Стекляшка

Проснувшись наутро — да что там, в районе полудня, если честно, — Кассандра вдруг понимает, что ей стало легче. Внезапно и ощутимо. Воспоминания о вчерашнем, болезненные и яркие, заметно потускнели за ночь; и даже мысль о том, что ей предстоит сделать — причём сегодня, по-хорошему говоря, — тяготит уже не так сильно. Она рада этому лишь до того, как натыкается взглядом на поеденный кристаллом наконечник оружия, оставленный на столе у кровати. И ощущает на сердце слабое, предательское тепло. И разум — тоже предательски — соскальзывает с той самой мысли, с тяжёлых, но важных вопросов о том, как начать, и что спросить, и как сформулировать. И соскальзывает порой — в дебри совершенно недопустимые; в яркие, утопичные картины далёких городов; в не менее утопичные, неуместные совсем гипотезы — или фантазии скорее — о том, что быть может, и вправду всё останется хорошо, и они уедут туда вместе. Поймав себя на последнем слове, Кассандра зло вонзает ногти в ладонь и тихонько шипит. Она уже не юная девочка, конечно; она прекрасно понимает, что происходит. И не должна позволить этому ни на что повлиять. А стоит выйти из башни — как глаза, будто издеваясь, слепит совершенно летнее, неуместно восторженное солнце. Когда Гектор подходит к ней, приходится прислонить руку ко лбу, чтобы разглядеть его лицо, чересчур открытую улыбку; едва поздоровавшись, он бросает ей: — Может, разомнёмся? Я уже скучаю по твоим неуклюжим выпадам. — О. А я скучала по тому, как неуклюже ты пытаешься меня задеть, — она не уточняет, словесно или в поединке; не важно. Важно то, что стоит взять в руки меч — всё по-настоящему важное вылетает из головы. Неважное тоже, впрочем. Она скучала, действительно, скучала; и несмотря на выверенные, сильные, почти злые удары клинков, несмотря на то, что она быстро успевает оказаться на земле, и не раз, — уже не поймёшь почти, поединок это или танец, дерутся они или движутся в унисон, подыгрывая друг другу. Так или иначе, оба явно этим процессом наслаждаются — так, что несколько часов не могут от него оторваться. А затем, когда они уже порядочно выдохлись, Гектор вдруг ощутимо поддаётся. Позволяет легко прижать себя к стене башни, приблизиться почти вплотную; и Кассандра знает уже, что это значит, что это тоже элемент игры, — и лишь сейчас вспоминает, болезненно и резко, что ей вскоре предстоит сделать, и удивляется тому, что сумела об этом и вправду совсем забыть. Ну. Сейчас она этого делать точно не будет. Но виду, конечно, не подаёт. Подходит дразняще близко, не отрывая взгляда от циановых глаз Гектора — сейчас у неё, раззадоренной, отчего-то легко выходит не нырнуть в тот мир, — и замечает даже, как проступает на его лице слабая, едва заметная гримаса. Вероятно, он тоже теперь этого ждёт. Но она только резко опускает веки — темнота под ними снова кажется воспалённо-светлой — и громко шепчет, почти касаясь губами его губ: — Больше не смей поддаваться, — и отстраняется. И лишь минуту спустя, уже повстречав спиной землю, понимает: при их разнице в росте — его лицо не должно было оказаться напротив. Если он только сам этого не хотел. Кассандру и после тренировки не отпускает полупьяная щекотная эйфория. Лишь ближе к вечеру она прячет наконец себя в комнату, запирает дверь и принимается мерить шагами пол, размышляя о деле. Катает в голове, постепенно вылепляя, формулировки вопросов, такие осторожные и аккуратные, что мелькает даже мысль их записать; а над ними — довлеет один-единственный вопрос, навязчивый и тягостный. Она должна вначале ещё раз попросить рассказать всё добровольно? Ответ очевиден и прост: конечно же, не должна. Гектор не соглашался раньше — наверняка не согласится и теперь; зато поймёт, что она намерена сделать, и успеет, возможно, что-то предпринять. Не слишком ясно, что, но он найдёт, чем её удивить. Конечно же, не должна. Но не уверена, что сможет. Стук в дверь кажется почти что освобождением. Торопливо опустив засов, она открывает рывком, даже не спросив, кто там, и немедленно об этом жалеет. Отстранённо думает о том, что она вроде бы уже заходила совсем недавно, и лишь затем вспоминает: оружие. Свитки. Ну, точно. Не верится, что всё это было только вчера. Кассандра уверена, что шагов в сторону не делала, что стоит прямо напротив проёма, — и всё равно она проскальзывает внутрь, да так аккуратно и легко, будто её сюда пригласили. Вскользь оглядывает обстановку, и Кассандра вспоминает запоздало о фрагменте оружия, оставшемся на столе, но уже поздно. — О. Добрый вечер, Кассандра. Как я могу наблюдать, ты решила проблему? — Здравствуй. Да, если считать, что проблема была в этом, — сухо отвечает она. — Ты пришла за свитками, их надо вернуть? — Я пришла к тебе, — она едва заметно вздыхает и опускается на кровать, закинув ногу на ногу. — Хотя от свитков и вправду не откажусь. Кассандра раздражена. Её визиты давно уже не приносили радости, но сейчас она явилась максимально некстати. Так же сухо, каждым движением будто намекая на то, насколько занята, Кассандра достаёт свитки и отдаёт ей. — Я тебе, случайно, не помешала? — мимоходом спрашивает она, застегнув сумочку. Это не тот вопрос, на который стоило бы отвечать утвердительно. Кассандре не хватает какой-то секунды, чтобы это осознать. — Помешала, признаться. — О! От всей души прошу прощения за такую бестактность, — ирония здесь не в словах, даже не в интонации как таковой, а скорее в подчёркнутой вежливости, пышной правильности фраз. В той жизни так любили общаться многие гости при дворе, и эта игра в исполнении не последних людей во власти казалась Кассандре нелепой. — И чем же ты занята, если не секрет? Сложно сказать, что заставляет её так ответить. Всё тут смешивается: и раздражение от того, как невовремя она пришла, и тревога перед тем самым разговором, и — что особенно тяжело признавать — отголоски чёртовой надежды на хороший исход, от которой избавиться не удаётся никак, только спрятать, запихав поглубже. Ну и глупость. Не последнее место в этом списке должна занимать простая человеческая глупость. Так или иначе, Кассандра ляпает — уверенно, чуточку резко, даже с оттенком гордости: — А я собралась уезжать отсюда. Так что, сама понимаешь, дел теперь предостаточно. — Уезжать? — ниточки бровей взлетают на самый верх фарфорового лица, к тонкой полосе каменьев на лбу. — И куда же? И надолго? — Насовсем, — а на первый вопрос у неё ответа так и нет; едва ли слова о том, что это не имеет значения, будут сейчас уместны. — Насовсем… — механически повторяет она. Выражение её и без того не больно-то человечьего лица — странное сейчас, очень. Кассандра, будь чуточку наивнее, могла бы посчитать, что впервые наблюдает её растерянной, и даже слегка этим возгордиться. Но она слишком хорошо видит искорки в глубине рыбьих глаз. Очень нехорошие, и даже не злые, нет — скорее хищные; зверя, атакующего добычу, нельзя ведь назвать злым, верно?.. — А я уж думала, то произведение искусства у тебя во дворе было шуткой, — звонким шёпотом чеканит она. — Что, неужто ты уже настолько всё решила? Подашься в строительство, в производство материалов? Пустишь силы Лунного Опала на то, чтобы порождать на свет гигантские каменные блоки, серьёзно?.. Так. Ну, по меньшей мере, она, кажется, и впрямь не догадалась, для чего каменный блок был нужен на самом деле. Но в целом — Кассандра отчётливо понимает, что вляпалась, сказав не просто лишнее, а абсолютно ненужное, даже запретное. Но при этом ей отчего-то легко; будто она и впрямь уже всё решила, будто им с ней остаётся лишь попрощаться — и не столь важно, какие слова будут при этом сказаны, если они уже больше не увидят друг друга. — Нет, — дёргает плечами она. — Настолько я не решала. Просто проверила, получится ли сотворить такое. Я ещё не знаю, на что пущу свои силы. Но, думаю, применение им найду. — Применение? — она испускает манерный, с придыханием смешок. — Серьёзно? Ты по-прежнему управляешь опалом не лучше, чем трёхлетний ребёнок — ветрогенератором, о каком применении ты можешь вести речь? И в такой-то ситуации ты вздумала уехать из Короны, из единственного места, что может тебе помочь? Кассандру что-то неуловимо царапает в этой фразе; но при этом ещё и вполне уловимо злит — что занимает собой всё внимание. — О, ты опять про эти сказки, что мол-де Корона даст мне ответы на все вопросы? Оставь. Я не тот уже напуганный, потерянный человечек, которого ты гнала сюда из Тёмного Королевства. Хотя даже в то время — не знаю, стала бы я тебя слушать, если бы меня саму сюда не тянуло. Но теперь я уже уверена, что никаких особенных ответов, никаких ключей к тайне опала в Короне нет. И прекрасно понимаю, зачем ты мне говорила всё это. Она тихо, с едва заметным хмыканьем выдыхает. Чуточку отводит плечи назад, скрещивает руки на груди, будто принимая боевую стойку, произносит ледяным шёпотом: — И зачем же? — Тебе был нужен мой гнев. Моя злоба. Не знаю, почему, но ты всегда стремилась делать так, чтобы я теряла над собой контроль. И творила камни в ярости. И уж несложно догадаться, — воспоминание о том, как была возведена башня, мелькает в памяти пугающе ярко, — где именно я должна была испытать целую прорву таких эмоций. Другого такого места нет. Завершив тираду, Кассандра тяжело выдыхает. Вероятно, она опять сказала лишнего. Но когда-то этот разговор был должен состояться; нельзя же бесконечно ходить по кругу чужих загадок и туманных намёков?.. И для такого разговора — она на удивление не злится, надо признать. Даже странно. Всё будто бы отжило, отболело внутри; ей не стоило бы, конечно, но всё равно она мыслями — уже где-то далеко, на другом краю континента, где нет ни её, ни этой башни, ни принцессы, ничего, что терзало последние месяцы. — Вот как… — она вздыхает протяжно, будто устало; заправляет за ухо прядь волос, сжимает пальцами алмазную искру серёжки. — Ладно. Скрывать не буду, во многом ты права. В то время, когда мы держали путь из Тёмного Королевства, я и вправду говорила не всё. Точнее, сформулируем это так — я несколько превратно расставляла акценты. Но поверь мне, Кассандра, было нужно, действительно нужно, чтобы ты всё поняла сама, и нужно это было в первую очередь тебе, не мне, — она вздыхает ещё раз и добавляет, руша мимолётное довольство собой, что поселяется было в груди у Кассандры: — Хотя я полагала, что ты сделаешь это много раньше. И поймёшь больше, скажем так. — Вот незадача, что я настолько глупа, верно? — это неуклюжая, совсем не ироничная фраза мигом выдаёт раздражение. — Может, тогда поможешь мне наконец? Сообщишь что-нибудь полезное, а не будешь опять рассыпаться в намёках? — Может… — задумчиво повторяет она, чуть сощурив глаза. — Да, пожалуй. Я не ждала, что ты пойдёшь по настолько неверному пути, так что время и вправду пришло. Садись, — узкая кисть в перчатке коротко хлопает по кровати. — Я постою. — Как угодно. Так вот. Ты совершенно права, Кассандра, в Короне тебе в первую очередь нужны были эмоции. Сильные, чистые, незамутнённые — гнев, ярость, зависть, даже ненависть, если хочешь. Об этом мы, помнится, уже беседовали когда-то. Вот только дело здесь не только и не столько в том, что ты провела здесь всю жизнь. Это помогает, бесспорно, но основное сокровище, которое прячет для тебя Корона, — в другом. — Рапунцель? — одними губами спрашивает Кассандра. — Рапунцель, — она коротко, величаво кивает. — Ты никогда не думала о том, почему чёрные камни изначально звали Рапунцель, но в конечном счёте Опал удовлетворился тобой, нет?.. Кассандра медлит с ответом. Думала, конечно; и, признаться, самоуверенно полагала, что Опал просто счёл её достойной себя, ничуть не хуже Рапунцель. Но сейчас — озвучивать такую гипотезу вряд ли стоит. Она, по счастью, ответа и не ждёт. — Кое в чём ты ошиблась, Кассандра. Твои эмоции нужны не мне. И даже не тебе самой — если считать тобой ту жалкую, с каждым днём тающую часть, которая не является ещё Опалом. Твои эмоции нужны Опалу. Они — топливо, которым он живёт, горит и дышит, топливо, дающее ему силу. Ты ведь помнишь, как была сотворена эта башня?.. Помнишь, что с тобой происходило до этого? — Помню, — тихо выдыхает Кассандра. — Но при чём тут Рапунцель? Меня бы и без неё в Короне нашлось кому… вдохновить. — О, Солнечная Капля, — она беззвучно, явно демонстративно смеётся. — Ты ещё не поняла? Ну, начнём с того, что Опал знал, где искать. Кое-что не меняется век от века: такие, как Солнечная Капля, вечно имеют рядом с собой измученных, горящих в ярости и гневе завистников. Очень и очень рядом, что занятно. Слишком рядом, зачастую. И рано или поздно вторые решаются на предательство, оказавшись в ненужное время, в ненужном месте… впрочем, для кого-то они, напротив, нужные, верно?. — она склоняет голову, бросая на Кассандру лукавый взгляд. — Опал изголодался по ненависти и боли. И знал, что в доверенном кругу Солнечной Капли уж точно найдёт подходящего человека. Кассандре кажется на секунду, будто она разучилась дышать. Казалось, что самое тяжёлое уже пройдено, отжито, переболено, и ей становится легче, и вот-вот она отпустит всё это; но вот — будто и не было ничего, судя по тому, как заливает грудину выкручивающей болью, так, что тяжело, невыносимо тяжело что-то сказать, даже вдохнуть, даже пошевелиться. Это ведь не обязательно правда, верно? Она легко может лгать, недоговаривать, провоцировать на эмоции. В первый ли раз, в конце-то концов. — Вижу, ты впечатлена, — отмечает она без всякой насмешки; при желании можно даже расслышать в её фразе что-то вроде грусти. — Увы, Кассандра, я могу понять, это не самое приятное откровение. Однако утешься тем, что болезненный союз с Солнечной Каплей привёл тебя к могуществу и власти — а не просто изломал попусту твою душу. Немногим, знаешь ли, так везёт. — Ну хорошо, допустим, — хрипло выдавливает Кассандра. — Но чего опал хочет сейчас? Чтобы я до конца дней оставалась в Короне, ненавидела Рапунцель и тем самым его питала? Неужели нет других способов? У меня ведь уже получается творить камни осознанно, почти без гнева. И даже каменные блоки, как можно наблюдать. — Нет-нет, — она качает головой, — не совсем. Скорее даже, совсем нет. И знаешь, думаю, тебе всё же лучше присесть, прежде чем я продолжу. Порой истина может уж слишком впечатлить… в неприятном смысле. Кассандра запоздало понимает, что стоит сейчас посреди комнаты, скрестив руки на груди. Ей не хочется думать, какая ещё истина её слишком впечатлит. Она дёргает плечами и послушно опускается на кровать, на порядочном отдалении от неё, просто чтобы не спорить. — Отлично. Так вот, Кассандра. Опал не только питается эмоциями, но и генерирует их. Ты ведь не могла не замечать, что стала куда более… импульсивной с момента слияния, правда? Причина здесь не только в жизненных трудностях; хотя и они играли свою роль, но прежде всего — Опал сделал тебя другим человеком. Не вполне человеком, точнее говоря, но об этом ты и без меня наверняка догадалась. Благодаря дневнику, прочитанному в Тёмном Королевстве, эта новость впечатляет Кассандру не так сильно. Она что-то подобное и подозревала, так что просто чуть крепче сжимает кулаки и ждёт, чем она её порадует дальше. — Кое-какие из этих эмоций были не очень-то приятными, более того, их и сложно было счесть проявлением силы, верно? — Допустим. — Дальше станет хуже, Кассандра. Они убьют тебя, заставив полностью потерять контроль над собой, превратят в слепое, утопающее в злобе чудовище, движимое одним лишь желанием — уничтожать. Разрушать всё и вся на своём пути. — А ты разве не этого добиваешься?.. Это вырывается у неё невольно, быстрее, чем она успевает осадить себя. Страх просыпается внутри, ледяной змеёй заполняет сердце. Весь прошлый разговор Кассандра неустанно повторяла себе, что она может и лгать; но то, о чём речь идёт сейчас, уж слишком сходится с описанным в дневнике. Да, быть может, она читала его сама и знает, что его читала Кассандра, — но всё это выглядит совпадением уж больно удачным, чтобы верить в него всерьёз, продолжая утопать в отрицании. — Нет, вовсе нет! — восклицает она. — Ты обижаешь меня, Кассандра. Да, я недоговаривала, вела себя порой не лучшим образом, но… я никак, ни в коей мере не хочу, чтобы ты кончила свои дни, превратившись в чудовище. Поверь. Я не хотела этого ни секунды. Она вздыхает, оправляя на локтях перчатки. — У тебя есть шанс спастись от крепнущего гнева, Кассандра. Солнечная Капля. Вобрав её в себя, ты остановишь ярость Опала, обретёшь могущество и гармонию. Более того — благодаря синергии заполучишь силы, равных которым не имел никто на свете. Никогда. — А для этого надо убить Рапунцель? Ты поэтому говорила, что это моё предназначение, так?.. — Так. Но… опять же, я слегка искажала правду, грешна. Каюсь, — это слово к её зло точёному фарфоровому личику особенно не идёт. — Надеялась, что ты придёшь ко всему сама, что было бы куда полезнее… впрочем, не суть важно. Тебе не нужно убивать Рапунцель, тебе нужно извлечь из неё Солнечную Каплю. Что после этого случится с Рапунцель, достоверно не известно, но это и не должно тебя волновать. Точнее, ты должна добиться того, чтобы это тебя не волновало. Нисколько. Ибо если ты до сих пор ещё ощущаешь к этому человеку хоть что-либо, кроме ненависти, стоит приготовиться к худшему. Эмоции не должны спутать нам все карты, и уж тем более — в таком филигранном деле. Нам. В филигранном деле. Она говорит так, будто бы всё уже решено, думает Кассандра. Впрочем, при этом и спрашивает сама: — И что нужно для того, чтобы извлечь Солнечную Каплю? — Затмение. Во время него разлучить человека и артефакт максимально просто, хотя… боюсь, слово просто здесь в принципе неуместно. Но я тебе помогу. — Тебе-то в этом какой интерес? Она медлит. Долго, долго молчит, задумчиво глядя в одну точку. А затем всё-таки произносит: — Ладно. Буду откровенна с тобой до конца, Кассандра. Корона и впрямь особенное место. В конце концов, она много веков хранила в себе Солнечную Каплю, как могло быть иначе? И пускай её существование было тайной — для любой тайны найдутся не в меру просвещённые люди, и поверь, в их круг входила далеко не только твоя матушка. Прошу прощения за такие слова, но… честно признать, она использовала это сокровище наиболее банальным способом. Не отражающим даже толику его истинной силы. — Прощения можешь не просить, — не удерживается Кассандра. Она рисует на губах длинную улыбку. — Оставим, Кассандра. Мы сейчас не о ней, я не хочу пробуждать в тебе лишних эмоций. Корона знала несколько величайших умов, что строили хитрейшие механизмы, пытаясь обратить силу Солнечной Капли на пользу людям. При этом разделив её на всех, а не отдав одному… обладателю, который вопрос ещё, как пожелает ею распорядиться. К примеру, волшебная машина, способная пускай не воскресить, не омолодить, но за один вечер исцелить раны целой армии, — впечатляет, верно?.. Кассандра кивает. Она не может отделаться от ощущения, что что-то не так; между строк, между фраз кроется что-то, чего она не может пока уловить, — а это очень, очень важно. — Надо признать, к большому успеху прийти не удалось. Да, имела место парочка интересных наработок, но… Солнечную Каплю слишком рьяно скрывали от народа, а оттого вечно не хватало рабочих рук, да и потом, власть не очень-то нам доверяла. Эти корольки и королевишны считали, что инженеры, каждодневно рискующие жизнью при опытах, только и думают, как бы заполучить молодость, а то и бессмертие… Впрочем, возможно, со стороны кое-кого подобное и имело место. Кто же сможет поручиться, тем более теперь, верно? В голове мечутся истерично, жгут огнём мысли о леди Готель, о молодости, о Капле, мешая уловить то самое междустрочное, что кричит о себе, кажется, только сильней. — Но был один механизм, что оказался перспективнее других. Задумка была почти что гениальной… извини, в подробности я тебя посвящать не стану, да и вроде как это не твоя специальность, так? Просто поверь, что задумка была гениальной. Одна беда — по всем расчётам, получалось, что для работы механизма нужен противовес Солнечной Капле. Такой же сильный и могущественный, как она, но её противоположность. — Лунный Опал?.. Она медленно кивает. — Да, именно. Тогда инженеры Короны и заподозрили его существование. Но проверить возможности не было, доказательств не нашлось, а предположений возникла тьма. Кто-то считал, что Опал должен иметь форму цветка, как и Капля, кто-то — что Капля способна превратиться в Опал при верном воздействии… Словом, теория вышла уж больно расплывчатой и не была воспринята всерьёз. Вскоре её записали в разряд сомнительных гипотез, а механизм затерялся глубоко в подземельях. — Ты хочешь, чтобы я… пробудила его, когда завладею Солнечной Каплей? — Именно так. Его устройство не требует того, чтобы Капля и Опал находились отдельно от обладателя. Тебе это не повредит. — И что он сделает? — Всего лишь поделится со мной твоей силой, Кассандра, — произносит она и усмехается, глянув Кассандре в лицо. — О, не переживай, я не возьму больше, чем есть у тебя. Мне хватит и меньшего. Много меньшего. Для моих целей будет достаточно. А ты… посмотри на это с другой стороны — ты не будешь одинока в своей величайшей силе. Можно сказать, она сделает нас сёстрами. Кассандра невольно кривится. Найти слово, чтоб резануло сильней, мигом напомнив, с кем она водит тут разговоры, — было бы трудно. Очень. — А с чего бы мне тебе верить? Особенно сейчас, когда ты признала, сколько темнила и скрывала от меня? Вдруг ты используешь меня, чтобы забрать всю силу? Она тянет рот в улыбке: — О, знаешь, мне частенько не доверяли, Кассандра. Если тебе интересно моё предложение — полагаю, я найду способ доказать тебе, что не обману. Вторую фразу Кассандра почти не слышит. Потому как от первой её будто режет ножом. Ледяным. По сердцу. Наискось. О, знаешь, мне частенько не доверяли… … да и помимо того, власть не очень-то нам доверяла. Нам. Кассандра готова поклясться — она точно, абсолютно точно употребила там это «нам». Но какого же чёрта; что ей, демонической сущности, было делать там, много сотен лет назад, среди секретных королевских учёных; кто она такая, дьявол её побери, откуда у неё все эти сведения вообще?.. Кассандра будто положила на нужное место центральный элемент мозаики — и тут же к нему легко подходят все остальные. …только и думают, как бы заполучить молодость, а то и бессмертие… Впрочем, возможно, со стороны кое-кого подобное и имело место. Ты по-прежнему управляешь опалом не лучше, чем трёхлетний ребёнок — ветрогенератором… Я заполучила могущество и возможности, о которых большинство когда-либо живших на этом свете не могло и мечтать. Но тогда же я и совершила ошибку. Был человек, которого я любила уже давно, с которым мы вместе начинали этот путь. Но он был недостаточно отважен. Он усомнился во мне и в том, что я делала, а я совершила ошибку, не разглядев силы его сомнений. И он меня предал… — Эй, Кассандра?.. Кассандра вздрагивает, выталкивая себя в реальность, и отвечает как можно скорей, чтобы не дать ей ничего заподозрить: — Да, да. Прости. Сама понимаешь, так много новой информации. Так много вопросов, которые возникли мгновение назад — и рвутся уже наружу, кричат, обжигают, и так хочется задать их все, припереть её к стенке, пускай даже угрожать, мучить, терзать камнями — но заставить наконец рассказать, кто она на самом деле и что за дьявольщина тут происходит. — О. Могу себе представить, Кассандра. — Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Я не могу сейчас дать тебе ответ. Она сама не знает, что такое холодное, спокойное, сверхъестественно сильное удерживает в ней этот клокочущий гнев, смешавшийся с непониманием и страхом; что позволяет ей, внутренне задыхаясь, держать лицо и даже говорить с ней, не выдавая своего состояния. Кстати, она говорила ещё, что опаловый гнев со временем должен крепнуть; но… с Кассандрой всё наоборот, разве нет?.. — Я прекрасно понимаю, Кассандра, — она вежливо улыбается. — На данный момент отсутствия отказа в качестве ответа мне хватит. До Затмения время ещё есть, так что я могу тебе дать день-два на раздумья. Не больше — перед Затмением нам нужно будет многое подготовить. Последняя фраза звучит так, будто в согласии она не сомневается; но Кассандре на это сейчас плевать. — Договорились? — Договорились. — В таком случае, благодарю от души за интересную беседу, — выдыхает она и мягко соскальзывает с кровати. — Надеюсь, размышления твои будут разумны и плодотворны. Доброй ночи. — Взаимно, — сдержанно цедит Кассандра. И еле-еле заставляет себя дождаться, пока она доплывёт до двери и выйдет, потом ещё выждать минут десять и выглянуть в коридор, убеждаясь, что она не осталась подслушивать. И лишь затем — позволяет себе ринуться в дальний угол комнаты, вскинуть руки и мгновенно, с силой воздвичь две огромные каменные звезды; и ещё раз — ещё две такие же, чуть поменьше. Становится легче, хотя сердце мажет болью. Кассандра опускается на пол, прикрывает глаза и баюкает в себе все эти нервные, огненные вопросы, жгучие мысли, прорезающие разум, силясь прийти в хоть сколь-либо адекватное состояние. Достаточно адекватное — для того, что она задумала сделать. Ей удаётся. Вскоре она поднимается на ноги, открывает каменный сундук, служащий ей шкафом. Торопливо, ощущая в руках неприятную дрожь, облачается в доспехи, надевает парик и плащ — и кидается прочь из комнаты, по лестнице вниз, в прохладные сумерки. Воровато глядя по сторонам, отбегает поглубже в лесную чащу — и стискивает правой рукой амулет, прижав его к сердцу, левую кладёт на колено. Она не уверена, насколько логично направиться сейчас туда, куда она направляется, и уж тем более — насколько оправдан риск. Но что-то зовёт её. Настойчиво и упрямо. Быть может, как обычно, опаловое сердце. А быть может, наконец, разум.

***

По счастью, иллюзорная карта амулета освещена независимо от времени суток. И округлую поляну отыскать несложно; окончательно не дают ошибиться чёрные снопы камней, застывшие у края. За них Кассандра мысленно ругает себя, но что уж теперь. Сейчас их срезать нет смысла — только выдать, что побывала здесь снова. После взрыва мало что могло уцелеть, однако она всё равно думала порой о том, чтобы сюда вернуться. Только думала, дальше дело не шло. Поначалу понимала, что взорванную лабораторию должны были найти, наверняка связали с появлением красных камней, и потому там даже в оборотном плаще появиться рискованно — если задержат, он может упасть или сползти, и тогда ей конец. А затем… плащ был уничтожен, лошадь украдена, и Кассандра вовсе оставила эти мысли. В конце концов, она и не понимала толком, что рассчитывает найти на руинах землянки. Теперь понимает чуть лучше. Здесь недалеко расположено любопытное место. Небольшое убежище моего старого приятеля… Возможно, если удастся понять, кому принадлежала лаборатория, кто такой её старый приятель, — это что-то даст. Возможно. Странно, но на карте следов взрыва не видно, а холмов поблизости много, и Кассандра не понимает сразу, какой именно нужен. Поразмыслив, она приземляется на поляну. Уже почти стемнело, трава вместо ярко-зелёной кажется бледно-выцветшей, и чёрные камни тревожными, грозными силуэтами высятся в воздухе. Кассандра неуютно поводит плечами и зажигает факел. Во всём есть, впрочем, свои плюсы — сейчас у неё куда меньше шансов быть узнанной, чем при свете дня. Хотя она всё равно здорово рискует. Зато отсюда легко находит верный путь. Даже в полутьме припоминает нужные повороты, приметные знаки вроде склонённого дерева или пня, и выйдя к пологому холму, почти уверена, что пришла куда направлялась. Вот только здесь не видать никаких следов — ни взрыва, ни присутствия гвардейцев или зевак. Небольшой, лысенький, покрытый редкой травой да бежевыми проплешинами земли, холм кажется совершенно заурядным. Кассандра хмуро думает, что всё-таки обозналась; но пальцы легко находят мшистую дверь, а вскоре и глаза различают её край, скрывшийся в земле и грязи. Сердце тревожно замирает. Опять какая-то чертовщина?.. Так или иначе, пути назад уже нет. Кассандра поддевает дверь и тянет на себя; делает шаг в неуютную землистую темноту, держа впереди факел, и озирается по сторонам. Вот чёрт. Землянка пуста, что неудивительно — в конце концов, останки содержимого могли вынести если не гвардейцы, то случайные прохожие. Но чертовски странно то, что стены выглядят совершенно ровными; по ним, аккуратным, гладким, не скажешь, что тут вообще был взрыв — кажется, землянку только что сделали именно такой, а затем и оставили. Пустовать. Лишь пройдя к дальней от входа стене, Кассандра находит тройку растущих из неё камней, которые сама когда-то и сотворила, и понимает, что точно не обозналась. На полу находится гора грязи, которую она, опустившись на колени и воткнув рядом факел, принимается осторожно копать. Вскоре пальцы находят что-то рельефное, нехорошо знакомое; по счастью, Кассандра успевает понять, что это, прежде, чем хватает его второй рукой. Резко накатывает тревога, которая всё это время будто копилась, выжидая своего часа. Сырая землистая полутьма, неровные тени от факела кажутся зловещими; растущие из стены камни похожи на оружие, направленное в голову; спину холодит страх того, что кто-то может отворить дверь, которую, кажется, нельзя запереть, и подкрасться сзади. Очень странно, кстати, что там нет никакого замка. Кассандра даже возвращается, чтобы проверить; его и вправду нет, и дверь открывается наружу — так что и не задвинуть. Очень, очень странно. Она ещё раз обходит землянку, тщательно освещая безупречно ровные стены, — и запоздало понимает, что на них нет никаких следов от давнишних полок, ни одного крепежа, ни одной выемки или лунки. Это уже и вправду жутко. Вернувшись, она опять склоняется перед зеркалом. Кажется, других вариантов не осталось. Очень осторожно, действуя лишь правой рукой, стараясь не порезаться, Кассандра выкапывает его из земли, прислоняет к стене. Хотя, пожалуй, назвав это зеркалом, она явно погорячилась: на покосившейся раме еле держится парочка жалких осколков. Она заглядывает в них, ощущая неприятную прохладу в груди, — но они совершенно матовые. Ничего не видно. Ни её отражения, ни огня факела; ни Рапунцель, ни Короны, совсем ничего. Останки зеркала кажутся мёртвыми. Впрочем, Кассандра хорошо помнит, что в тот раз оно тоже смотрелось вполне безобидно — пока не устроило ей неприятный сюрприз. Она копается ещё в той куче земли, но больше ничего не находит. Пробует рыть пол в других местах, но безрезультатно, простукивает стены, но тоже без толку; и, сдавшись, ещё разок покосившись тревожно на дверь, возвращается к зеркалу в третий раз. Кажется, других вариантов всё-таки не осталось. Она вдыхает поглубже и берётся за раму обеими руками. Поначалу не происходит ничего, вообще ничего; в воздухе витает глуховатая тишина, будто забивающая уши невидимой ватой. Затем уцелевшие осколки начинают звонко — очень звонко для этой недавней тишины — колебаться и дрожать; и оба лопаются, брызгая россыпями мутно-матовых частиц. И начинает колебаться рама. Трясётся грузно и взволнованно — вынуждая Кассандру с силой сжать пальцы, чтоб её удержать; и вскоре, задрожав особенно часто, также разлетается в труху. Только частицы на этот раз — разноцветные, от грязно-бурых до бронзово-золотистых. И в свете факела хорошо видно, как вместе с ними медленно, плавно небольшой коричневый конверт оседает на пол.

***

Осторожно, очень осторожно Кассандра поддевает конверт пальцем; затем, осмелев, берёт его в руку. Лёгкий, размером вполовину меньше обычного, он вроде бы не проявляет никакой нехорошей активности, и внешне очень прост, без украшательств или опознавательных знаков — ни имени адресата, ни подписи, ни герба. Материал на ощупь кажется непривычно прочным, не похожим на обычную бумагу, картон или даже кожу. Помедлив, Кассандра тянет за острый, не скреплённый печатью клапан. Раздаётся тихий звук отрываемой бумаги — и конверт раскрывается, обнажая пожелтевшее от времени письмо. Чужие письма читать некрасиво, но дело уж слишком важное. К тому же, кто сказал, что это адресовано не ей, как уничтожившей зеркало? Конверт явно воплотился в тот момент, когда рама рассыпалась в прах. Так что Кассандра, опустившись на пол, положив рядом конверт и склонившись к факелу, обеими руками разворачивает письмо. Бумага пускай и пожелтела, но кажется ещё прочной — тоже какой-то особенно прочной, будто пропитанной неким составом, похожим на лак или воск. Почерк размашистый, немного неравномерный — одни буквы неуместно затейливы, другие неожиданно просты, — но в целом на удивление разборчивый. Вопросов не вызывает ни одно слово. Во всяком случае, в плане прочтения.

Дорогая Зан!

Мне и радостно, и грустно от того, что ты читаешь это письмо. Грустно, ведь моя любимая Корона оказалась в положении настолько бедственном, что понадобились красные камни; а я — нахожусь слишком далеко, чтобы участвовать в её спасении. Радостно, ведь я уверен, что ты справилась; ясно вижу, как стоишь ты сейчас, склонившись над этим письмом, щуря глаза и недовольно заправляя пряди волос за уши. Знаю, ты сердишься, ты ведь просила меня, чтобы следов не осталось; но молю, прости мне эту маленькую слабость — в конце концов, письмо попадёт в руки лишь тому, кто использовал зеркало до конца. Уверен, тот несчастный, кого ты привела с собой, не проявит интереса к чтению чужой корреспонденции; зная твоё умение разбираться в людях, — не сомневаюсь, ты нашла кандидатуру максимально удобную, такую, которая сочтёт всё не более чем сном или занятным приключением, но никому о нём не расскажет. Ну или… в конце концов, к зельям забвения ты всегда проявляла интереса больше моего; так или иначе, не сомневаюсь, твой выбор был оправданным и разумным. В остальном я действительно не оставил никаких следов, так что забирай письмо и уходи, ничего не трогая; пустая землянка едва ли вызовет подозрение, а быть может, какой-нибудь бродяга и найдёт здесь своё пристанище. Ни мороки на стенах, ни наше заклятие отвода глаз — ничто не вернётся, когда зеркало будет разрушено. О, а помнишь, что мы с тобой устроили в Эквисе, отведя глаза всей королевской страже? Хотелось бы мне знать, вспоминают ли сейчас в Короне об этой истории; да, знаю, знаю, я тебя этим уже утомил — но в конце концов, вероятно, я уже мёртв, так что прояви немножко снисхождения, Зан. Хотя мне бы отчаянно хотелось надеяться на обратное… На следующих строчках в горле Кассандры невольно сжимается комок, а к глазам подкатывают слёзы — и не из-за того страшного, что она не успела ещё до конца осознать, а просто из-за их содержания. Она чувствует себя последней преступницей, читая это; даже не произносит слов про себя, будто притворяясь, что этой части письма так и не успела увидеть. Хотя ничего особенного там нет — просто текст пронизан такой неуловимой, щемящей, безоговорочной нежностью, что страшно представить, что творилось в душе автора. Она не заслужила. Она не заслужила, чтобы кто-либо испытывал к ней такое. А в самом углу письма, буквами чуть поменьше остальных, будто отправитель слегка стеснялся, подписано:

Твой на том и на этом свете, Деманитус.