё хуже знала свою бывшую подругу, чем может показаться изначально… В любом случае, Ловушка Разума теперь у нас, и непосредственно нанести тебе вред эти люди не смогут. А когда понадобится, ты можешь подчинить их воли, чтобы они передали Рапунцель, что Затмение задержится или вовсе не состоится. Или сообщили ей любую другую ложную информацию. Так. Выходит, о подробностях действия камня она до сих пор не знает, и даже поведение Гектора на подозрения не навело?.. Верится не слишком, но хорошо, если так. — Ты что, считаешь Рапунцель идиоткой, которая не заметит яркий свет из глаз? Слушай, сдаётся мне, это ты херово знаешь мою бывшую подругу, — Кассандре не нравится её так называть, но… вырвалось. Что уж теперь. — Я сказала бы даже, совсем не знаешь. — Рапунцель?.. Заподозрит папашу своего ненаглядного женишка? Или папашу своего красавчика-пажа? О чём ты вообще? Да и сам пажонок настолько снедаем детскими комплексами, что едва ли разглядит в своём отце хоть что-то плохое, — она высокомерно, очень неприятно смеётся. Кассандра ловит себя на том, что как бы сама ни относилась теперь к этим людям — слушать, как в подобном тоне о них высказывается она, не больно-то приятно. — Жаль, что в тебе, вроде как мнившей ранее себя воином, так мало воинской смекалки, — со вздохом продолжает она. — Рапунцель и приближённые не знают о свойствах камня, и с той наивностью, что в их кругах почти что сделалась заразной болезнью… едва ли что-то заподозрят, если Квирин или Эдмунд однажды не покажут глаза. Тому может быть тысяча оправданий, а им и не нужно многого. Всего лишь сообщить принцессе новые сведения. Но Гектор о свойствах камня осведомлён прекрасно. С чего она взяла, что с Квирином и Эдмундом всё иначе?.. Что они не могли предупредить о камне заранее, в конце-то концов?.. …С того, что после случившегося в Спирали у Кассандры под балконом, вероятно, стояла бы уже рота солдат из Короны? — Откуда ты всё это знаешь, кстати? — Кассандра недружелюбно щурится. Она отвечает не сразу. Сперва присаживается на кровать, совсем недалеко от Кассандры, сцепляет тонкие руки в замок и смотрит на неё снизу вверх. Кассандре невольно хочется отшатнуться, чего она, конечно, не делает. Нельзя показывать слабость. — Ты в Короне — известная персона нон грата, а меня, помимо принцессы и её свиты, не видел никто. У тех не хватит времени, чтобы выслеживать по улицам королевства каждую невинную маленькую девочку, особенно — если та умеет хорошо скрываться. Так вот где она, выходит, пропадает большую часть времени. Прекрасно. Просто прекрасно. — Ну хорошо. Допустим. Но что ты имеешь в виду под победить Рапунцель? Всё как раньше — убить, забрать ещё одну волшебную цацку, разгадывать дальше твои грёбаные загадки, ломая голову над тем, как пустить новую магию в ход?.. Она усмехается. Медленно приближает своё лицо к лицу Кассандры, смотрит рыбьими глазами почти в упор; и Кассандре снова хочется отшатнуться, потому что там, в этих глазах, она видит себя, и решительно не понимает, как такое стыкуется хоть с какими-то законами природы. Не должно быть так. Не должно. — Ну кто же знает, быть может, для силы созидания ты приспособлена больше?.. — То есть — ты даже тогда всей информации не откроешь? Будешь дальше мутить воду? Жаль. Мне только показалось, мы стали находить общий язык. Она смеётся. Опять хохочет и заливается. Начинает с блеклого и трескучего — потом уходит в привычный свой колокольчик — а после и вовсе переходит на зловещий, высокий-высокий визг, напоминающий о криках баньши. Или о той песне, что она пела накануне. Она поднимается с кровати и плывёт к выходу — медленно, грациозно, будто танцуя. Позорно, но у Кассандры почти что камень падает с души. Разговор был мерзкий. — Найди общий язык с собой, Кассандра. Для начала было бы неплохо, — и уже у двери, не оборачиваясь, она добавляет пугающе звонким шёпотом: — Но сегодня ты не сказала «нет». И пока что мне этого хватит.

***

— Эй, не хочешь сходить размяться?.. Кассандра, конечно, сразу понимает, что это только повод. И спустя ещё минут десять понимает, что повод не для того, чтобы сказать — знаешь, я передумал и просвещу тебя всё-таки, каким чудовищем ты теперь стала. Но чёрт возьми, ей весело. Действительно. Так, что она почти забывает о том, что на самом деле тут происходит. Гектор, конечно, гораздо опытнее неё, и со своими клинками он — как единое целое, впору просто стоять и любоваться. Но то ли оттого, что он ограничен неспособностью причинить ей вред, то ли ещё отчего… ей интересно. Очень. Это та дразняще превосходящая сила, за которой возможным кажется угнаться, и это будоражит, заставляя искать всё новые варианты, надеясь то на ловкость, то на хитрость, то на удачу. А в какой-то момент он ещё и бросает ей: — А ты неплоха с этим мечом… для своего роста, — и Кассандру захлёстывает азартом. Она пружинисто движется по траве, жадно глотая ртом воздух, и почти забывает уже, с чего всё началось. Хотя по-прежнему не смотрит Гектору в глаза — но машинально, на автомате, и в итоге столкновение застигает её врасплох. Он прижимает её к стене башни, и она прекрасно знает, как уйти, но поднимает голову, вжавшись затылком в холодный камень, — и проваливается в циан, легко, почти мгновенно на этот раз, без боли и едких слёз. Какого чёрта. И кажется, будто ничего почти и не случилось, будто нет никакого другого измерения, лишь её глаза перестроились чуть-чуть, стали работать иначе. И ничего она не делает странного — просто протягивает руку, хватает Гектора за запястье, отчего-то не напоровшись на клинок. Просто нарушает впервые своё же неписаное правило, и вместо привычной упрямой просьбы сообщает ему короткое: — Отпусти меня. И выпадает в реальность обратно — больно. Чертовски больно — сердце будто дырявит насквозь. Но Гектор и правда её отпускает — только ради того, чтобы тут же метким ударом повалить на землю, прислонить к шее холодную сталь клинка. — Эй, так нечестно! — выпаливает она, разозлённая тем, что могла бы уйти. Если бы только не вся эта дрянь с глазами и камнем. — То, что ты можешь мне приказывать? Пожалуй, нечестно, да. То, что мне приходится это делать. Но она не говорит этого вслух. Нельзя.

***

И между ними начинается эта… игра. То есть на самом деле, конечно, это ни черта не игра, но как ещё подобное назвать — не понятно. С ней, во всяком случае, определённо играют. Смотрят на неё, лукаво щурясь провалами глазниц, и откровенно забавляются — с чтением эмоций у неё до сих пор проблемы, но тут тяжело ошибиться. Хотя ей лично кажется, что для веселья предпосылок нет. Глаза уже не болят, напротив — она окунается в циановый мир легко, и светом её не слепит, пускай она и не могла бы сказать, что в такие моменты что-то видит. Да и вообще не особо много смогла бы сказать о своих ощущениях. Это тяжело объяснить. Очень. Это будто некий орган чувств, новая надстройка для тела: можно словами убедить человека, можно применить физическую силу, а можно захватить и вывернуть его волю. Кассандра сразу заводит себе правило: все попытки — лишь во время поединков, которые быстро становятся чем-то вроде ежедневной традиции. Все приказы — исключительно в рамках боя. Отпусти, отступи, опусти клинок. Никаких морально скользких моментов, принуждений и издевательств. Это лишнее. Это не нужно. Возможно, в том числе и потому Гектор считает это игрой. Вечно подгадывает момент, когда она не ждёт, чтобы вскинуть голову и взглянуть на неё в упор. Она способна, в принципе, не реагировать, но это всё ещё сложно. Нехорошо так сложно. Всё ещё сидит у неё внутри что-то азартное, кровожадное, злое, то, чему и вправду хочется не найти ответы — а подчинить. Едва ли были причины полагать, что от подобных игр оно исчезнет, конечно; но всё равно это ей совершенно, совершенно не нравится. И ещё не нравится то, что сердцу больно каждый раз — его будто прожигает хищным огнём. И не поймёшь даже, есть ли в этом какой-то смысл. Гектор то слушается её, то нет, но ей всё чаще кажется: слушается — тоже по своей воле, просто чтобы запутать. — Опять не помогло, госпожа? — смеётся он, подавая ей руку; почему-то после исполненных приказов она встречает спиной землю ещё чаще, чем обычно. Но от этих поражений ей хоть чуточку легче. Совсем мерзко было бы таким методом побеждать. Хотя ладно — в принципе мерзко. Недостойно. Нечестно. Кассандра хотела силы, но не такой. Буквально за несколько дней она замыкается в себе, и та мимолётная искра доверия, что — возможно — между ними проскользнула, гаснет без следа. Что было ожидаемо. Ну да наплевать. Они встречаются на пару часов в день в этих чёртовых поединках, и больше она его не видит и не хочет видеть. Хотя он должен был съездить ещё по паре её поручений, но и это ей теперь почти безынтересно. Плевать. Кассандру оставляет даже она, и оставляет неожиданно надолго, дней на пять — тянучих, одинаковых. Кассандре наплевать и на это. Вероятно, она не расстроится, если она и вовсе больше никогда не вернётся. Без свежих сводок из жизни Короны уж точно будет лучше. День за днём, до трескучей боли в руках она тренирует свою магию, усеивая пространство у башни снопами заострённых камней. И честно пытается слушать своё сердце. Ничего хорошего ей там не говорят.

***

Это, конечно, ещё меньше похоже на элемент игры, чем всё остальное, но никуда не денешься. Угрюмо, не слишком охотно Кассандра снова поднимается в чёртову каморку, режет клетке верх. И так медлила дольше, чем стоило бы. Камень ей будто рад. Снова вздрагивает в руке, и руна, точно этого и ждала, резко загорается чуть ярче, вспыхнув циановыми штрихами. В этот раз Кассандру не затягивает в тот мир — она заходит сама. Осознанно, совершенно по своей воле. И очень осторожно: в этой дряни, о которой так ни черта и не известно толком, легко может скрываться какой-нибудь сюрприз. Засада в циановом мире. Или вроде того. Но там на удивление спокойно и тихо; и на поиски воль в этот раз Кассандра не пускается — потому как сразу ощущает, что нужная ей воля находится совсем рядом, сидит у её ног, точно большой пёс, и вроде бы даже не намерена сопротивляться. В последнее не слишком верится, но сердце всё равно тянет настороженным азартом. Кассандра легко устанавливает контакт — это что-то сродни тому, чтобы положить ладонь на голову сверху, заставив перед собой склониться, — и отдаёт приказ, как обычно, корректный и вполне безобидный: — Поднимись в тронный зал. Встань перед троном. И лишь сейчас мелькает мысль, что такой приказ можно выполнить и случайно. Стоило подумать об этом раньше. Определённо стоило; а так она подумать не успевает вообще — до того, как прибавляет с каким-то нехорошим злорадством: — На колени. Вот чёрт. Она опять не ощущает никаких подтверждений тому, что приказ понят. И просто отпускает циановый мир — тот медленно тает, позволяя реальности проявиться в сознании. Кассандра вздрагивает, трясёт головой, будто прогоняя остатки сна. Ей чуточку стыдно, но ещё более — неуютно от понимания того, что её заставило добавить те чёртовы слова. Скверно, действительно, скверно, она думала, что держит это под контролем; так или иначе, некогда рассуждать — она кладёт камень на место, достраивает клетку, мурует дверь каморки и спускается в тронный зал. Ждёт пять минут. Десять. Пятнадцать. Поначалу, не желая создавать неприятных ситуаций, просто ходит от стены к стене поодаль трона; затем садится на него, встречая телом холодный камень, закидывает ногу на ногу, мрачно барабанит пальцами по подлокотнику. Ничего. А потом выходит на балкон, вдохнуть прохладного вечернего воздуха и подумать — и в этом воздухе и тает последняя надежда, когда Кассандра видит внизу рыжее солнце костра, темнеющие на фоне огня знакомые силуэты. Она ведёт себя вроде бы тихо, но уже через каких-то полминуты Гектор вскидывает голову, скользит по ней циановым взглядом. — Эй, госпожа, спускайся к нам? Кассандра зябко поводит плечами. Он ведёт себя настолько… странно, несоответственно ситуации, что от этого почти жутко. Только что она использовала сверхсилы, чтобы заставить его встать на колени; а теперь… да её таким тоном, помнится, звали друзья в пивную по вечерам — в той, даже не прошлой, а позапрошлой жизни, когда всё было совсем иначе. Только вот обращались по имени. Она спускается. Молча садится на широкое бревно невдалеке от огня и даже не здоровается, не желая нарушать уютную тишину, мягко разбавленную потрескиванием пламени. Что-то в этом есть. — Доброй ночи, госпожа, — говорит Гектор спустя минут пять, не раньше. — Доброй, — она чуть раздражённо выдыхает, сдержав желание напомнить, что у неё есть имя. Впрочем, теперь кое-кто так истрепал это имя своим пафосным воем, что оно ей тоже не слишком нравится. — Всё забываю спросить… я не создаю пожарной опасности? Кассандра безразлично хмыкает: — Камень не горит, от входа далеко. Да нет. Мне без разницы, — и, помедлив, добавляет зачем-то, хотя сама особо не хочет разговаривать: — Хотя, конечно, это странно смотрится. У меня тут вроде как не полевой лагерь. Он смеётся: — Ну да. Мы просто любим огонь, — и тихо треплет по загривку Мару, уютно спящую у него на коленях. — Раньше он давал нам очень многое. А теперь… ну, знаешь, если честно, у нас здесь хватает свободного времени. Можем позволить себе просто сидеть и смотреть на пламя. Кассандру тянет съязвить что-то о пользе такого развлечения, но она молчит. Наверное, потому, что и сама… понимает, кажется. Тёпло-оранжевые языки огня завораживают как будто, и в этой странной прострации несложно забыть ненадолго обо всём дерьме, что сейчас происходит. А забыть об этом ей удаётся не так часто. Даже ненадолго. Когда Гектор подкидывает дров в костёр, она невольно замечает, как органично он, смуглый, темноволосый, с меховой накидкой на плечах, смотрится на фоне пламени. Вот только его глаза — разительно, даже жутковато выбиваются из картины. Будто кто-то случайно плеснул на холст краской яркого, кричащего цвета, который художник вообще не собирался использовать. Он возвращается на место, и Мара, аккуратно пересаженная было на бревно, тут же вновь забирается к нему на колени, сонно урча. А Кассандру только сейчас царапает мыслью о том, что что-то в его внешности, кажется, изменилось; ей нужно вполоборота, искоса ещё разок скользнуть взглядом по его лицу, чтобы понять, что именно. — Ты сбрил бороду?.. — Да ты наблюдательна, госпожа, — он с усмешкой проводит ладонью по подбородку, и она замечает, что тот порос уже короткой щетиной. — Дня два как. Кассандра мрачно молчит в ответ. Ну да, конечно; она заметила бы куда раньше, если б не избегала циановых огней. А так — она всегда настороже, когда глядит ему в лицо, и даже в поединках старается лишний раз этого не делать; ну так… чему удивляться? — Считай это чем-то вроде маленького личного ритуала. Или выражением надежды. — Надежды на что?.. — На то, что здесь будет, — он прерывается, шумно выдохнув, будто подбирая слово, — не так невыносимо скучно, чтобы мне хотелось и дальше с ней возиться. Ухаживать и всё такое. Мелькает ассоциация. Мерзкая, ненужная, лишняя. Ох свежая ещё в памяти. — Знаешь, а мне нравится. Тебе идёт, — она говорит это скорее из вежливости, почти машинально, чем… даже не то что так думает — а вообще думает над этим вопросом. Хотя две мысли возникают всё-таки. Первая — та самая, о кое-ком, кто очень любил ухаживать за своей бородкой и прочими атрибутами безупречной внешности — а лучше бы полюбил наконец держать язык за зубами. Глупо, но — она ловит себя на том, что Гектор иногда напоминал ей его неуловимо; и… сейчас, кажется, наконец перестал. И вторая, совсем уже неуместная, — о том, что теперь ей будет куда приятней тем самым жестом брать его за подбородок, царапая кожу, заставляя развернуть лицо. Точнее, было бы куда приятнее, а не будет — верно?.. Так или иначе… да, ей нравится. Она не лукавит. — Спасибо, — кивает он; будто опять, еле слышно, чему-то своему усмехнувшись. А вот что ей не нравится — так это те слова, про невыносимо скучно, которые будто застревают в голове, повторяясь эхом, неоднократно. Кассандра прикрывает глаза с тяжёлым вздохом. И тут же открывает снова — постепенно, чуточку щурясь, глядя как оранжево-рыжие языки огня расплываются меж ресниц. Смотрите, смотрите, сейчас я сделаю глупость. Поддамся на дешёвую игру в доверие, на попытки манипулировать жалкими огрызками моей чести; смотрите, смотрите. — Слушай, — негромко и медленно, до конца ещё не взвесив то, что собирается сказать, произносит она. — Знаешь, ты можешь уезжать отсюда, если хочешь. Ну… не только по моим поручениям, а вообще. Только возвращайся, скажем, до наступления ночи. Гектор поднимает глаза, смотрит на неё с едва уловимой эмоцией, какую ей не удаётся распознать. Вызова, приглашения к контакту сейчас точно нет; но она всё равно осторожна, чуточку опускает веки, намеренно не концентрируя внимания на циановом свете. — Спасибо. С твоей стороны великодушно. Правда. С его манерой речи нет, конечно, никаких шансов произнести слово «великодушно» так, чтобы оно не сочилось иронией. Кассандра безразлично поводит плечами. В последнее время она как-то много всего делает безразлично. К примеру, почти безразлично думает сейчас, что доверие с её стороны немного чрезмерное, и это ещё мягко сказано; но если он может и захочет сбежать — сбежит и так, едва ли данное разрешение что-то изменит. А времени за пределами башни он и по её поручениям проводит достаточно. Так что всё в порядке; в порядке, так?.. — Будешь привозить иногда что-нибудь полезное — я останусь ещё и в плюсе. — Замётано. А ещё реже буду натыкаться на тебя, всякий раз вспоминая о том, до чего я докатилась, что с тобой творю и кто я теперь. Тоже, знаешь ли, неоспоримый плюс. Она продолжает молча глядеть на огонь, пытаясь вернуться к состоянию забыть обо всём дерьме. И, слушая потрескивание дров, замечает, что в него теперь вплетаются довольно тихие, редкие, но всё же вполне ощутимые грузные шаги и деловитый шорох. Ханнан на пару с носорогом обследуют, видимо, окрестности. Затем шорох сменяется на цоканье когтей. Кажется, Ханнан добрался до насыпи из каменного лома. — Ты бы запретил им выходить отсюда в одиночку. В том числе перелезать частокол, если смогут, — задумчиво замечает она, отчего-то не сомневаясь, что Гектор способен им подобное запретить, и они поймут. — Тут иногда мелькают всякие… не слишком вежливые ребята. Хотя в последнее время я их уже не вижу, но всё же. — Спасибо, учту, — коротко кивает Гектор. Вытянув губы, он издаёт негромкий, характерный свист. Через несколько секунд из темноты выскальзывает Ханнан, делает пару кругов вокруг костра, а затем подбегает к Кассандре, тыча носом ей в колени. Медленно, величаво подбирается к огню серая громадина носорога. Кассандра опускает руку, осторожно гладит Ханнана по голове. Тот звучно фыркает, даже пару раз — или ей показалось? — лижет плотную ткань перчатки, затем легко, едва ощутимо её покусывает, будто играя. И тут же — неожиданно проворно, взметая лапами столбики пыли, выписывая петли уносится обратно к огню и принимается смешно трусить вокруг, темнея на рыжем фоне мохнатым, тихо сопящим силуэтом. Кассандра вдруг понимает, что улыбается. Легко, едва заметно, но всё же. — Слушай, а эти вот каменные насыпи… они тут для красоты или как? Улыбаться она мигом перестаёт. Вытягивает губы уязвлённой нитью и выдыхает: — Я тренируюсь. Много. В процессе, что закономерно, получаются камни, и их потом надо куда-то девать. — Почему ты их не разрушишь? — Разрушу? Имеешь в виду, истолочь мечом до крошева? — Нет, имею в виду разрушить… погоди, ты не умеешь? Тебя этому никто не учил? Кассандра чуть было не ляпает что-то про то, кто её должен был чему-то учить, но вовремя осекается, позволяя вопросу растаять в воздухе. — Не умею, видимо, — металлически-сухо произносит она. — Не очень понимаю, о чём ты. — Однако, — в голосе Гектора слышно неприкрытое удивление. — Так. Принеси, пожалуйста, пару небольших камней, таких, чтобы умещались в руке. Ну или можешь… сотворить? Ничего творить она не рискует, чувствуя себя сейчас к гневу не расположенной, и точно не желая это менять. Предпочитает прогуляться до насыпи, подобрав несколько совсем мелких, легко ложащихся в кулак каменных обрезков. — Отлично. Теперь возьми один в ладонь, только без перчатки, и сожми так, чтобы его полностью покрыли пальцы. Закрой глаза. Сев на место, обнажив левую руку, Кассандра выполняет указания. Ничего не происходит. Камень холодит кожу. — Теперь сосредоточься. — На чём? — На чём угодно, что даёт тебе спокойствие. Смысл в том, чтобы представить себе гнев, сконцентрированный в камне, и как бы… отпустить его, разрушить. Нейтрализовать спокойствием. Что-то вроде того. Точнее не знаю, извини, я сам не пробовал. Но… мне казалось, это довольно базовый навык. Является последняя фраза правдой или нет — в цель она попадает, определённо. Кассандра с силой зажмуривает глаза и упрямо, ожесточённо успокаивается, живо представляя, как её спокойствие рушит по кирпичикам, до основания весь собранный в камне гнев. Она не знает даже, о чём думает, просто слушает треск огня и всей душой старается стать спокойной, раз уж это такой, чёрт его раздери, базовый навык. Поначалу трудно; но затем накатывает знакомое безразличие, и вскоре она понимает, что прохлада камня в ладони, и без того тихо таявшая от тепла её кожи, внезапно растворилась. Открывает глаза и раскрывает ладонь, чтобы обнаружить там пустоту. Абсолютную. Ни каменной крошки, ни пылинки. Она переводит взгляд на Гектора. — У меня получилось, — чуточку вопросительно, будто сама до конца не уверена, произносит она. Он наблюдает с прохладным интересом, спокойно, даже чуточку вальяжно, точно смотрит спектакль, едва улыбаясь уголками губ, перебирая пальцами шерсть посапывающей Мары. — Вот видишь. И правда, базовый навык. Чертовски ценный навык. До неё только сейчас доходит, как это можно использовать; доходит, что перспектива завалить всю территорию башни обломками камней, не слишком близкая, но неминуемая, теперь больше не грозит. И чёрт возьми, это так круто, что даже последнюю фразу, сказанную явно с некоторой насмешкой, — она готова простить. — Спасибо. Это… здорово поможет, правда. — Обращайся. Быть погребённым под грудой каменного лома мне тоже, знаешь, не улыбается. Она машинально кивает, продолжая зачем-то разглядывать пустую ладонь. А затем аккуратно, филигранно, взвешивая каждое слово, всё-таки решается задать вопрос: — Послушай, а… есть ещё какие-то способы разрушить камни? Пару секунд он медлит, и Кассандра отводит взгляд, опасаясь циановых огней; но уверена, что смотрит он на неё оценивающе. — Носитель опала рушит камни спокойствием, при условии тесного контакта с телом. Чёрное оружие разрубает камни. О других способах мне… не доводилось слышать. Оружие. Даже не меч. Вот оно как. Она ждала, признаться, очередной шутки или грубости; но ей внезапно сообщают куда больше, чем она могла надеяться. Впрочем, правды ли — вот вопрос. И в таком разрезе, если подумать, все каменные преграды — защита не такая уж надёжная, как могло бы показаться; да впрочем… не то чтоб у неё был выбор. Риску, что ей попросту вспорют горло во сне, — всё же гораздо больше. — Спасибо, — повторяет она. Он тоже не утруждает себя оригинальностью: — Обращайся. — Обращусь, — Кассандра честно старается, чтобы это звучало не враждебно; в конце концов, ей по-прежнему чертовски хотелось бы обращаться как сейчас, а не… так, как час назад, держа в руках камень и приказывая то, о чём и вспомнить теперь неловко. И звучит не враждебно. Но странно и как-то неоднозначно. Впрочем, Гектор всё равно не отвечает, да это и к лучшему. В повисшем молчании, не нарушаемом даже беготнёй уже уставшего, задремавшего с краешку бревна Ханнана, Кассандра тем же способом уничтожает второй обломок. Действительно, это довольно легко, даже успокоиться сейчас не составляет особого труда. Возможно, дело в небольших размерах камня. Или ещё в чём-то. Вскоре она прощается и уходит к себе. В комнате у стен тоже образовалась заметная насыпь каменного лома, который не доходили руки оттащить во двор. Очень хочется уничтожить всё, пускай это и займёт порядочно времени; но — она сдерживается, аккуратно убрав от силы камней двадцать, так, чтобы это не бросалось в глаза. Нельзя, чтобы она поняла, что Кассандра овладела столь полезным базовым навыком, и уж тем более догадалась, кто ей в этом помог. Ни к чему это. Совершенно.

***

И осторожность оказывается нелишней. Назавтра же Кассандра забегает посередине дня к себе в комнату — и видит, что там задумчиво, плавно меряет изящными дамскими шажками пол незваная гостья. Вот уж давно не виделись. Пора бы, наверное, замуровывать дверь, выходя отсюда, потому что нет ни черта приятного в таких вот сюрпризах. — Скучала?.. Подобрав полы длинной юбки, она ещё и опускается опять на кровать Кассандры, не спросив разрешения, так легко, будто имеет на это право. Да, надо замуровывать. Надо. — Я принесла хорошие новости. Внутренне бросая себе вызов, Кассандра сама садится с ней рядом, чуть ближе, чем нужно, чтобы чувствовать себя спокойно: — Я слушаю. Кажется, она смутно ощущает исходящий от неё тяжёлый, тягучий аромат парфюма. — Принцесса всё ещё готова тебя простить, — с ядовитой торжественностью объявляет она. — Давно не новость. Но мне это не нужно. — Уверена? Не нужно? — она издаёт нехороший, снисходительный смешок. — Или, может быть, ты просто ещё не поняла, зачем это может тебе пригодиться? — О чём ты? — До Затмения осталось немногим более двух месяцев. И принцесса, по всей видимости, сейчас действительно либо о нём не знает, либо не считает его угрозой. Воздержавшись от оценки способностей твоей бывшей подруги быть королевой и защитить своё государство — скажу лишь: так продолжится и дальше, если она не перестанет верить в раскаяние, таящееся в глубинах твоей чёрной души. Она произносит эти пафосные до абсурда слова совершенно серьёзно, даже с некоторым придыханием, но звучит это скорее жутко, чем нелепо. — Но надо заметить, что её окружение далеко не столь лояльно. Никто не хочет в открытую переубеждать принцессу, она слишком упряма, но поверь, они готовы дать тебе отпор, и даже в обход её воли, если ситуация станет критической. Хотя большая часть из них едва ли сможет что-то предпринять против твоих способностей, если ты, конечно, перестанешь наконец себя сдерживать. Наиболее опасен сын Квирина, и кстати, я должна признать, что погорячилась, называя его пажонком. Он неплох. Кассандра представления не имеет, что заставило её поменять своё мнение, но ей почти приятно такое слышать. Какое-то… чувство внутренней справедливости, что ли. Пацан ведь в своём деле и правда хорош. И заслужил признания, после всего, через что ему пришлось пройти. Даже признания от странной полупризрачной сущности, которого никогда не услышит. — Кажется, раньше он был к тебе неравнодушен, верно? Увы, подозреваю, что здесь все твои шансы уже в прошлом, — если бы Кассандре было до этого хоть какое-то дело, её бы точно встревожила ухмылочка, скользнувшая по тонким бескровным губам. — Но у тебя по-прежнему остаётся главный рычаг влияния. Рапунцель. — И что ты мне предлагаешь? — Кассандра уже подозревает, каким будет ответ, и оттого в её голосе чуть раньше времени позванивает металл. — Не потерять её доверия, разумеется. А это сейчас проще, чем кажется. Я упомянула только про её окружение, верно? Так вот, кроме окружения, у неё есть ещё и народ, а он почти убеждён, что ты дьявол во плоти. Они ставят спектакли с тобой в роли главного антагониста, слагают насмешливые песенки, которые поют потом на площадях, рисуют плакаты и карикатуры, пугают тобой детей, чтобы те не гуляли одни… Это нормально, ты привыкнешь. Людям всегда нужны их дьяволы, чтобы вдоволь их бояться и ненавидеть. Впервые на памяти Кассандры её голос звучит настолько живым, будто бы почти человеческим, и в нём ясно слышатся нотки злобы. Между ними немо повисает вопрос, который Кассандра решает всё-таки не озвучивать. Тем более, сейчас не до того; в груди просыпается, начинает ворочаться тупой, смутно ощутимый штопор, хотя она и так понимала, как к ней теперь относятся в Короне. Не было оснований полагать, что что-то изменится в лучшую сторону. Разве что… что забудут, но нет. Вероятно, нет, если она не врёт. — Принцесса упряма, принцесса сильна, но и она рискует вскоре подпасть под это влияние. Если только ты не сыграешь на упреждение. Кассандра мрачно выдыхает, почти уверенная в том, что не ошиблась: — Так ты предлагаешь мне втереться в доверие к Рапунцель, верно? Сказать, что я всё осознала, что прошу прощения, сделать вид, что мы друзья, а после этого — предать? — Снова предать, — будто мимоходом поправляет она. — Действовать надо максимально аккуратно, разумеется. И в Корону раньше времени возвращаться не следует, как бы ни оказалась крепка ваша воскресшая дружба. Но суть ты уловила верно. Нельзя терять связь с Рапунцель, и нельзя позволять ей лишиться иллюзии, что она может всё исправить. — Я не стану этого делать, — говорит Кассандра чуть быстрее и резче, чем стоило бы. — Втираться к ней в доверие. Не стану. И буду, пожалуй, только рада потерять с ней связь. Раз и навсегда. Или очень надолго. Вероятно, на самом деле именно это мне изначально и было нужно. Но вслух Кассандра такого не говорит, конечно. — Почему? — она щурит стеклянные глаза, будто бы вправду не знает ответа. — Потому что это нечестно. Хватит с неё Гектора, хватит игры в подчинение, хватит омерзения от себя самой. К чёрту, к чёрту, к чёрту. Этого она точно не хотела никогда, она готова поклясться; и не видит сейчас ничего, ради чего можно было бы с подобным смириться. — И что?.. После всего, что случилось, ты рассчитываешь ещё и быть честной, Кассандра? Она не отвечает. Потому что правда рассчитывает. Потому что отлично осознаёт, насколько глупо это сейчас прозвучит. — Боюсь, теперь пути назад уже нет. Ничего уже не исправить. Но если станешь и дальше потакать своим давно бесполезным принципам — будешь не просто нечестной, но и мёртвой. Или бессильной. Или жалкой. Я бы затруднилась сказать, что хуже. И после этой фразы она внезапно поднимается с кровати — и уходит-уплывает прочь, не прощаясь, даже не бросив ничего через плечо напоследок. Куда раньше, чем должна бы, как кажется Кассандре. Быть может, потому, что опасается всё-таки быть наконец нанизанной на пучок камней за такие разговоры?.. Кассандра, впрочем, понимает вдруг, что с начала разговора — не предпринимала попыток такой расправы; ни разу — хотя, казалось бы, было за что. Возможно, она действительно делает успехи. Жаль только, что ей это, кажется, не поможет.