Стекляшка

Сложно сказать, почему, и чем этот разговор принципиально отличен от предыдущих, — но отчего-то он вызывает в Кассандре смутную, выматывающую тревогу. Вечер проходит терпимо, но всю ночь она спит отвратительно. С десяток раз просыпается, утыкаясь бессильным взглядом в крышку кровати, — и соскальзывает снова в трясучий сонный студень, не понимая толком, насколько реально происходящее. Только неустанные мысли о ней, о Короне, о Рапунцель, колючие, напряжённые, сплетаются проволоками в единый стержень, пронизывающий и сон, и реальность, не дающий покоя ни там, ни там. И теперь у неё, конечно, предательски дрожат руки, и меч в них подрагивает тоже, и координация ни к чёрту. И бесит, бесит собственное бессилие, невыносимо бесит. И Гектор опять умудряется поймать момент, когда она увлечена и ничего такого не ждёт. Перехватывает её взгляд — и не отпускает будто бы. Хотя стоит, конечно, признать, что это она, застигнутая врасплох, не рвёт эту связь сразу; а потом проваливается в циан, и становится уже поздно. Но бесит. Невыносимо бесит. И поэтому, наверное, она, сорвавшись, отдаёт совсем непривычный, пропитанный злобой приказ: Сдайся. Сдайся. Брось оружие, немедленно сдайся! И тут же вскрикивает в голос. Правое запястье переламывает резкой, обжигающей болью, от которой на мгновение темнеет в глазах, — и тут же из ладони пропадает приятная тяжесть меча, и кисть обдаёт неуютным холодом. — Твою мать! Она мгновенно вскидывает руки, скрещивает их перед грудью, обозначая, что прерывает бой. Делает пару шагов назад, вжимается лопатками в стену башни — не устоять на ногах сейчас было бы совсем позорно. Постепенно понимает, что произошло. Гектор держит в руках её меч и перчатку. Запястье пульсирует болью. Чёрт. Потрясающе. У неё вышибли оружие с одного удара. До чего же стыдно. Если бы не все эти грёбаные игры с волей — даже сейчас, измотанная, она бы так не подставилась. — Твою мать. Ты же говорил, что не можешь причинить мне вред? — А тебе это не повредит, — сухо откликается он. Кассандра медленно, с присвистом дышит, сдерживая злость. Сама виновата. Больше никто. — Верни, пожалуйста, перчатку, — она протягивает руку. И по инерции — правую. Вот чёрт. Гектор подходит к ней, но просьбы не выполняет. Он будто замирает на несколько секунд, а затем мягко касается её обгоревших пальцев: — Можно?.. Точь-в-точь как тогда, когда он увидел меч Адиры. Даже интонации ровно те же. Будто бы его совсем не смущает то, что эта чёрная штуковина, в отличие от той, в некоторой степени прикреплена к самой Кассандре. Подумаешь, мелочи. Кассандра невнятно пожимает плечами. Больше всего ей сейчас хочется спрятать искалеченную руку куда подальше и больше никогда, никогда и никому не показывать. Но она, конечно, скорее сдохнет, чем сознается в подобном. Гектор аккуратно опускает меч, прислонив его к стене башни. Честно возвращает перчатку, едва ли не силой впихнув её растерянной Кассандре в левую руку. А после принимается осматривать её правую кисть, причём такими жестами, будто это и вправду оружие. Слегка наклоняет вперёд-назад, точно надеясь уловить блики на клинке; проводит кончиком пальца по угольно-чёрным линиям на ладони; пробует на ощупь изуродованные, вспузыренные ногти, даже стучит зачем-то по ним костяшкой, будто проверяя на прочность. Унизительнейший процесс. Кассандра сотню раз успевает пожалеть, что не отказалась. — Что с ней случилось? — А что, не помнишь? — не без яда отвечает она. — Я обожгла её, когда кое-кто призвал древнее зло, и Солнечная Капля решила спеть Лунное заклятие, чтобы нас не убило ко всем чертям. Солнечная Капля. Хотя её как ни называй — всё равно больно. — Помню. Но смутно, — серьёзно кивает он. Проводит ногтем по её линии жизни — и обратно. Кассандра почти готова уже выдернуть руку, когда замирает от фразы: — Думаю, я мог бы это исправить. — Исправить… что? — Твою руку. Она ведь тебе не нравится в таком состоянии, верно? Как будто кому-нибудь на свете его рука в таком состоянии может нравиться, ей-богу. — Совершенно. Но что ты предлагаешь? — Ну, помнишь, я говорил про магические практики? — И ты владеешь ими настолько, чтобы… — Я не уверен. Но я попробую, — он наконец выпускает её руку. — Нужно кое-что подготовить. Приходи ночью, я опять разведу костёр. Лучше без доспехов. Или снимешь их, когда будет нужно. Кассандра машинально натягивает перчатку. Она ощущает странную оторопь, и толком ещё не понимает, кажется, что ей только что предложили. Гектор, впрочем, едва ли ждёт от неё какой-то реакции. Он окидывает взглядом зачем-то свои ногти, потом — тыльные стороны ладоней, покрытые перчатками, прячущими в себе клинки. — Ну что, мы продолжим? Или я слишком сильно по тебе шибанул? Честно говоря, запястье и вправду до сих пор гудит, да и сердце болит как-то нехорошо. Сильнее обычного. Но отказаться при такой постановке вопроса — у неё нет, разумеется, никакой возможности.

***

До ночи Кассандра успевает, конечно, передумать множество, чёртово множество мрачных подозрительных мыслей. С чего бы Гектору помогать — ей? Человеку, присвоившему опал, который Братство охраняло от людей долгие годы? Да, он показал, как разрушать камни, но там ситуация иная — огромные насыпи уже мешали ходить, да и животные могли пораниться. А тут… на кой чёрт ему лечить ей руку? Как минимум он ничего с этого не получит; как максимум — ему будет только хуже, если она станет сильнее и опаснее. Хотя можно предположить, что защита жизни и непричинение вреда, которую якобы подразумевает камень, включает в себя подобное. Но вспоминая, как прилетело сегодня по запястью — чёрт возьми, до сих пор ноет, — Кассандра сомневается. Сильно. Но всё равно она придёт. Так или иначе. И если он вздумал её убить, хитроумно обойдя запреты камня, или что-то вроде — он чертовски хорошо знал, на что её приманить. Она даже проваливается в сон на несколько часов, но распахнув глаза, отчего-то уверена, что темнота наступила совсем недавно. И убеждается в своей правоте, выглянув на балкон. По краю горизонта ещё тянется чернично-белая полоса, но в остальном — чёрно-фиолетовое небо уже нависло над миром. И у подножия башни рыжеет костёр. Она даже и вправду не надевает доспехов: помирать — так с музыкой. И ей отчего-то кажется, что подготовка должна включать в себе нечто значительное, но когда она спускается вниз, всё выглядит как обычно. Смуглая жилистая фигура у огня, меховая накидка на плечах, бинтуронги льнут к рукам двумя большими серыми рукавами. Пугающе холодный свет глаз, в которых нет отблесков огня. И много чего ещё нет. Кассандра садится неподалёку, тихонько кашлянув. — Доброй ночи. — Здравствуй. Ты готова? — Да, я полагаю, — она дёргает плечом. Понимать бы ещё, к чему она должна быть готова. Гектор наклоняет голову, шепчет что-то Маре и Ханнану одними губами. Те, закопошившись, проворно соскальзывают с бревна и будто пропадают, слившись с тёмной землёй, — но через десяток секунд у носорога, дремлющего в стороне, вырастают два небольших меховых горба на загривке. — Так. Есть два правила. Первое: будет больно, возможно, сильно, но вырываться и мешать мне — нельзя. Можешь орать, если тебе это поможет. Моих ребят ты не испугаешь, да и твоя… подруга, если даже и зайдёт погостить, тревожиться, думаю, не станет. Кассандра сдержанно кивает. Ей становится чуть легче от того, что он упомянул её. А то порой начинало казаться, что она ей всё-таки мерещится. — Второе. Ты должна мне верить. Делать то, что я говорю, не сомневаться, не сопротивляться. Даже если что-то покажется странным. И не отвлекать меня вопросами. Я могу, если захочешь, потом рассказать, что и почему делал, но в процессе будет не до этого. — Может быть, тогда расскажешь до начала процесса? Его губы трогает какая-то нехорошая усмешка. — Лучше не надо, поверь. Так тебе будет проще. Потрясающе. Честно говоря, это выглядит полнейшим безумием — довериться сейчас, при такой постановке вопроса, что бы там ни обещал чёртов камень. Но Кассандра уже понимает, что согласится, да так отчётливо, что даже с собой не пытается спорить. Хотя это неимоверная глупость, так рисковать, чтобы исправить руку, которая и сейчас, по большому счёту, работает неплохо… — Так ты готова? — Да, — мрачно произносит Кассандра, втайне поражаясь своему безрассудству. — Тогда пошли. Сядем ближе к огню. Они садятся ближе, и какое-то смутное неоформленное подозрение пробуждается у Кассандры внутри. Но… это правда всего лишь ближе. Жар греет лицо сильнее, чем было бы комфортно, но не более того. Гектор снимает с шеи амулет на длинной цепочке — правильный треугольник с округлыми углами, по рисунку похожий на глаз змеи. Явно привычным движением сдвигает крышку, открывая потайной отсек внутри, наполненный багрового цвета порошком. Кидает пару щепоток в огонь, и пламя тут же взвивается вверх неспокойными тёмно-красными языками. Цвета засохшей крови, невольно думает Кассандра. — Снимай перчатки. Нет, лучше обе, на всякий случай, — она не понимает, почему, но слушается, как и обещала. — Давай руку. Задвинув обратно крышку, он кладёт амулет в центр её раскрытой ладони и жестом велит сжать кулак. Затем вытягивает цепочку с двух сторон: снизу — по запястью, спирально опутав ею предплечье почти до самого локтя, сверху — через промежуток между указательным и средним пальцем, сделав пару оборотов вокруг фаланг. Смыкает концы цепочки между собой, застёгивая замок. — Не сопротивляйся, — глухо говорит он. И без всяких иных предупреждений — цепко схватив за плечо, выкидывает её руку вперёд. На какую-то долю секунды ей кажется, что в этом ничего такого нет, опалит немного жаром пальцы — и всё. А затем она, не веря собственным глазам, видит, как пламя, неестественным образом багровея, само тянется к её руке, жадно глотает её целиком, раскаляя докрасна опутавшую плоть цепочку; и в голове что-то вспыхивает от боли, и больше ей ничего уже не кажется. Она помнит две вещи — не сопротивляться и не орать. Так что стискивает зубы, жмурится что есть силы — перед глазами пляшет, полыхает рыже-красное марево — и терпит, просто терпит всем своим существом. До локтя всё плавится, кипит и пузырится, осколком мелькает в сознании мысль, что целой свою руку она никогда уже не увидит, и лишь какой-то отчаянный злой азарт не позволяет всё немедленно прекратить… Боль проходит не сразу. Кассандра чувствует, что руку выдернули из огня — но кожа будто ещё пылает и кипит, никак не может успокоиться, и прохладный — относительно — воздух обжигает не хуже пламени. — Эй, ты как? До неё лишь сейчас доходит, что Гектор всё это время держал её за плечо. Крепко держал, с силой, и только что вот отпустил, позволив устало отшатнуться назад. — Нормально. Вроде бы. Медленно, давясь выдохами, Кассандра открывает глаза и смотрит на свою руку. Цепочка, оплетшая предплечье и кулак, уже остыла, но закоптилась и почернела совершенно. А кожа — наоборот. Кассандра часто-часто моргает, прогоняя навернувшиеся слёзы боли с глаз, силясь убедиться, что это ей не кажется. Белая кожа, целая, неповреждённая, такая, какой она была… раньше?.. — Эй, серьёзно… — но не напрасно она не верит своим глазам, и в хорошее тоже не напрасно не верит. Кисть опять пронизывает боль, но не такая, как раньше, очень специфическая, будто тысячи крохотных насекомых изнутри вгрызаются в плоть. Кассандра цепенело наблюдает, как живая кожа обугливается снова, стремительно отмирая, характерно крючатся потемневшие пальцы, безобразятся былыми ожогами ногти. — Какого хера! — такая скоропостижная, страшная метаморфоза поражает сильнее всего, что было раньше. Гектор хватает её руку, парой движений снимает цепочку, забирает из ладони амулет. Осматривает кисть так же сосредоточенно и грубовато, как и утром, будто это неодушевлённый предмет, ни к чему живому отношения не имеющий. — Никогда такого не видел, — он скребёт ногтем по тыльной стороне её кисти, будто надеется содрать проклятую черноту. — Не понимаю. Что-то пошло не так. — А что должно было произойти? — После огня — уже ничего. Твоя рука должна была остаться живой. Ну, либо тебе в принципе мог не помочь ритуал. Но чтобы помог, а потом всё вернулось назад… Он ещё раз тщательно оглядывает кисть, пару раз выгибает запястье, пробуждая в глубине кости отголоски утренней боли, а затем отдаёт руку — именно отдаёт, иначе и не скажешь — обратно Кассандре. — Что-то не даёт ей остаться прежней. Давай попробуем ещё раз. Чёрт. Кассандра, конечно, понимала, что возможных ответа тут два, и второй — извини, ничем больше не могу помочь — ей нравился куда меньше; но всё равно в груди неуютно холодеет от мысли, что процедуру придётся пройти вновь. В том, чтобы не рассказывать о ней заранее, был определённый смысл, не поспоришь. Но терпеть оказывается легче. Кассандра уже понимает, что будет дальше, ничего нового не ждёт, и контролирует себя достаточно, чтобы её и держать не пришлось. Распахивает глаза, едва пытка огнём завершается, и наблюдает, как Гектор сразу перехватывает её руку, сдирает цепочку, отчего-то совсем не боясь обжечься, и тщательно оглядывает чистую ещё кожу. Она осознаёт теперь, где именно зарождается зудящая боль — в нижней части ладони, ближе к запястью, — и видит, что и ожоги расползаются оттуда… Ничего нового она не ждёт, а напрасно. В руке Гектора тускло сверкает что-то, и она не сразу понимает, что это тонкий изогнутый нож. Не понимает, зачем совать его лезвие в огонь, раскаляя, и когда ей одним ловким движением вспарывают наискось ладонь — тоже не успевает ничего понять. Только вскрикивает и шипит от боли. — Что ты делаешь? — Ищу причину, — он раздвигает в сторону края раны. Изнутри это смотрится ещё жутче — ещё живая, кроваво-красная, жадно пульсирующая плоть, в которой, растя из незримого эпицентра, быстро расцветает чёрная скверна. Но он ведь не должен быть способен причинить ей вред, верно? То есть вся эта процедура — действительно не вредит, или… Гектор суёт конец ножа в рану, пытаясь там что-то то ли нащупать, то ли подцепить. Кассандра тихо шипит сквозь зубы. Затем он резким, но аккуратным движением дёргает нож на себя; это смотрится очень странно, но руку прошивает такая боль, что уже плевать. Она всё ещё помнит, что вырываться — нельзя, а орать — можно, но так стыдно, что по сути нельзя тоже, так что сжимает левую руку в кулак, запихивает его в рот, впиваясь зубами в фаланги. В глазах всё расплывается от слёз. Внутри раны что-то жжётся, немыслимо, невыносимо жжётся, будто тонкую-тонкую раскалённую проволоку протягивают внутри, и чёрт возьми, как это так, что это такое, почему это даже больнее, чем огонь… А потом — всё кончается. Ну, как кончается — её рука по-прежнему распорота надвое, но пожалуй, это уже мелочи. Кассандра вытирает слёзы обкусанным кулаком. Фаланги неприятно саднит. Прокусила до крови, кажется. — Ну вот, полюбуйся. Гектор натягивает меж двух указательных пальцев какую-то тонкую, заляпанную кровью нить. Кассандра щурится. Не может понять. Ещё раз вытирает глаза и вглядывается снова. — Что это? — Подозреваю, что волос твоей подруги. Вплавился в руку, когда ты пыталась её остановить. — Этого не может быть… Парой чистых от крови пальцев она проводит вдоль этой странной нити, натягивает её поперёк тыльной стороны ладони. Мертвенный, угольно-чёрный цвет постепенно светлеет, выцветая в каштановый. — Этого не может быть, — повторяет она ещё неувереннее, чем раньше, в глубине души уже понимая прекрасно, что может. — Её волосы невозможно ни вырвать, ни разрезать, во всяком случае… когда они… золотые. — А к чёрной форме это, видимо, не относится. Знаешь, Лунное заклятие вообще склонно разрушать, а не создавать что-то нерушимое. Так что я не удивлён. На пару минут Кассандру накрывает тихой истерикой. Она прячет лицо в уцелевшую руку, заглушая дёрганые всхлипы, и даже рада тому, что щёки и так уже измазаны дорожками от слёз. Она. Конечно. Опять. Всегда она, везде она. Моя рабочая рука была искалечена, потому что там осталась её частица. Её чудесный божественный волос, сука. Как это вообще, как так может происходить опять, почему каждый раз, каждый ёбаный раз одна и та же история?.. — Эй. С тобой всё хорошо? — Нет, — глухо отвечает она и судорожно, рвано дышит, силой заставляя себя успокоиться. — Вот теперь… уже почти. Ну, не считая разрезанной руки. — Это сейчас поправим. — Выбрось его в огонь, пожалуйста. Кассандра убирает руку от лица и отрешённо наблюдает за тем, как Гектор исполняет просьбу. Ей не удаётся отследить, как воспламеняется волос, — но огонь благодарно взвивается, вспыхивает тонкими багряными языками, принимая жертву. — Давай руку. Я надеюсь, что это последний раз. На Кассандру накатывает странный завороженный ступор. Ей и самой уже кажется, что её рука будто отделена от тела, что это какой-то тряпичный муляж, который в третий уже раз опутывают почерневшей цепочкой. — Можешь не держать меня, я не вырвусь. Он только хмыкает вполголоса: — Ну так вперёд, — и кивает на огонь. Ей приходится переломить мерзкую дрожь внутри, но в текущем состоянии даже это отчего-то несложно. Рвануться к багрово-красному мареву, зажмуриться, выбросив вперёд руку. Не отшатнуться. Не заорать. Она понимает, что объективно сейчас больнее, чем раньше — ещё бы, ладонь разрезана почти во всю длину, — но всё воспринимает будто через мутную завесу. Даже не запоминает этих чёртовых секунд. — Хватит! Кассандра отшатывается назад, глотая ртом воздух, и открывает глаза. Мир плавно возвращается обратно из марева. И первое, что она в этом мире осознаёт, — это то, что стискивает левой рукой руку Гектора. Хорошо так стискивает, до побелевших костяшек. — Чёрт… Прости, пожалуйста, — даже на его смуглой коже остаются отчётливо видны следы от ногтей. — Ничего. Я понимал, на что иду, — посмеивается он. — Давай сниму амулет. И лишь тогда она, точно опомнившись, впервые смотрит на свою правую руку.

***

Она сгибает и разгибает пальцы. Медленно. Раз за разом. С глупейшим восхищением любуется на то, как работает этот простой, привычный, упоительно красивый механизм. Чистая, безо всяких следов ожогов, её кожа сжимается на стыках фаланг аккуратной гармошкой, и ногти тускло блестят в свете огня, отражая тёплые блики. Ей до сих пор не верится до конца. До сих пор кажется, что всё это — всё-таки злосчастный тряпичный муляж, и вот-вот иллюзия рассеется. — Спасибо, — за последние несколько минут она повторяет это раз пятый. — Слушай, да будет уже тебе. Мне было нетрудно. Не говоря о том, что это изначально во многом моя вина… — Спасибо, — упрямо, с нажимом произносит она; и хочет посмотреть ему в глаза, действительно просто посмотреть, но обжигается о неизменный циан и отводит взгляд. — Это было для меня очень важно. Он говорит совсем тихо, будто не хочет, чтобы она слышала: — Могу себе представить. Кассандру жжёт чувством вины. Она будто заново вспоминает обо всём, что происходило в последнее время. О том, что в принципе их обоих сюда привело. — Гектор, я… Чёрт разберёт, насколько разумно то, что она собирается сделать. Хотя нет, пожалуй, не чёрт, а кто угодно разберёт: совсем, совсем, совсем-совсем не разумно. Зато правильно. Теперь Кассандра сама находит его руку — после прошедшего ритуала такое кажется уместным. Этим скупым физическим контактом она пытается как будто заменить зрительный, без которого говорить подобные вещи странно и сложно. Ещё сложнее. Своей правой — его правую, которая, к слову сказать, сейчас совсем не горячая, не похожа на воспалённую. И испачкана кровью. Её кровью. А знак Братства, кажется, всё-таки на самом деле шрам, а не татуировка… Ох, да к чёрту. — Гектор, я тебя отпускаю. Она уверена, что он должен обрадоваться, иначе ведь и быть не может; но он лишь усмехается, причём с оттенком любимой своей неуловимой издёвки, и спрашивает коротко: — Куда? — Куда угодно. Отсюда. Я говорила, что не отступлюсь от тебя, но сейчас беру свои слова назад. Да, я не могу уничтожить камень, и я… я даже не знаю, могу ли его деактивировать, — она делает небольшую паузу, втайне надеясь, что он возразит. — Если ты расскажешь, как мне сделать это так, чтобы не пострадать, — я разорву нашу связь. Если нет — уходи просто так, пусть даже и с этими глазами. Я даю слово, что не стану больше тебя призывать и приказывать. Я хочу, чтобы ты был свободен, иначе… иначе это совсем нечестно. — О. Впечатляюще. Я польщён, — звонким шёпотом говорит он и чуть сжимает её руку, будто принимая её. — Может быть, спросишь теперь, чего я хочу? Кассандра сама, бывало, говорила такие слова. Но сейчас они приводят её в растерянность, потому что… казалось бы, всё тут совершенно очевидно. Уж после того, что она сказала о деактивации, — никак, никак нельзя таким не воспользоваться. — И чего ты хочешь? Он отвечает не сразу. Будто не сам себе задал, по факту, этот вопрос. — Слушай. Я двадцать пять лет отдал этой стекляшке. Ну, защите людей от этой стекляшки, не суть. Хотя я знаю, с моей стороны грех жаловаться, потому что строго говоря, я их не отдавал. Они были лишними в моей жизни. Немногим так везёт. Кассандру режет, конечно, ненужной ассоциацией на этих словах. Как же иначе. — И теперь, когда всё уже случилось… знаешь, я хочу видеть, что будет дальше. Понять, на что я, на что мы, — какая-то уничижительная злость проскальзывает в этом слове, — потратили эти годы. Если честно, всё уже пошло совсем не так, как мы ожидали. Теперь я хочу выяснить, где ещё ошибался. Он прикрывает на секунду глаза — Кассандра видит, как циановый свет ненадолго меркнет и загорается вновь. — Так что я не против находиться здесь. И знаешь, даже не против Ловушки… пока что, — последние слова он произносит вполголоса. — В конце концов, это тоже свойство опала, и в чём-то даже любопытно испытать его на себе. Звучит дерьмово и по-сектантски, но таким способом я тоже изучаю опал. Чувствую его лучше. Умом Кассандра понимает, что верить оснований нет. Что скорее всего, всё проще: с циановым светом в глазах одному жить нелегко, безопасно провести деактивацию нельзя, а подвергнуть её жизнь опасности — он не может, будучи под действием камня. Но при этом у неё мурашки по телу от того, как, каким голосом, с какими интонациями он всё это говорит. Она давно не слышала ничего, что звучало бы настолько искренне; и… может быть, всё действительно не так просто и банально, как ей кажется. Или, может быть, всё ещё проще. Этого по-прежнему нельзя исключать. — И даже такой ценой?.. — И даже такой ценой, — усмехается он. — Это не так страшно. Ты очень милостивая госпожа, должен признать. — Ещё раз назовёшь меня так, и я тебе врежу, — наконец не выдерживает она. — Я приму к сведению. Спасибо. И вкрадчиво, будто походя, она не может всё-таки не спросить: — А просвещать меня по поводу опала ты по-прежнему не планируешь? Уверен, что это мне навредит, или как там? — Если честно, не уверен, — отвечает он неожиданно серьёзно, почти печально. — Но пока что не планирую, да. Извини. — Может, тогда расскажешь хоть что-нибудь про Ловушку? Откуда она взялась? Если вы знали о ней, почему не уничтожили? Это что-то вроде наказания? Расплаты? Просто это так абсурдно… и жестоко. Я поначалу не верила, что такой артефакт существует. Гектор снова чуть усмехается, щурит глаза, глядя на костёр. Кассандра почему-то сразу понимает, что время откровений закончилось. На эти вопросы он тоже ей не ответит. — Жестоко? Почему же? Ну вот. Что и требовалось доказать. — Потому что ты двадцать пять лет потратил на защиту людей от опала, а теперь, выходит, будешь защищать опал… от людей? — А ты теперь считаешь себя опалом? Кассандра никогда всерьёз не думала над таким вопросом. Она — опал, в ней — опал, она управляет опалом… совершенно понятно, что всё это лишь детали терминологии, какая-то пустая софистика. Сути это не меняет. Вот только она прекрасно, прекрасно помнит, как Гектор называл Рапунцель — Солнечной Каплей. Тогда его подобные выражения не смущали. И от этого неожиданно больно. — А что, не заслужила? Её кисть неуютно, напряжённо деревенеет, и Гектор отпускает её — осторожно и очень мягко. Кассандра только сейчас понимает, что всё это время держала его руку, и удивляется тому, что могла перестать это замечать. Раньше, помнится, почти любое прикосновение — за исключением некоторых моментов — казалось ей чем-то вроде скрытой угрозы. В той, прошлой жизни, когда к ней было ещё кому прикасаться. — Заслужила?.. — и опять его голос звучит как-то непривычно грустно. — О чём ты вообще. Это не заслуживают, поверь. Скорее наоборот. Кассандра тихо вздыхает и решает не продолжать тему. По существу, уже понятно, ей всё равно не ответят; а если так — что толку бередить раны. — В общем, я даю тебе времени до завтрашнего… уже сегодняшнего заката. Захочешь уйти — уходи. Клянусь, я не стану тебя задерживать. — Хорошо, я понял. Спасибо. — Тебе спасибо, — и Кассандра прекрасно понимает, каким дешёвым пафосом априори пропитана эта фраза, но всё равно не может не добавить: — За всё. Ей чуточку горько. Ну ладно — не чуточку. Повисает молчание, и ей явно стоило бы уйти, но ложиться спать, оставаясь одной в крайне замкнутом пространстве, не хочется совершенно. На неё мгновенно накинутся тогда все эти грёбаные мысли. Про руку, про Рапунцель, про чёртов волос. Про то, что её травма была даже не платой за то, что она всех спасла, а идиотской случайностью. Про то, что всё, действительно всё, могло бы сложиться иначе. Или нет. Она никогда уже не узнает. И она молча пялится на пламя, из которого исчезли уже характерные багровые языки. До ярких всполохов, до отголосков слёз в глазах, которые и так сегодня натерпелись. Видит, как к костру подплывает носорог, ничуть не смущённый, кажется, тем, что два меховых комка продолжают спать на его спине. Он ложится на землю, кладёт огромную морщинистую голову совсем близко к огню. Оранжевые блики мелькают в тёмно-коричневом глазу, и складка кожи над ним создаёт ощущение задумчивой печали. — Как его зовут? — зачем-то спрашивает Кассандра. — Викó. Тот, услышав собственное имя, вопросительно поднимает кожистую бровь. — Кстати, знаешь, мне никто не верил, что я смогу его приручить. Носорогов избегают обычно, и уж тем более на них не ездят. Считают их слишком… непредсказуемыми, что ли. А мне кажется, очень разумные животные, — Гектор тепло усмехается, подкидывая дров в огонь. — Они всегда осторожны, не нападают первыми, если их не трогать, но если заступишь на их территорию — атакуют бешено, как берсерки. Собственно, так мы с этим парнем и познакомились. Я сглупил немного, и он чуть не распорол меня насквозь, да и я в итоге… ранил его, если честно. — А у тебя интересная манера знакомиться, — не удерживается Кассандра. — Ну… да, пожалуй. Зато сразу видно, кто чего стоит. Гектор подаёт носорогу короткий знак рукой, и тот, поднявшись, тут же послушно подходит ближе. Кассандра с интересом наблюдает за ними. Если ласка в адрес небольших меховых зверей, пускай и вооружённых двумя рядами кинжаловидных зубов, казалась чем-то почти естественным, то здесь… Она не думала, честно, что огромную толстокожую махину можно так нежно трепать по морде и за ушами, что та в ответ способна благодарно льнуть к рукам, тихонько похрюкивая и урча. — Извини, тебе погладить не предлагаю. Ты и так его слегка нервируешь, если честно. — Ох, ну, прошу прощения, — беззлобно смеётся она. Кровавые картины, в которых ей живот вспарывают рогом, отчего-то в голову уже не лезут. — Они очень тяжело привыкают к людям. Вико доверяет только мне. Но знаешь, надо было видеть, как все на нас смотрели, когда я наконец приехал на нём верхом. — А… кто — все? И где это было? Ты сам говорил, такие звери в наших краях не водятся. Возможно, она чуточку нарушает личные границы, но Гектор отвечает охотно: — Все — аборигены, мои приятели. Те, у кого я жил тогда. Я много путешествовал, прежде чем началась эта история с опалом… И у них завязывается долгий, уютный разговор. Гектор рассказывает о далёких странах, о животных, там обитающих, о своих приключениях и знакомствах; кажется, до того, как долг перед Братством заставил его поселиться в Древе, он и пары лет не проводил на одном месте. Кассандра большей частью молчит, лишь иногда задавая вопросы да отпуская замечания — возможно, кое-где чересчур колкие, но его они явно не задевают. Самой ей не о чем рассказать — не о той же парочке походов, что были в беззаботной юности вместе с гвардейцами отца, задолго до того, как папа решил остепенить её и сделать женственней, запихнув в придворные дамы?.. Но сегодня ей достаточно и слушать; да чего угодно, что помогает не думать о Рапунцель, собственной руке и обо всём, что случилось в последние месяцы, — ей достаточно. Она не верит своим глазам, когда видит на горизонте розовую полосу рассвета. Не понимает, как могла вся ночь пролететь незаметно, точно пара часов, и почему при этом кажется, что вечер был давным-давно, ещё в прошлой жизни. Но вернувшись к себе в комнату, она засыпает мгновенно, едва запаковав себя в каменную кровать и не успев ни о чём подумать, — и это, пожалуй, самое главное. Сон оказывается долгим, тягучим и спокойным, и открыв наконец глаза, Кассандра смутно чувствует, что закат уже давно прошёл. Убеждается в этом, едва выйдя на балкон, увидев над головой безоблачное, густо-чёрное небо, — и отчего-то, взволнованная, даже не смотрит вниз, а сразу кидается к лестнице, живо сбегает по ступенькам. Она встречает Гектора на выходе из башни. На этот раз он без плаща — но Мара, на манер пышного мехового воротника, уютно обернулась вкруг его шеи. — Ты не ушёл, — чуть вопросительно выдыхает Кассандра. Он аккуратно поводит более свободным плечом: — Как видишь. Она не может сдержать улыбки.