Стекляшка

Кассандра чувствует себя… странно. Такого не бывало уже давненько. Давненько она настолько не заботилась о том, что подумают о ней чужие, совершенно незнакомые люди. Давненько не хлопотала о своей внешности настолько, чтобы минут пятнадцать, не меньше, вертеть вокруг себя осколок зеркала, раздобытый ещё во время пути к Короне. Она опять надевает парик. Накрепко цепляет тонкую сетку на копну циановых скользких волос; и нахлобучивает сверху уже почти позабытый сноп фальшиво-пшеничной соломы. Взгляд в зеркало режет не хуже, чем если чиркнуть острым его краем себе по коже. Положа руку на сердце, она даже на неё не похожа. Четверть метра искусственного волокна — ничто по сравнению с могучим золотым фонтаном; и почему тогда так тягостно, почему?.. Плащ на ней — тоже из тех времён. Тёмно-серый, с просторным капюшоном, и застёгивается плотно, по всей длине — не в пример одеяниям некоторых. А под низ она, поколебавшись, всё же надевает доспехи; и меч, несмотря на его приметность, берёт с собой. Мало ли что может случиться. Когда она выходит в таком виде к Гектору, он улыбается ей как-то… странно. Вроде бы насмешливо, а вроде бы и нет. — Я смотрю, ты неплохо подготовилась, — замечает он, коротко скользнув пальцами по фальшивым волосам. — Не сказала бы. Паричок совсем дешёвый и простой. — Да ладно, сойдёт. Она легко забирается на Вико и устраивается сзади Гектора, с интересом глядя на него, гадая, какую именно магию он намерен использовать. Он снимает с себя один из амулетов и быстрым жестом надевает ей через голову, не дав опомниться. Кассандра ловит амулет, вытягивает на ладони, ощущая чужое тепло. Это неровный круг из металла, оттенком похожего на потускневшую сталь; с одной стороны небрежно нацарапан символ, который она никогда не встречала раньше. — Спрячь его под одежду, вплотную к коже, по возможности прижми к сердцу. — У меня вместо сердца… — Не важно. Кассандра слушается. Металл звонко звякает о камень. Сердце ноет. — Так. Правой рукой держись за меня, левую давай мне, — он берёт её кисть, накрывает своей и с силой прижимает ладонью к морщинистой коже Вико. — Сейчас закроешь глаза, и постарайся почувствовать своё сердце, и главное — амулет рядом с ним. Мысленно проведи руку от своей ладони — к сердцу. А потом… это сложно, да, но ты сейчас поймёшь… попытайся ощутить в этой ладони — всё наше единство. Наше. Я, ты, Мара, Ханнан, и Вико — нас всех объединяет. Понимаешь? — Пока нет, — честно говорит Кассандра. — Сейчас поймёшь, — он молчит пару секунд, а затем разворачивает голову и говорит совсем с другой интонацией, глухим и шумным шёпотом, щекочущим ей висок: — Это надо прочувствовать однажды, и будет достаточно. Больше уже не забудешь. Мне тоже было странно в первый раз… когда Адира меня учила. — Понятно, — и так же, как только что амулет звенел об опал, звенит теперь её голос. — Это она несла нам магию, в основном. Просвещала всех нас, считай… Знаешь, она всегда была мне как старшая сестра, сколько себя помню. Кассандра, если честно, абсолютно не расположена сейчас это слушать. Про Адиру. И про сестринство. С какой стороны ни посмотри — разговор ей этот не нравится. Но и перебить, прервать сейчас — явно будет неправильно. В голосе Гектора сквозят такие эмоции, каким она и названия подобрать-то не может. И не находит ничего лучше, чем молча исполнить все инструкции. И сначала не чувствует ничего — ещё бы, с опалом-то вместо сердца, — а затем окружающий мир начинает расплываться в восприятии, разжижаясь до невнятного эфемерного суфле. Это жутковато, и тянет открыть глаза — но такой инструкции не было. Она держится. И через несколько секунд они не то чтобы взлетают — просто теряют землю под ногами, и парят в безвоздушном пространстве, все вместе, верхом на носороге. — Молодец. Быстро учишься. Открывай глаза. Ей почти не жутко от того, что первое, что она видит, — это огромная, будто на холсте нарисованная карта, простёршаяся под ними. Интуитивно чувствуется, что это не реальность, а иллюзия, условность, нужная для того, чтобы продиктовать миру свои желания. — Теперь просто смотри. Постарайся ничего не хотеть, ни о чём не думать. О, уж в этом-то за время сидения в башне она претерпела достаточно практики. И молчаливо наблюдает за тем, как Гектор, видимо, усилием воли направляет их ближе к морю, вдоль побережья, вниз, на юг, и немного вправо… — Может быть неприятно, потерпи, — но ей нормально, даже занятно следить за тем, как реальность размывается, вытягивается в боковом восприятии, как неведомая сила уносит их куда-то, как у карты увеличивается масштаб, обретают плоть башенные шпили, пёстрые крыши города, и носорог врезается ногами в рыхлый песок… Её резко кидает назад, потом вперёд. Становится ясно, что меховая опушка на плаще обладает крайне ценными амортизационными свойствами. — Ну всё. Приехали. Кассандра осматривается. Перед ними, в нескольких сотнях метров, простирается море, бескрайнее, бирюзовое, неожиданно спокойное — в Короне оно редко таким бывало. Справа, на порядочном отдалении, возносятся в небо острые наглые шпили города. — Вико придётся оставить, а то привлечёт слишком много внимания. Но сначала ещё кое-что, — спешившись, Гектор достаёт из кармана на седле повязку, привычно закрепляет её на лице, скрывая свет, льющийся из глаз. — Тебе нормально? Ей неловко. Даже немного стыдно. — Абсолютно. Я привык. Мне казалось, ты могла убедиться, — он явно поддразнивает её, но противное чувство вины не отпускает. Хотя он и вправду ориентируется в пространстве свободно, точно настоящий слепой, за много лет виртуозно отточивший слух; но Кассандра всё равно исподтишка, воровато то и дело косится на чёртову повязку. И в то же время ей как-то… спокойно от невозможности увидеть циановый свет, как и тогда, когда они катались на Вико. Она медленно, без опаски разглядывает лицо Гектора; и с отстранённым удивлением понимает, что он кажется ей красивым — во всяком случае, смотреть на него приятно. Занятно. Могла бы долго ещё не замечать. Но затем они оставляют Вико на ближайшей стоянке, настрого наказав хозяину обращаться бережно с диковинным зверем, и заходят в город, и Кассандра мигом забывает обо всём остальном. В чём-то этот город чуточку похож на Корону — но в то же время решительно, решительно не похож, даже воздух здесь другой, особенно солёный и бархатный, своим едва уловимым ароматом приносящий мысли о дальних странствиях. Другие люди — живые, бойкие, дружелюбные, со смешливыми тёмными глазами, улыбчивые по поводу и без; другие здания — тонкие, изящные, горделиво устремлённые вверх заносчивыми иглами шпилей; другие гвардейцы — неприметные, в блеклой серой форме, похожей на штатское, с внимательными цепкими взглядами, ежесекундно готовые пуститься за кем-то вслед. А главное — здесь на неё реагируют по-другому. Совершенно иначе. Нельзя сказать что не замечают — в конце концов, слепой в повязке на глаза и девица в мешковатом плаще, на плечах у которых сидит по крупному зубастому зверю, не могут не привлекать внимания. Но это какое-то иное, непривычное внимание, совсем не злое, почти восторженное; давно, очень давно на Кассандру никто так не смотрел. Какие-то ребята даже окликают их, подходят и просят погладить бинтуронгов. Гектор разрешает. Она молчит и осторожно улыбается. А в какой-то момент случайно задевает его правую кисть — и вздрагивает от того, как та горяча, будто бы кипит воспалением. И припоминает, что уже замечала такое, но потом всё вроде бы прошло; а сейчас, когда он в перчатках, особо ничего не поймёшь, даже символа Братства не видно. Но всё равно она немного отстаёт, а затем, нагнав Гектора, располагается уже по левую руку и будто невзначай её касается тоже. Он цепко ловит её кисть, переплетает пальцы со своими. Кассандра догадывается, конечно, что это нужно лишь для того, чтобы не подпустить её больше к воспалённой правой руке. Но освободиться не пытается.

***

Этот день получается долгим, безумно долгим, дольше любого дня, проведённого в башне, пёстрым, насыщенным и ярким — но Кассандре всё равно его мало, всё равно кажется, что он пролетает почти мгновенно. Люди в этом городе, сложное название которого она и запомнить-то не может никак, удивительно веселы и приветливы — хотя не скажешь, конечно, в городе ли дело, или просто в том, что она уже привыкла быть для других монстром. Или, по меньшей мере, сомнительной странной девицей, от которой хорошо бы поскорее избавиться. Её наряд красотой и открытостью не блещет, но это, кажется, никого особенно не смущает. Главное — здесь никто не знает и не может её узнать. И люди смотрят на неё без страха, улыбаются, желают хорошего дня; торговцы зазывают попробовать свой товар, уличные артисты заискивающе протягивают шляпу. К ней подбегают дети, хватают за руки, просят погладить Ханнана, называя его мишкой или котом. Подходят трое молодых солдат, спрашивают, где она взяла такой интересный меч, и у них завязывается разговор об оружии; ребята улыбаются весело и открыто, рассказывают солдатские байки, один даже предлагает поединок — но она с сожалением отказывается, боясь нарушить маскировку. Впрочем, в Короне люди были не менее дружелюбны. Кажется. До определённого времени. А потом ей было очень интересно узнать, на что способны их злые языки, когда они сочтут тебя антиобщественным элементом. Шоу Гектора с бинтуронгами донельзя лучше вписывается в пёстрый гомон этих тёплых улиц. Кассандра стоит в первых рядах среди быстро собравшейся толпы зрителей, искренне любуясь всеми троими. Мара и Ханнан выполняют свои трюки мастерски, и ведут себя при этом как настоящие звёзды сцены, явно получая удовольствие от всеобщего внимания. И Гектор для человека, проведшего пару десятков лет почти что в изоляции, оказывается на удивление артистичен. Он не улыбается, не играет мимикой, как частенько любят бродячие кривляки, сохраняя на губах лишь сдержанную усмешку, — но в сочетании с его отточенными, ничуть не стеснёнными отсутствием зрения, почти что кошачьими движениями это смотрится чертовски эффектно. Несколько барышень в толпе глазеют на него с явным интересом, и Кассандра чувствует себя странно, когда он, завершив представление, подходит к ней и снова берёт за руку — уверенно и просто, будто так и делал всегда. Она замечает боковым зрением, как в неё летит парочка раздосадованных взглядов. И отчего-то именно в этот момент на неё накатывает вдруг озорное, совершенно беззаботное веселье, смешанное с ощущением мимолётного счастья. — Вы очень круты, — она не сильна в комплиментах, и ей немного жаль, что Гектор не видит, как светится сейчас её лицо. — Очень. Теперь понимаю, откуда у тебя столько денег. Он улыбается так, как за всё представление ни разу не улыбнулся. Потом они сидят на набережной, вдыхая солёный морской воздух, и считают монеты, что успели накидать зрители. Точнее, считает в основном Кассандра — с повязкой на глазах это делать, как выясняется, всё же проблематично; и она не удерживается от того, чтобы спросить: — Слушай, я всё-таки не могу понять, как ты ориентируешься в пространстве. Когда мы бились — хорошо, у меня шумные доспехи, но сейчас… после выступления, как ты меня нашёл в толпе, например? Гектор смеётся, и она уже готова услышать в ответ очередную уклончивую шутку, но он внезапно говорит: — Мои ребята помогают немного. Мы выступаем уже давно, в конце-то концов, — он легко почесывает за ухом Мару, которая в ответ благодарно урчит. Приглядевшись, Кассандра замечает на его плече следы от когтей. Кое-что проясняется. Потом они отправляются в таверну, где пьют медовуху и общаются с компашкой местных завсегдатаев. Те охотно делятся новостями, слухами и сплетнями, но Кассандра не запоминает и половины. Она сидит, бездумно полируя пальцами холодный бок кружки, лениво шарит взглядом по скромной обстановке, слушает полухмельной гомон вокруг и наслаждается давно забытым, непривычным уже ощущением тепла, уюта и какой-то человеческой общности. Потом они ныряют в рынок — разноцветный, шебутной, мельтешащий, кричащий на великое множество голосов. Относят покупки на стоянку, крепят их на спину Вико — и возвращаются в город, и шатаются до сумерек по медленно пустеющим улицам. И даже не разговаривают почти, размышляя каждый о своём, но рука в руке уже кажется Кассандре чем-то совершенно естественным. Пожалуй, ей нравится. Ей не нравится закат, розово догорающий у края неба, не нравится то, что город потихоньку укрывается сумеречной дымкой. Скоро нужно лететь обратно. И об этом не хочется даже думать. На краю набережной, прямо на камне, рисково свесив ноги вниз и положив подбородок на цепочку-ограждение, сидит какой-то мужик, смутно напоминающий Кассандре Коротышку. Ещё издали она краем глаза следит за тем, как он беззаботно болтает ногами в воздухе, бормоча какую-то песню себе под нос. И когда он, чуточку пошатнувшись, резко соскальзывает вниз под цепью — рефлекс гвардейца срабатывает мгновенно. — Твою мать, ты жить хочешь?! — парой прыжков она оказывается рядом, хватает его за плечи, затягивая обратно. Помогает встать, аккуратно отводит в сторону подальше от края. Мужик ошалело хлопает тёмными-тёмными, явно не слишком трезво блестящими глазами и смотрит на неё… странно. Ошарашенно. Очень. Только в этот момент до Кассандры доходит. Она понимает, что голове непривычно прохладно, и ветер легко треплет волосы. Волосы. А пьянчужка оторопело сжимает в руках парик, повисший мохнатой кляксой, — видимо, схватился за него, когда падал, да так и стянул, вместе с сеточкой. Впрочем, не сказать чтобы это сильно его сейчас занимало. Осознав, видимо, произошедшее, он испуганно косится на то самое место, откуда едва не ухнул с набережной вниз, а затем опять переводит взгляд на Кассандру. — Девушка… девушка, да что же это такое… Спасибо вам, девушка! Выходит, если б не вы, то я бы… Говорит он, кстати, на удивление связно. Кажется, не такой уж и пьяный — просто, может, по жизни слегка не в себе, как и Коротышка. — Девушка, девушка, милая, спасибо вам! — он хватает её руку и принимается трясти, и его лицо расплывается в широченной зубастой улыбке. — Вы ж меня спасли! — и только сейчас он, кажется, замечает в другой своей руке парик, и тут же протягивает ей: — Вот, пожалуйста, вот ваша шапочка! Кассандра проворно хватает шапочку, пока мужику не вздумалось приглядеться, и сухо произносит: — Пожалуйста, — от такого бурного потока эмоций ей слегка неуютно. — Вы только осторожнее будьте. — Вот чесслово, всегда теперь буду, хотя бы ради вас! А вы, знаете, вы такая красавица! И волосы у вас такие красивые, небывалые просто! — он отпускает наконец её руку, но улыбка становится ещё шире. — Эх, парень, как же повезло тебе с девчонкой, жаль, ты её не видишь… Он переводит взгляд на подошедшего Гектора, да ещё и додумывается развязно — вот уж до чего логичный поступок — ему подмигнуть. Кассандра отчего-то теряется. — Ну, вы это… шли бы домой, наверное, — с нажимом произносит она. — А то ещё каких приключений найдёте. Вас, может, проводить? — Да не надо, красавица, сам дойду! Я ж не пьяный особо даже, так, задумался чутка о вечном… А вам не стану больше вечер портить. Спасибо, спасибо тебе, и всех благ вам! — и он, развернувшись, вполне уверенной походкой уходит прочь. А через пару секунд, обернувшись, машет ей рукой: — И буду, буду осторожен! Теперь непременно! Наспех прикрыв волосы капюшоном, Кассандра ошарашенно провожает взглядом невысокую фигуру незнакомца. До тех пор, пока Гектор внезапно не тянет её за собой; увлекает в арку небольшой подворотни, в полумраке неплохо скрытую от посторонних глаз, и рывком приподнимает повязку. — Ты что делаешь? — Я… чёрт, извини… я должен был увидеть сейчас твоё лицо, — он откровенно веселится. — Это безответственно. Неосторожно. Я знаю. Но это того стоит. Кассандра подозревает, что мина на её лице и впрямь должна быть сказочной, и не хочет об этом думать; но невольно замирает на секунду, задержавшись взглядом в глазах Гектора. Контакт происходит, но… странный. Она просто держит чужую волю в своей, осторожно и бережно, ничего не приказывая, всеми силами стараясь не приказать. Необычное, хрупкое ощущение. Раньше такого не бывало. Секунду, не дольше. Потом приходит в себя. — Эй, увидел — так надень повязку! Не хватало ещё привлечь внимание. Она отводит взгляд, даже отворачивается, прищуренно смотря на бирюзовую махину моря вдали, и снова возвращается мыслями к случившемуся. И произносит вполголоса: — Он назвал меня красивой. Назвал красивыми мои… волосы. Рука скользит под капюшон, находит пальцами неестественно прохладную, будто желейную на ощупь массу волос. Кассандра вспоминает, как они дарили ей много, много проблем, неприятных драк, погонь и беспочвенных обвинений — в самых разных вещах, от бытия нежитью до чёрного ведовства. — Ну, почему бы и нет. Что тебя так удивляет? Кассандра только качает головой — что, если вдуматься, тоже чертовски логичный поступок. Вместо ответа она достаёт из сумки осколок зеркала, протягивает Гектору со словами: — Подержи, пожалуйста, — и воровато, то и дело стреляя взглядом по сторонам, быстрыми движениями снова надевает парик. Он ничего не спрашивает больше, и хорошо — нет всё равно никакого смысла объяснять, что её так удивляет. Но отчего-то — это безнадёжно, непроходимо глупо, она сама понимает, и всё же — именно в этот момент Кассандре начинает казаться, что всё ещё можно изменить. Всё ещё может быть хорошо, пусть уже не там, уже не с теми, что раньше. Она возвращается с гудящей от впечатлений головой, с гудящими от истоптанных дорог ногами — и в чём-то совсем, совсем уже не той, что была утром. Обратный путь проходит легко и просто, без всяких проблем. Видимо, этому и вправду надо просто один раз научиться. И у самой башни, у предусмотрительно заделанного камнями входа, их ждут. Освещённая парой внешних факелов — Кассандра их зажжёнными не оставляла, — она задумчиво скользит по траве вперёд-назад, аккуратно огибая торчащие иглы, и даже не думает двинуться навстречу, пока к ней не подходят вплотную. На ней — опять вычурный, пошлый в своей неуместной изысканности наряд, переливчатые серьги до плеч, тонкие перчатки до локтя; вот только платье другое, цветом без давнишнего ухода в лиловый и блеклый, ближе к мрачному антрациту. Стоит ей приблизиться — как Кассандра из-за спины, оттуда, где они оставили Вико с устало дремлющими бинтуронгами на спине, слышит отчётливое, злое, явно из двух голосов сплетённое рычание. Быстро обернувшись, она видит, что Мара и Ханнан уже стоят в боевых стойках, угрожающе скаля зубы, постукивая хвостами по земле. Ох. Кажется, со времён той памятной встречи в Древе — она и не помнит, чтоб они вели себя так… неприветливо. Гектор коротко, с присвистом шикает на них; они послушно затихают, убирают оскал и отступают немного, но — издали продолжают настороженно наблюдать. Она этот эпизод игнорирует полностью — фарфоровое лицо мертвенным своим выражением не меняется ничуть. Подходит ближе и изящно замирает на месте, окинув их обоих высокомерным взглядом снизу вверх. Кассандра лишь сейчас запоздало понимает, что Гектор по-прежнему держит её руку, хотя повязки на нём давно уже нет, да и многолюдный город остался позади. Наверное, это смотрится… неоднозначно. Может быть. — Какая встреча, — стеклянно роняет она. — Что, девице с голубыми волосами и опалом в груди нелегко затеряться в толпе прохожих?.. Кассандра вспоминает слова, сказанные когда-то. Тогда она ей соврала, выходит. И правда. Но сейчас ведь дело даже не в этом. Она тогда и не собиралась никуда ездить, просто… слишком многое изменилось. — И тебе добрый вечер. Чего-то хотела? Я-то думала, ты теперь живёшь светской жизнью… в Короне, разве нет? — Да и ты, я погляжу, решила последовать моему примеру? Жаль только, что делаешь это так же, как и всё остальное, Кассандра. Не лучшим образом. Гектор с силой сжимает её кисть, не давая ни вырваться, ни вскинуть обе руки, чтобы сотворить очередной частокол камней. Но… странно, но ей этого даже и не хочется. Почти. Она спокойнее, чем могла бы от себя ожидать. — Прости, я думаю, не тебе судить, — сухо отвечает она. — Ну так и что же дальше? Просто бросишь всё и уедешь куда-нибудь в другую страну, чтобы там всё начать с чистого листа? Чтобы начать быть никем с чистого листа, ничтожеством, не способным даже открыть в себе могущество, данное опалом? Попросту убрав из поля зрения принцессу, которая не давала тебе покоя, самой своей сутью напоминая о твоём убожестве?.. Если честно, это больно слышать. Очень, очень больно. Но сейчас Кассандра едва ли не впервые чувствует в себе силы не сдаться этой боли; вытерпеть, не дать ей того, чего она добивается. Она выжидает небольшую паузу, а затем говорит звонко и просто: — Да. Она злится. Очень, очень злится. Напудренное лицо переламывает гримасой. — Я столько вложила в тебя, Кассандра. Столько дала, чтобы сделать тебя… кем-то. Мне следовало сразу понять, что ты была ничтожеством — и останешься. — Да пошла ты. Кассандра делает это не в гневе, нет; была бы в гневе — не промахнулась бы, причём совсем, необратимо уже бы не промахнулась. А так — она вполне контролирует себя, просто хочет отделаться от неё, осадить предупредительной оплеухой. Вскидывает руку — и собирается лишь построить вокруг неё небольшой забор полукругом; но что-то идёт не так, и первый камень утыкается ей в грудь. Она тихонько вскрикивает, делает пару шагов назад и падает, пошатнувшись. И тут же встаёт, используя тот же камень в качестве опоры; и смотрит на Кассандру бешено и зло, так, что, кажется, окончательно в этот момент теряет лицом человеческие черты. Кассандру волнует не это. Кассандра смотрит на её платье. На подол платья. Кассандра прекрасно помнит, что минутой назад он полностью закрывал обувь — а теперь из-под него хорошо видны дымчатые туфли, и даже смутно обозначилось начало тонких икр над ними. Платье не задралось. Она выросла. Перчатки сделались ей короче, а на рёбрах наметились изгибы груди, которых не было раньше. И между этих изгибов платье порвано немного, но крови нет — то ли её не задело, то ли… у неё в принципе не бывает крови. — Я пойду. Я пойду, Кассандра. Но ты очень пожалеешь об этом, когда я вернусь. Она разворачивается резко, кругом, и уплывает в темень — быстро, почти стремительно, но даже на такой скорости умудряясь именно что плыть, разгневанно покачивая пышной юбкой. Кассандра медленно вздыхает. В груди что-то нехорошо дребезжит. Она подозревала, конечно, что она станет только сильнее от попыток атаковать, и вероятно, пару раз её только это и сдержало; но убедиться в этом на практике — всё равно крайне скверно. И жутко. — Ты в порядке? Кассандра беспомощно усмехается. — Да бывало и хуже. Прости, что тебе пришлось это видеть. Мягко высвободив руку, она снимает со спины меч, парой ударов рассекает камни, запирающие вход в башню. Заходит внутрь, зажигает факелы на стенах. Ей муторно и пусто, и она действительно чувствует себя ничтожеством, пускай и понимает, что причин для этого больше не стало. Мешки со спины Вико разбирают в молчании, и она за это молчание чертовски благодарна. И когда Гектор начинает раскладывать костёр, со смутным сожалением понимает, что сегодня её ни на что уже больше не хватит. — Слушай, я пойду спать… вымоталась насмерть. Спасибо тебе за сегодня. За всё. Ей жаль, что она толком не умеет выражать эмоции. Ну, кроме тех, от которых усеивает камнями всё вокруг. Хотя и эти тоже не умеет. — Пожалуйста. Это было весело, — кивает он, мельком поднимая взгляд от кострища. — Спокойной ночи, — Кассандра уже готова уйти, и едва не забывает самое важное. Чёрт. — Так, погоди, амулет… — пальцы ловят металлический кружок, но замирают в воздухе. Гектор медленно выпрямляется. Пару секунд смотрит на неё, на её руку, сжавшую амулет; затем переводит взгляд на камни, оставшиеся после неудачной на неё атаки. — Оставь себе. — Ты серьёзно? — Да. Суть ты вроде уловила. Будешь перемещаться одна — клади левую руку на колено. Ну, и единство тебе не нужно. В остальном всё так же. Сделаешь что-то не так — просто останешься на месте, особой опасности быть не должно. — Я… Она не рассчитывала на такое. И даже ни разу не думала о том, как могла бы подобный подарок использовать; но ощущает смутную взволнованную дрожь, уже почти понимая, что сделает в первую очередь. — Спасибо. Определённо, этим словом сказать можно слишком мало.