Стекляшка

А следующим утром всё опять летит к чертям. Хотя начинается денёк неплохо. Они опять собираются в лабе, и Вэриан объявляет, что капсулу Рапунцель нужно дорабатывать — если её сумела сломать Кассандра, то и вихрь энергии наверняка справится; и произносит это каким-то таким тоном, что Кассандре даже приятно. Скрип входной двери заставляет вздрогнуть; она по-прежнему намерена сделать то, что решила, и не отступается, но… того, что встреча случится так рано, не ждала. Но широкоплечая, рассерженная фигура, сверкающая гвардейскими эполетами и наискось поднятой саблей, на Рапунцель никак не похожа. Какого чёрта. — Какого чёрта здесь происходит!.. — кричит Юджин, будто продолжая мысль, и врывается внутрь. Кассандра вскакивает мгновенно, рефлекторно, выпрямившись струной, — пускай и оружия у неё нет. Пара ножей, заботливо припрятанных в сапоге, почти не в счёт. Застыв посередине лабы, держа саблю наизготове, он озирается. Вэриана, кажется, замечает сразу, но не удивлён; а затем — неизбежно натыкается взглядом на Кассандру. — Какого чёрта… что здесь делает эта… эта… — Опаловая ведьма, верно? — ядовито продолжает она. Позу делает чуть расслабленней, отводит плечи, скрещивает руки на груди; кажется, придурок хоть и машет железякой — нападать всё-таки не планирует. — Но слушай, может, если б не твой длинный язычок, я бы таковой и не стала?.. Вздымая ноздри шумным дыханием, Юджин подходит ближе. Огибает стол, оглядывая каждого из них, точно какой-нибудь инспектор; уже научился кой-чему, видать, на новой работе, думает она. Он равнодушно мажет взглядом по Вэриану и Квирину; проходит мимо Кассандры, не задержавшись, но очень близко, глядя на неё зло и так… презрительно, будто поверить не может, что этакого монстра пустили в приличное место. Приближается к Гектору; и следует сначала мимо, будто его не узнаёт, но вздрагивает — и замирает на месте. — Эй… носорожник? А ты-то что здесь забыл? Гектор лениво, почти вальяжно откидывается на спинку стула, развернув голову вполоборота, изучающе, с прохладным любопытством щурясь. На губах его играет усмешка — снисходительная, чуточку надменная; определённо, намекающая на то, что вломиться к нормальным людям с саблей наперевес, начав ещё чего-то требовать при этом, — не лучший способ добиться серьёзного отношения. — Я? — эхом переспрашивает он, и с ироничным, явно гротескным придыханием произносит: — Служу моей госпоже. И смотрит на Кассандру искоса, дразня; кажется, в этот миг она влюбляется в него ещё раз. — Психи, — зло огрызается Юджин, явно обескураженный таким ответом. И, широко шагая, с силой вдалбливая в пол каблуки казённых сапог, подходит к Вэриану. Тот смотрит хмуро, растерянно и чуточку виновато. — Вэриан! — рявкает он по-солдатски, явно громче, чем велят правила приличия. — Что за чертовщина тут происходит? У Кассандры что-то гневно вспыхивает внутри. Ёбаный ж ты придурок. Мало было растрепать про меня всей Короне всё, что было и чего не было; так нет же — надо ещё вламываться туда, где люди делают важное дело, и мешать, да разговаривать так, будто все кругом тебе должны. Зараза. Так же, с силой, вбивая сапоги в пол, она подходит к Вэриану с другой стороны и цедит: — Вэриан! Каким образом этот… милейший господин сюда попал? Кто говорил про сверхнадёжные замки по последнему слову техники? — Ха! А ты думала, Флинн Райдер не сумеет разобраться с какой-то там парой дрянных замков?.. — Я о том и говорю, что думала, что эти замки не дрянные… Вэриан! Они рассерженно смотрят друг на друга, стоя прямо напротив, чуть склонившись вперёд; и Кассандра, глядя в гневно блестящие карие глаза… чувствует какой-то укол, быть может, не теплоты, но ностальгии. Кассандра никогда не отрицала, что Юджин — тот ещё придурок, ленивый и самовлюблённый, избалованный удачей и собственной красотой, совсем не умеющий трудиться; что он всегда был злостным нарушителем закона, и хорошо, что понимает хотя бы, что любовь Рапунцель — и вправду лучшее, что с ним случалось в его жалкой жизни. Кассандра никогда не стеснялась говорить ему всё это в глаза, и он в ответ излагал о ней вещи ничуть не более приятные. Они могли спорить до хрипоты, ссориться и унижать друг друга, и не напоказ, а совершенно искренне, взаправду и зло; но тем не менее, в пылу всех этих ссор она отчётливо понимала иногда, что… привязана к нему по-своему. Порой казалось, что он ей — всё равно что непутёвый младший брат-обалдуй; и она в лепёшку разобьётся, чтоб его, идиота, направить на путь истинный, чтоб из него вышел хоть какой-то толк, — в глубине души понимая, что всё это бесполезно; но… случись с ним что-то — и она в ту же лепёшку разобьётся уже для того, чтоб вытащить его из передряги. И — что бы между ними ни творилось — он её тоже. Возможно, Юджин думает сейчас о чём-то похожем. По меньшей мере, взгляд его смягчается слегка. Или… он просто убедился, что опаловая ведьма не поработила ещё всех в этой комнате, и не намерена кинуться на него незамедлительно, чтоб испить его душу. Кто знает. — А-а-а-арх… так, ребята, ребята, ребята, — Вэриан поднимает, выставляя в стороны, обе руки ладонями наружу, — успокойтесь. Пожалуйста. Кассандра, — он поворачивает голову к ней, — Юджин несколько лукавит. Едва ли он применял свои способности взломщика. Просто он уже не раз работал со мной вместе в этой лабе, и… у него есть комплект ключей, и замки настроены так, чтобы его пропускать. С той стороны доносится шумный, недовольный выдох. — Юджин, — к нему Вэриан разворачивается всем телом, опуская руки, сцепляя их за спиной, — на твой вопрос… короткого ответа у меня нет, боюсь. Только очень, очень обстоятельный. И едва заметно, но явно виновато склоняет голову. Юджин дышит чуть тише — уже не так рассерженно и зло. — Это долгая история, и раз уж ты здесь… я считаю, будет правильным её тебе рассказать. Кассандра сжимает кулаки, втапливая в кожу ногти. Впрочем, если подумать… Юджин всё равно этого так не оставит. И уж лучше сказать ему правду, попутно объяснив, как важно, чтобы эта правда никуда больше не ушла, — чем отказать или нескладно наврать, получив сначала скандал, а затем истеричное, шумное расследование, которое лишит их последних шансов на секретность. — Но первое, что я хочу сказать… Юджин, пожалуйста… просто поверь, что Кассандра и Гектор здесь не для того, чтобы причинить нам вред. Они сами вышли с нами на связь, и вышли ради дела, которое важно для всех. Для всей Короны. Они содержатся как пленники, и лишены оружия, и у Кассандры блокированы силы опала. И… на всё это они согласились сами. По своей воле. Юджин снова вскидывает взгляд на Кассандру, уже не злой — почти не злой; скорее удивлённый. Кассандра еле слышно хмыкает, поводя плечами. Не поверишь, братишка, но так уж вышло. Не только ж мы города способны рушить, да невинных путников жрать живьём, представляешь?.. — Я… я понимаю прекрасно, ты злишься, что я тебе не рассказал, — вина в голосе Вэриана становится отчётливей. — Ты… имеешь на это право. Мне стыдно, если тебя утешит. Но пожалуйста, выслушай нас сначала, и поймёшь, что причины были. Юджин не то чтобы опускает саблю — он давно её поднятой уже не держал, — но лишь сейчас окончательно расслабляет руку с ней, а затем, помедлив, и вовсе убирает в ножны. — Хорошо. Я выслушаю. Только скажи мне сначала, пожалуйста, одну вещь. Рапунцель, — и тут его голос ощутимо дрожит, — Рапунцель была в курсе… всего? — Да, — коротко кивает Вэриан. — По-нят-но, — тихо, по слогам, выдыхает Юджин. Он будто бы гаснет, из глаз испаряется пылающее упрямство; опускает голову, изучая пол, и даже широкие, увенчанные гвардейскими погонами плечи чуть никнут. — Выслушай нас, ладно? Это имеет смысл. — Не сомневаюсь. Подождите секунду только. Там, наверху, меня кое-кто ждёт. Он разворачивается и выходит из лабы — и вправду, дверь отперев совершенно просто, не применяя никаких отмычек. Кассандра и Вэриан коротко переглядываются; она не уверена, что Юджин их не обманет, но всё же, кивнув, отходит и садится на место. Минут через пять он возвращается, впрочем. На его плече зелёной кляксой восседает Паскаль; разевает рот, роняя нижнюю челюсть, с характерным, человечьим почти удивлением, и тоже пожирает округлыми глазами то Кассандру, то Гектора. — О, это хамелеон? — оживляется Гектор, и даже поднимается с места, подходя ближе. — Стой, а что у него с глазами? Тот недружелюбно, зло щёлкает зубами, на миг демонстрируя длинный розовый язык. — Это Паскаль, — поясняет Юджин. — И… слушай, я не знаю, честно, как это работает, но эта лягушка гораздо умнее, чем может показаться. Будь с ним повежливей. И вполне допускаю, что глаза у него не такие, как у остальных. Не то чтоб я был близко знаком с этими остальными, или хотел познакомиться. Они возвращаются к столу, и Гектор продолжает с интересом, искоса разглядывать Паскаля. Юджин, совершенно не смущаясь, плюхается на свободный пока что стул Вэриана, закидывает ногу на ногу: — Ну. Мы слушаем. И Вэриан, ходя из стороны в сторону, точно маятник, начинает рассказ. Выходит у него на редкость складно; события логично проистекают друг из друга, и ни разу он не вспоминает невовремя того, что меняло бы весь смысл уже рассказанной истории. Кассандра бы, определённо, так не смогла. Но куда сильней её впечатляет не это, а лицо Юджина. Поначалу недовольное, раздражённое, чуточку пронизанное вызовом, оно потихоньку лишается всего своего самодовольства и спеси. Брови ползут вверх, глаза теряют уверенный прищур; уголки губ, напротив, опускаются в гримасе удивления и печали одновременно; в целом — лицо утрачивает колкую напряжённость и растекается будто в какой-то неоднозначности, смутности черт. Она впервые, кажется, видит Юджина растерянным. По окончании всей речи — он уже только хлопает глазами ошалело и грустно. — Ох и ни черта себе, — и даже не спрашивает ничего; хотя после такого подробного, логичного рассказа… что тут ещё спросишь. Паскаль, также присмиревший у него на плече, соглашается негромким свистом. Повисает тишина, и все они молчат как-то… хмуро, опустошённо. Юджин поднимает голову, смотрит опять на Кассандру, и она, не стесняясь, глядит в ответ ему в глаза; нет, на его лице нет, конечно, ни вины, ни раскаяния, ни чего-то вроде, но по сравнению с тем, что было полчаса назад… разительная перемена. — Вот так вот вышло, — еле слышно говорит она одними губами. — А теперь, если не возражаешь, — её голос становится громче, — нам бы нужно работать, так что ты… или поможешь нам, или хотя бы не будешь мешать, договорились?.. Она старается изо всех сил, чтобы это звучало корректно; но не слишком получается — слышен всё равно знакомый, старый добрый, так свойственный их разговорам яд. Но Юджин только сдержанно хмыкает: — Ну ясное дело, мы поможем. Верно, дружище? — и легко касается носа Паскаля. И — они честно пытаются работать, все вместе. Получается, быть может, не так и плохо. Чувствуется, что Вэриан и Юджин общаются давно и довольно близко, иной раз Кассандре кажется, что они ведут себя почти как братья; да и Квирин относится к нему доброжелательно, в духе хорошего знакомого. Вот только во всей этой научной дряни Юджин, как и она, не понимает ни черта; и вечно им выходит стоять в паре — таскать что-нибудь в четыре руки, точить инструменты, ставить новые петли на крышку капсулы, да выполнять другую, не слишком заумную работу. Кассандра старательно косит глаза, пытаясь не видеть, как сверкают украшения на его гвардейской форме. Не разглядывать нарядные, камнями блестящие погоны — отец себе такой пошлости не позволял, — не касаться дорогой ткани мундира, передавая что-нибудь; не слушать, не слышать, не чувствовать противного дребезжания в грудной клетке. — Костюмчик у тебя для такой работы, конечно… подходящий не слишком, — нескладно роняет она. И тут же понимает, как бестолково, завистливо даже это звучало: для того, чтобы ловить бандитов, гоняться за ними по пыльным улицам Короны, размахивать саблей да бить по голове, если нужно, — костюмчик-то такой подходит. И ничего. — Какой есть, — сдержанно, с едва слышным вздохом отвечает Юджин. Их взгляды, неуклюже друг друга избегавшие, встречаются наконец, недоверчиво соприкоснувшись; и блестит в его глазах что-то такое, что Кассандра решает внезапно — да к чёрту. По счастью, ничем особенно важным они сейчас не заняты. — Господа, — громко произносит она, кашлянув, привлекая всеобщее внимание, — надеюсь, вы нас извините. Нам с Юджином надо отойти поговорить. Буквально на десять минут. Краем глаза она замечает, как он коротко кивает; и Паскаль, тихо свистнув, тактично спрыгивает с его плеча. — Мы не против, — откликается Вэриан; кажется, впрочем, он так занят работой, что едва ли понял, о чём его спросили. — Ага, удачи, — с лёгкой ехидцей хмыкает Гектор. — Будут убивать — кричи. Кассандра щурится презрительно: — Я тебя умоляю!.. С ним — я и сама справлюсь. — Так я и не тебе говорю. Она в ответ только фыркает, усмехнувшись. И недрогнувшей рукой открывает дверь одной из подсобок.

***

Она зажигает лампу, а затем проходит к столу, стоящему у стены, и опускается на один из табуретов. Юджин, следующий за ней, закрыв дверь, плюхается в размаху в то самое кресло — откидывается на спинку, кладёт ногу на ногу, сцепленными руками обхватив колено; не замечает, видимо, ни кандалов, ни змеино тонкого шланга с кругляшом для сердца. Кассандра сдерживает снисходительную улыбку. Пару минут они оба, не скрываясь, молча рассматривают друг друга, изучая лица, одежду, волосы, — будто вспоминая. Затем Кассандра спрашивает негромко: — Юджин, зачем?.. Он чуть опускает голову, и костяшки пальцев, сжимающих колено, становятся чуть белее. — Зачем… что? Ну не поверит она, что он не понял. — Уж не каменья на мундире, знаешь ли, — фыркает Кассандра. — О, тебе нравится? Это моё личное изобретение. Знаешь, я решил, что по форме капитана гвардии должно быть издалека видно, что он капитан… Она едва удерживается от того, чтобы патетически прислонить ладонь к лицу. — Мне не нравится, — металлически чеканит она. — Но я не об этом. — Ладно, — вздыхает он. И продолжает, чуть понизив голос: — Слушай, ну я правда не подсиживал твоего отца. Он сам объявил, что хочет уйти, и сам назначил меня своим преемником… ты бы знала, как это было неожиданно. Причём не только для меня, думаю, можешь себе представить… Его слова, быстрые, частые, неестественно бодрые для такого разговора, будто уши забивают — разноцветным, пёстрым, бесполезным конфетти. Кассандра всё-таки давно с ним не общалась. Не может понять теперь, он просто тянет время — или же действительно уверен, что она стала бы подозревать его в этом. Тот Юджин, с которым они могли часами спорить, поливая друг друга грязью, который держал её руку на Мысе, не давая упасть, — никогда о ней такого бы не подумал. — Если честно, у меня в тот момент мелькнула мысль — жалко, что здесь нет тебя. В смысле, хотел бы я видеть твоё лицо, когда он объявил вот так, и король… Кассандре хочется засунуть пальцы в уши, да прочистить их хорошенько. — Юджин! — она повышает голос, прерывая его словообильную тираду. — Я говорю о том, зачем ты разболтал всей Короне об Опале, ещё и всё приукрасив, неужели не ясно? Он, раззадоренный, будто сдувается, гаснет. Пару секунд только молчит, тяжело дыша; а затем произносит неожиданно зло, начиная тихо, но постепенно распаляясь: — Ну… да. Да, я разболтал. Но ты что, правда считаешь, что я обязан был тебя покрывать, после всего, что случилось? Кэсс, ну посуди сама, — он произносит это как-то легко и походя, так, что и не цепляет почти. — Ты бросила всех нас, ты предала мою любимую девушку, ты наговорила ей такого, что она долго не могла прийти в себя, ты схватила эту дрянь, хотя никто не знал, чем это кончится… И я после этого должен был обо всём молчать, правда? Держать в тайне, каких ты дров наломала, лишь бы сохранить твоё доброе имя?.. Кассандра отчего-то не злится, слушая эту тираду. Напротив — чувствует себя неожиданно спокойной и мудрой, будто свысока смотрит на кого-то маленького, нелепого, силящегося доказать собственную важность. — То есть ты решил мне, значит, отомстить, — горько хмыкает она. — Что ж. Резонно. Не спорю, я заслужила. Вот только не пришло тебе в голову, что трепать на каждом углу об опасном артефакте — идея не лучшая?.. Если бы не ты, народ вообще не знал бы об Опале и его свойствах. Им рассказали бы официальную версию устранения камней, и дело с концом. Юджин усмехается, широко и оскалисто, обнажая ровные белые зубы: — Да? Правда? А не пришло тебе в голову, что если бы не ты — народ наблюдал бы Опал и его свойства на практике, в исполнении Рапунцель, а? — О, правда? Какой внезапный для тебя оптимизм. Не ты ли тогда заблокировал вход во дворец, не хотел пускать Рапунцель к Опалу, не зная, чем кончится слияние? Кассандра говорит это почти без эмоций, тихо и зловеще. Юджин вскидывает голову, вздрогнув; и глаза его по-прежнему зло блестят, но — он молчит, только смотрит на неё пристально, неотрывно, с каким-то немым, едва уловимым вопросом. Несложно догадаться, с каким. — И вполне возможно, что ты был прав. Хотя я всё равно о многом не вправе тебе рассказать. О том, что твой отец по крови таковым не является, — в том числе. Юджин упрямо кривит рот: — Ну, знаешь, если выжила даже ты — полагаю, у Рапунцель было бы куда больше шансов. Кассандра пропускает это даже мимо ушей. Старательно. Почти ожесточённо. И в целом успешно — так, что говорит по-прежнему тихо: — А вот это спорное рассуждение, — тихо и очень аккуратно, ничего лишнего стараясь не выдать. — Слияние Опала и Капли — и впрямь особый случай. Да и особо интересный для многих… тоже, так что есть масса гипотез. Зачастую довольно безрадостных, вплоть до кровавой катастрофы. Впрочем, истории про невиданную силу и прочее… тоже, конечно, есть. Хотя источники у них… не такие надёжные. Задай сейчас Юджин парочку вопросов — совершенно уместных, о том, откуда ей всё это известно, например, — и вся эта затея рухнет, точно ветхий домик, да и Кассандру под обломками — вполне похоронить может. Но Юджин — удивительно — молчит, только нервно облизывает губы. — Я не в курсе, что и почему тебе сказал Эдмунд, и о чём решил не говорить. Может, он и сам чего-то не знал, может, не хотел тебя пугать… Но вот Адира — не просто так молчала до последнего. Она вела нас туда не для того, чтобы Рапунцель, или я, или кто-то ещё кого-то спас от Опала. Или исполнил свою судьбу. Ей просто было интересно, что будет в случае слияния, у неё были свои идеи, и она… хотела проверить. Только и всего. И Юджин всё ещё может — попросить доказательства, возмутиться, в конце концов, поспорить и заявить, что Кассандра просто решила оговорить Адиру; но вместо этого — по-прежнему непривычно молча опускает голову, хмуро уставляясь взглядом в пол. И, кажется, верит. — А я натворила херни, не спорю, — продолжает Кассандра. — И репутацию свою… — голос подрагивает предательски, — заслужила, ты прав. Но есть ещё кое-что. Ты уже знаешь, что Опал можно извлечь из человека, и он действительно даёт немалую силу. Возможно это не только при Затмении, если что. И теперь, когда столько людей знают об Опале и его свойствах… За мной может начаться охота — это полбеды, даже четверть. Я могу за себя постоять. Но если допустить, что я… мы… сами решим его извлечь, вернуть под охрану, так, чтобы никто не нашёл… Численности Братства для этой охраны будет уже явно недостаточно, скажем так. Она не уверена, что вправе была сообщать даже то, что рассказала. А ещё чувствует, что лицемерит, ведь изначально хотела упрекнуть именно в испорченной репутации; и чуть-чуть лукавит — подозревая, что не будь даже всех этих сложностей, Опал захотела бы оставить всё равно. Но… судя по тому, как заостряются черты лица Юджина, серьёзнея резко и непривычно, — всё было, по меньшей мере, не напрасно. — Я… — он размыкает замок рук, и несколько раз импульсивно, с силой, проводит ладонью по лицу. — Чёрт возьми, да кто же знал, что так выйдет? Слушай, вообще я не хотел. Правда. Я и мстить-то тебе не хотел. Просто… мы вернулись, и тут ещё вся эта заварушка с сапорианцами, и все на нервах, а на Рапс лица нет из-за всего этого, и она тоскует по тебе, и винит себя, и мне… — он осекается, — ты не поверишь, но мне тоже довольно погано. Ну я и пошёл в таверну, выпил там пива, ещё выпил… может, чуть больше, чем надо было… а там ребята, и все спрашивают, что было в путешествии, и где ты, и как уничтожили камни, и… Остаток фразы тонет в выдохе. Юджин грустно машет рукой. — Ну я и рассказал, короче. Ты не думай, я не врал ничего и не приукрашивал… ну точнее… может, я чутка свою роль приукрасил в этом во всём, но уж точно про тебя не сказал ничего плохого. Ну… лишнего плохого. Ну, ты понимаешь. А потом всем понравилось, как я рассказываю, и на следующий вечер меня попросили опять… и опять. Но слушай. Я и правда не говорил ничего про монстра, про ведьму, про этих про всяких… клянусь. Ну точнее, все, наверное, и так знали, что я считаю тебя ведьмой, но честное слово, я этого не уточнял… — Понятно, — веско роняет Кассандра, когда ей надоедает это бессвязное раскаяние. — Ну в общем. Прости. Я не знал, что так выйдет. — Я понимаю, — кивает она, и добавляет вдруг, сама от себя такого не ожидав: — Я тебя прощаю. Вообще… это не главное. И это правда, как ни странно. Действительно, она натворила столько, что абсолютно не заслужила, чтоб её покрывали; а всё остальное… он не знал. Вот только сейчас — он стал тем, кто не знать уже не имеет права. Равно как и слепо верить незнакомке, ведя за ней свою команду; равно как и позволять подобное своей невесте. — Юджин, — Кассандра говорит медленно, взвешивая каждое слово, — я не против того, что отец назначил тебя капитаном гвардии. Лукавить не буду, больше всего бы мне хотелось, чтобы у него не было причин уходить, но… не важно. Хотя забавно, конечно: если бы Юджин ничего не разболтал — возможно, отец бы и не ушёл. Но что уж там. Простила и простила. — Это его выбор. И я уважаю его так же, как король и все остальные. Вот только… — Вот только ни черта я не подхожу для этой должности, верно? Кассандра выдыхает. Честное слово, она пыталась сказать это потактичнее. — Эй, ну чего ты молчишь. Да как будто я сам всего этого не знаю. Я бывший знаменитый преступник и вор, привыкший всегда выезжать за счёт своей ослепительной внешности, чудом заполучивший любовь принцессы, благосклонность её семьи, попавший во дворец, и… использовавший это на все катушку, — начало речи, будто бы почти самовлюблённое, он припечатывает резко и даже зло. — Солдатом я в гвардии и дня не продержался, смог только и дальше применять свои воровские навыки, пускай теперь и на пользу правосудия, и когда общественность узнала, кого назначили новым капитаном… Он прерывается — дыхания не хватает, — и, со свистом втянув воздух ртом, заканчивает чуть тише: — В общем, Кэсс, я глубоко ценю твой несравненный яд, но после всего, чего я наслушался… едва ли ты мне скажешь что-то новое. Правда. Кассандра хмыкает негромко: — Да. Могу себе представить. Это… нет, не смешно, а уж скорее нелепо даже. — Мне и так успели припомнить каждый мой проступок, каждую мелочь. Как будто пол-Короны состояло из тайных воздыхателей Флинна Райдера, — он хмуро усмехается. — Многие детали своей биографии я и сам давно уже забыл! И ладно бы только обычные жители, это было бы ещё полбеды. — Гвардейцы?.. — Угу. Не привыкли они, видишь ли, к тому, что их капитан может просто бесшумно стоять за углом или за дверью. И не то чтобы подслушивать, но слышать их разговоры… Нет, правда, не в обиду твоему отцу, но с бдительностью у многих дело плохо, — совсем другим тоном добавляет он. — Причём на моих курсах были такие молодцы, а вот в обычной жизни… я даже не ожидал такого. Многие расслаблены почти постоянно. Над этим работать ещё и работать. Кассандра ощущает на губах слабую, едва заметную улыбку. Которую… показывать было лишним, быть может. — Да, есть такая проблема, не поспоришь, — и она могла бы даже поделиться парой мыслей о возможном решении, но сейчас ей интересней не это. — Но всё-таки что ты там… слышал? Его лицо стремительно гаснет. — Да так. Ничего хорошего не слышал. Прежде всего, понятно, что я бывший вор, а бывших воров не бывает, что худшую кандидатуру и найти было сложно. Что я поднялся через койку принцессы, выехал на смазливой мордашке, а король согласился лишь потому, что дочкин женишок работать должен на приличном месте, а не рассказывать в сотый раз о преступном опыте. А Матиас, верно, и вовсе выжил из ума, когда дочь стала монстром… Он осекается, глядя на Кассандру. Она только холодно поводит плечами: — Продолжай. Не то чтобы что-то новое, правда? — Но это ещё полбеды, в конце концов, что я там не слышал. Главное — то… что они говорят… про неё. Они ведь никогда её особо не любили, ты знаешь? Точнее, любили, по-своему, но… Он замолкает, а Кассандра только кивает вместо ответа: знаю, куда бы я делась. Любили по-своему — как беззаботного наивного ребёнка, как красивую девушку, как доброго представителя власти, от какого частенько можно было получить милость или награду. Но будущей королевой не видели никогда, и мрачно думали о том, когда эти времена наступят… Юджин вздыхает и произносит отчётливо, громко: — Слушай, мне кажется, я подвёл её. — Чем? — Ну, зарвался тогда, возомнил о себе слишком много. И думал ведь о том, чтобы отказаться, но как-то… не знаю. Ты же знаешь Рапс. Она умеет верить в тебя так сильно, что сложно оставаться объективным. Кассандра знает Рапунцель чуть с другой стороны, конечно. Но она и уедет, а Юджин — останется; так что всё, вероятно, и правильно. — А ведь можно было тогда ещё красиво уйти, с честью, в рамках приличия. Сказать, что считаю себя не вправе принимать такой пост, имея преступное прошлое. И это, наверное, даже правда. Он опускает голову; обе ноги ставит на пол, опирается на колени локтями, заставляя кисти безвольно поникнуть, будто тряпичные. На Кассандру остро накатывает дежавю; будто оба они вернулись на несколько лет назад, и Юджин — мечтает попасть в гвардию, но уверен, что Матиас никогда в жизни не даст ему пройти экзамен, а она… — Ну а мой отец? Как думаешь, считал он это правдой? — Считал правдой что? — он не отрывает глаз от пола. — То, что человек с твоим прошлым не может стать капитаном гвардии? Он ведь прекрасно знал о похождениях Флинна Райдера. И о том… что ты… за человек. И всё равно выбрал тебя. Как думаешь, почему? Юджин отвечает не сразу, и она всё-таки, не удержавшись, добавляет чуть лишнее: — Или… тоже считаешь, что он просто тронулся рассудком? — Нет, — он отрицательно мотает головой. — Нет, так я точно не считаю. А в остальном… я не знаю, Кэсс. — Ну, если честно, и я до конца не знаю, — спокойно, без попытки уколоть произносит она. — Но после того, как он отдал гвардии столько лет, он, наверное, знал, кого выбирать, верно? И если это оказался ты, даже несмотря на твою репутацию, твоё прошлое, ожидаемую реакцию народа и солдат, — стало быть, считал, что оно и вправду того стоит? Юджин чуть поднимает голову, кажется, задумавшись над этими словами. — И слушай, ты, конечно… — Кассандра чуть медлит, окидывая его взглядом, а потом вздыхает: — Ладно, хорошо. Перейдём сразу к той части, что после «но». Но я тоже считаю, что отец не ошибся. Просто… возможно, он разглядел в тебе то, чего ты сам ещё не видишь. Когда он поворачивается к ней — ей даже неуютно от благодарности, которая слишком открыто светится в его глазах. Раньше у них… такое было не принято. — Ты правда так думаешь? — Что толку мне врать сейчас? Полагаешь, опаловый монстр намерен коварно разрушить Корону, убедив какую-то бездарь остаться капитаном гвардии? — Кэсс… — Всё нормально. Прости, — она шумно выдыхает. — Не сдержалась. Повисает молчание — дольше, чем ей хотелось бы. Она прекрасно в курсе, что ещё нужно, очень нужно сказать; но говорить об этом не хочется, говорить тяжело, и чёрт возьми — уж Юджин-то мог бы ввернуть сейчас пространный рассказик о какой-нибудь пустой, ничего не значащей ерунде, чтобы оттянуть этот неприятный момент. Но молчит. — Я… про неё ещё хотела сказать, — с усилием начинает Кассандра. — Про Рапунцель. Ты ведь понимаешь, что солдаты во многом правы, верно? Юджин вопросительно, домиком выгибает брови; это кажется слегка неуместным, зато и без слов всё ясно. — Понимаешь, не прибедняйся, — она глядит ему прямо в глаза, тёмно-карие, блестяще отражающие свет. — Она… во многом хороша, я не спорю, но ей и очень многого недостаёт, чтобы стать королевой. Достойной королевой. Такой, какой… она заслуживает быть. Кажется, последняя фраза была в самый раз. Взгляд Юджина смягчается. И Кассандра внезапно чувствует себя спокойно, уверенно и легко — будто давно хотела всё это ему сказать, и повезло, что выпала такая возможность; и слова сплетаются на удивление складно. — Вы ведь очень похожи, Фицерберт. Вы встретились, когда ты был прожжённым ворюгой, а она — инфантильной девочкой, запертой в башне. И оба, наверное, подумать не могли о таком будущем. Она замолкает, пытаясь представить — и правда, как это случилось, каково им, обоим, тогда было?.. Она не знала их такими, и мысленно нарисовать эту картину не так-то просто. — Теперь всё поменялось. Теперь тебе нужно вылепить из себя капитана гвардии, а ей из себя — королеву, понимаешь?.. Я знаю, что тебе непросто, и пахать тебе придётся ещё столько, что и подумать страшно. Но знаешь, ей пахать придётся едва ли меньше. Часть этого пути она уже прошла, но и… конечная цель, не в обиду тебе, выше. И… мне кажется, на этом пути вы очень нужны друг другу. Не только поддерживать, но и показывать пример, делить одну цель на двоих. Особенно ты. Ты ей очень нужен. Наверное, сильнее, чем ты думаешь. Юджин не смотрит на неё сейчас, даже не поворачивает лица. И она за это, признаться, благодарна немало; и, помедлив, добавляет с усталой ехидцей: — Хотя понимаю, мне легко рассуждать. В конце концов, мои-то нервы не снесли и куда меньшего давления, и… слушай, я правда рада, что если всё пройдёт хорошо — смогу уехать отсюда. Без необходимости из себя что-то лепить… без обязательств и всего остального. Я вам сочувствую, искренне, и немножко восхищаюсь ещё вашей смелостью, и… знаешь, верю, что у вас обоих всё получится. Опал в груди откликается насмешливой болью. Без обязательств, без необходимости. Да. Кассандра замолкает, будто выдохшись. Впрочем, ей и так эта речь не очень-то нравилась — как-то слишком тяжело, напыщенно и вычурно, будто бы кто-то… успел на неё повлиять. И Юджин, чьё лицо по-прежнему выражает отрадную задумчивость, вскинув голову, спрашивает что-то совершенно внезапное: — А ты… точно? Она даже не понимает сразу, о чём вопрос. А когда понимает — усмехается, конечно, и плечами пожимает бессвязно; но тепло, проснувшееся в груди на минуту… кажется почти ранящим. — Фицерберт. Ну о чём ты. Я предала принцессу, заграбастала артефакт, предназначенный королевской особе, стояла за нашествием красных камней, пускай и случайно… Мне — остаться в Короне? Да то, что меня держат вот здесь, а не в темнице, и водят со мной какие-то разговоры, уже огромная милость, — она горько, оскалисто усмехается. — Слушай, ты ведь капитан гвардии, ты борешься с преступниками, не забыл? — А я это спросил не как капитан гвардии, — и он, по счастью, не поясняет, как кто; только приосанивается комично, кашляет в кулак и объявляет неестественным голосом: — А как капитан гвардии — я совершенно согласен. Вы, леди, несомненно, теперь первый государственный враг, вы заслуживаете строжайшего наказания, и как только успешно расправитесь с древним злом — чтобы ноги я вашей не видел в Короне! И всё это, заметьте, только потому, что я крайне добрый и милостивый капитан, — он мимоходом разглаживает бородку. — К тому же очень, очень хорош собой, как вы могли, конечно, заметить! А после — они опять молча, рассматривая, изучая, глядят друг на друга; и Кассандра уверена, что её глаза выражают всё то же усталое пренебрежение, что и всегда, когда он паясничал, — но на губах, наверное, впервые застывает тёплая улыбка. — Вы и вправду милостивы до неприличия, мой капитан, — фыркает она. — Только убери каменья с мундира, я тебя умоляю. Выглядишь как дешёвый франт, который едва дорвался до власти, и только и знает, что форсить. Тебя не красит. Юджин, позволяя лощёной улыбке стаять с лица, капризно выгибает уголок губ: — Ладно. Уберу, уговорила, — и чуточку опускает локоть, на котором ярко-зелёный камень сверкает особенно ярко. И между ними по-прежнему слишком, подозрительно легко, чтоб удержаться и не спросить: — Слушай, а можешь рассказать теперь, как там наши? Ну… Стэн, Пит, Марк, Присцилла, всего, кого я оставляла? Как у них дела? Служат? И Юджин с охотцей — а впрочем, бывало ли иначе, когда его просили о чём-то рассказать? — описывает ей жизнь гвардейских солдат; а после переключается на то, как сделать их службу лучше — идей, как выясняется, у него накопилось изрядно, а кое-какие он успел уже воплотить. И Кассандра, вправду чувствуя себя так, будто он её младший брат, которому нужен совет, — прямо, но без яда говорит ему всё, что думает. Жадно, торопливо, чуя, что иного шанса, видимо, уже не представится, делится опытом, наблюдениями и мыслями — вроде того, что новые сапоги натирают пальцы тем, чей размер ступни слишком велик, а Присциллу лучше бы убрать с караула ворот, она там скучает, а вот в патруле раскроется… Она не знает, как долго тянутся те десять минут, на которые они отходили поговорить. Вот только в какой-то момент дверь отворяется, и в каморку засовывает голову Гектор: — Кассандра? Слушай, не то чтобы я тебе не доверял, но вдруг ты не в курсе, что труп здесь спрятать негде?.. Юджин, повернувшись, глядит на него искоса: — О. Чувак. Знаешь, а когда ты без объяснений взял и напал на нас со своими бешеными зверюгами, я сразу понял, что у вас с ней есть что-то общее. И они, конечно, возвращаются к работе; но и в лаборатории, едва выпадает возможность — не стесняясь, продолжают обсуждать устройство и будущее гвардии. И Кассандра ощущает в груди странное тепло, будто сделала что-то очень важное и ценное, и во многом для себя самой, и ей на удивление легко, почти радостно. Во всяком случае — до того, как приезжает Рапунцель.