Стекляшка

Минут через пятнадцать Рапунцель выскальзывает из каморки — с выражением лица таким упоительно беззаботным, будто ничего особенного не случилось; будто они оставались вдвоём, просто чтобы обсудить прошлое и наконец помириться, или вроде того. Рушит эту гипотезу, кажется, только лицо самой Кассандры — зеркал здесь нет, но она и так ощущает бескровную, мертвенную почти что бледность, и завидует, по правде сказать, умению Рапунцель держаться. Впрочем, на то она и принцесса. Она уходит очень скоро — и руку жмёт Кассандре быстро и почти безразлично, — и уводит с собой Юджина и Паскаля, так что в лабе они опять остаются вчетвером. И ещё с полчаса беспомощно пытаются то наладить скрипящую петлю в капсуле, то выправить подставку Похитителя, то выровнять обручи на оковах, то… ещё что-то, что вряд ли изменит ход операции — но что очень, очень хочется сейчас сделать, просто чтоб занять руки, чтобы не признавать, что и так всё сделали, что могли. — Завтра финальное испытание, — непривычно коротко роняет Вэриан. — На Мысе. Хотя едва ли кто-то из них мог это забыть, конечно. В конце концов, ничего не объявляя вслух, они собираются, точно мошки у фонаря, вокруг привычного стола. Будто сами вырастают на столешнице бутылки запасённого пива; и все делают вид, что ничего не случилось, хотя понимают — случается прямо сейчас. Завтра всё будет иначе. Завтра с ними будет принцесса, будет капитан королевской гвардии — и все будут проводить последние проверки, готовиться морально, да и прощаться — неявно, негласно, но всё же. А сегодня — разговор для своих; без пафоса, без показухи, подведение итогов того, что они успели. И потрудились, кажется, они неплохо. Хотя у них не столько пива, чтоб говорить об этом вслух. Напротив — болтают о последних новостях, о будущем, о том, что король планирует сделать через неделю, будто в этом мире нет, да и не будет, что главное, Зан Тири; о технологиях, о прогрессе, об оружии, что построить в Короне смогут от силы через пару лет, и обо всём остальном, говорящем — если всё это до сих пор важно, то значит — потрудились мы неплохо. И это ощущение зыбкого, щекотного, заслуженного тепла, почти изгнавшего собой пустоту после разговора с Рапунцель, Кассандра тащит с собой до самого убежища. До скрипнувшей за спиной, стрекотнувшей замком двери; до того, как янтарь выпивает всю силу без остатка; до того, как остаётся она в привычной, выхолощенной королевской пустоте, отчего-то смотрящейся уже иначе. Она скитается по убежищу, оглядывая его, будто в первый раз. И вправду, многое точно замечает заново: изящную лепнину под потолком, резные ручки, спокойную просторность комнат. Зефирно-розовый, но не пошлый, со вкусом подобранный цвет стен в их с Гектором временной спальне; сдержанное удобство ванной и аккуратный уют кухни, где каждый продукт расположен там, где искать его кажется разумным. Накатывает вдруг щемящая благодарность — запоздало и бесполезно; хотя, конечно, едва ли принцесса занималась подобным сама. Скорее, прислуга хорошо сделала свою работу. Сбросив одежду, Кассандра направляется в ванную — и моется с особенным удовольствием, будто заново вдыхая цветистый, сложный запах здешнего мыла. А после, обнажённой, с высыхающими каплями воды на коже возвращается в комнату. Гектор ушёл следом за ней, и теперь его одежда не слишком-то аккуратно разбросана по кровати; особенно выделяется рубашка — неровной белой кляксой нарушает лиловый покрывальный бархат. Кассандра подходит ближе. Эту ткань она помнит до мелочей — недорогая, практичная. Белый цвет маркий, конечно, — но с учётом того, что прислуге следует быть максимально аккуратной, да ещё и выглядеть нарядно, подходит идеально. Впрочем, одежду в стирку во дворце таскали по очереди, и ох немало самых разных пятен Кассандра наблюдала на рубашках, сорочках, платьях… Повинуясь внезапному — и довольно наглому, чего уж там, — порыву, она берёт чёртову рубашку, ухватив за отвороты. На мгновение подносит к лицу, втягивая воздух носом, ощущая одновременно запах и тела Гектора, и чёртов, характерный, этой вот самой практичной ткани; а после — что совсем уже дико — надевает эту рубашку на себя, на обнажённое, чуть влажное ещё тело, рывком продевая руки в рукава. Не застёгивает, конечно, оставляя отвороты бессильно повиснуть белыми вертикалями, обнажая внутри полосу кожи. Тёмно-розовые соски, отвердевшие то ли от холода, то ли ещё от чего, заострёнными буграми вздымают ткань; подол довольно низкий, и достаёт почти до середины бедра. Она скользит воровато носом по вороту, ловя знакомый запах. Затем наваждение спадает, и Кассандра готова уже скинуть чёртову тряпку, распластав на кровати как было, — но тут в комнату входит Гектор. Окидывает её взглядом, задерживаясь на тёмных пятнах сосков, и со смутным одобрением хмыкает: — О. Меня обокрали. Намеренная было вернуть всё обратно, она не двигается с места, лишь усмехается с вызовом. — Но, думаю, я смогу это пережить. И ограничивается только брюками, оставляя обнажённым гладкий поджарый торс, испещрённый чередой отметин — от шрамов, оставшихся от застарелых битв, до следов укусов и царапин, которые Кассандра сама, лично, ставила совсем недавно. Увлекшись, она с интересом исследует его кожу, точно карту; поймав её взгляд, он щурится в ответ и тянется к столу, касаясь сложенной деревянной доски: — Ну что, шахматы?.. Она подходит к нему чуть ближе; взглядом поднимается чуть выше; и всё, что существует в мире в этот момент, — будто сжимается до небольшой, сдержанной зефирными стенами комнаты, его усмешки, татуированной полосы поперёк лица и прищуренных глаз, из которых льётся циановый свет; его смуглых длинных пальцев и шахматной доски, в них застывшей. Нет ни Зан Тири, ни её разрушительных планов, ни иного древнего зла; ни Рапунцель, ни их разрушительного прошлого, ни иных былых ошибок; ничего, ничего нет больше. Сегодня — в предпоследний вечер — на каких-то коротких пару часов — ещё можно позволить себе так думать. — Да. Давай. Из зефирно-розовых стен — они перемещаются на кухню, к стенам скучнейшим, бледно-серым, зато разумному расположению продуктов на полках. В том числе и на тех, где продукты эти все, как один, искушающе звенят; и достают оттуда бутылку какой-то настойки. Кассандра легко, одной рукой, откупоривает пробку; усаживается прямо на стол, рядом с доской, на которой Гектор расставляет фигуры, — ткань становится тонкой преградой между тёплым деревом и голой кожей — и отхлёбывает из горла. Как когда-то, в старые добрые, когда она просто служила ещё в гвардии, и не думала ни о чём, и будущее казалось понятным и прозрачным; когда всё ещё — всё — было просто, просто, просто. Гектор мягко забирает бутылку из её рук и тоже делает крупный глоток. — Ходи, — стоя лакированно ровными рядами, фигуры смотрят на неё искушающе. Ждут. Она манерно, в духе придворной дамы, зажимает меж пальцами круглую пешечную башку и делает достаточно типичный первый ход. Игра начинается. Впрочем, минут через двадцать она не знает уже толком, во что они играют. Едва ли это шахматы — те шахматы, что принято обычно подразумевать под этим словом, — когда они оба смотрят больше не на доску, а друг на друга, и каждым движением будто силятся друг друга отвлечь, заставить потерять концентрацию, и там, на доске, — совершить ошибку. Кассандра сидит на краю стола, чуточку разомкнув бёдра, заставив белую ткань рубашки издевательской дымкой застыть между ними; Гектор, показушно-властно — да, в своей манере бесстыдного ублюдка — развалившись на стуле, будто демонстрирует ей каждый шрам, каждую метку на своей груди, вынуждая жадно разглядывать их — так, что ни о чём ином нет сил думать. Бутылка, потихоньку пустея, путешествует из руки в руку, то и дело заставляя пальцы соприкоснуться; и потеплевшее стекло горлышка — бывает, сохраняет ещё вкус чужих губ. Кассандра напряжённо вытягивает ногу, заставляя белую ступню чётко отпечататься на фоне тёмных дверец кухонных шкафов. Оба они — будто в тёплом, полупьяном коконе этого игрушечного уюта; оба играют, играют сейчас — в то, будто и нет ничего страшного, ничего грядущего, никакого древнего зла, чётко обрисованного уже во вполне осязаемом послезавтра, — ничего, ничего нет. Завтра, в последний вечер, всё это грядущее станет слишком отчётливым — чтобы позабыть о нём хоть на секунду; но сегодня, в предпоследний, — эту баюкающую иллюзию ещё можно себе позволить. Хотя грядущее, конечно, ощущается уже — в том, каким простым и прекрасным кажется настоящее, какими мелкими выглядят все былые проблемы, от отношений с принцессой — до боли от лишения опаловой мощи. Но так или иначе, сейчас, в иллюзорной точке равновесия, когда одно ещё, а другое уже не болезненно плохо, — в саму реальность можно играть, как в игру, и ничего, почти ничего не беспокоит. Вероятно, это лучший их вечер здесь. И Кассандра ни одного хода не может запомнить; зато тепло знакомых губ на горлышке бутылки, зато щекотную шершавость дерева под бёдрами — запоминает отчётливо. В какой-то момент Гектор резко, рывком поднимается с места и подходит к ней вплотную. Её икры тут же, без колебаний, касаются его бёдер, а ладони ложатся на обнажённые плечи, ближе к ключицам; хотя где-то внутри мелькает смутное, досадное сожаление: ситуация на доске была неплохой, и перевес был, кажется, в её сторону. Но — его пальцы только скользят по шее, поднимаясь выше, аккуратно, но цепко берут за подбородок, разворачивая голову, вынуждая посмотреть глаза-в-глаза, туда, в циановый свет; чёрт — это ведь всегда был её жест, так нечестно. И… да, терапии ещё не было сегодня, но — он хочет этого сейчас? Или… не только этого? После того вечера в ванной, они хоть и практиковали терапию ежедневно — но разговора о том, чтобы что-то намеренно приказать, более не заводили; это было лишь нежное, но бесцельное соприкасание воль, без всяческих указаний. Кассандра, впрочем, замечала, что ей нравится всё больше; это будто было особой формой близости, непривычной, но по-своему приятной. Сейчас? Искоса, с сожалением она бросает взгляд на доску, и шепчет Гектору прямо в губы: — Уверен? И эти губы, искусанные и тёплые, каждая метка на которых будто так и просится, чтоб её потерзали языком, в ответ выдыхают: — В чём?.. Это тоже похоже на продолжение игры; и вместо очевидного ответа Кассандра произносит: — В победе. Гектор чуточку отдаляется; буквально сантиметров на десять — вероятно, лишь для того, чтобы удобней было произносить такие длинные фразы: — Я не уверен. Но я верю в победу. Почему нет, когда сделал для неё достаточно?.. И почему-то именно это — окончательно звучит как вызов; и Кассандра чувствует горячее, напряжённое тепло его тела, и терпкий запах алкоголя от губ, и подаётся вперёд, и ныряет в циан — и ничего больше. И там, в параллельном, полусуществующем мире, их воли делают друг с другом, кажется, всё то, что не слишком-то разумные обладатели — пока что, по правилам ими же затеянной игры, сделать не могут. И возвращаться обидно даже. И хочется толкнуться вперёд, прижаться бёдрами, утянуть за собой, на стол, а чёртовы шахматы — рукой смахнуть, так, чтобы рассыпались по полу, как позавчера, во время янтарной атаки. Вот только это будет проигрыш — и Кассандра застывает в этой дразняще щекотной, неполной близости, и жадно ловит чужое тепло, и взглядом скользит по исчернённым татуировкой носу и скулам, и что-то есть в этом настолько нежное, горячее, важное — что неожиданно для себя выдыхает даже: — Чёрт. Хочу сейчас видеть твои глаза. Почти что запрещённый приём, почти что нарушение правил. — Ну… Думаю, скоро увидишь. И этот ответ, едва будучи осознанным, — расцветает в груди предательским льдом; её будто холодной водой обдают, да только не снаружи, а изнутри. — Но я не… — Квирин сказал, что попробует изменить принцип действия амулета, — совершенно буднично, будто нет и быть не могло никаких разночтений, будто между их телами не каких-то несколько сантиметров, говорит Гектор. — Ты и так всё уже знаешь, так что… нет смысла в этой приманке, — он касается пальцем внешнего уголка горящего цианом глаза. — Когда всё кончится, он займётся доработкой. Постарается сделать так, чтобы свет появлялся только во время терапии. — А я при этом… смогу тебе приказывать? — роняет она быстрее, чем успевает подумать. — О, ну если ты так хочешь, госпожа… — на его губах расцветает довольная усмешка. — Думаю, да, можно будет это устроить. В разумных пределах. И сейчас ей ни капли не стыдно за такой вопрос. Его пальцы опять скользят по шее, по подбородку, явно уж слишком властным и наглым по отношению к госпоже жестом, царапая ногтями кожу; кажется, Кассандра даже успевает тихонько застонать — до того, как он резко отстраняется, и с размаху плюхается обратно на стул, чуточку дерзко, явно её дразня, раскинув в стороны колени: — Твой ход. Она едва удерживается от того, чтобы следующим ходом — полюбоваться, как её узкая ступня будет отчётливо белеть на фоне его брюк. А секундой позже, уже зажав ферзя между пальцев, — понимает вдруг, что он говорил так, будто всё уже решено. Решено, что она оставляет опал, что они всё вот это, включая терапию, продолжают и дальше; и вместе с этим — осознаёт, что, в принципе, так и есть. Она и в самом деле уже это решила, нравится ей это или нет, тяжело или нет в этом признаться; она оставляет опал — и знает об этом уже давно, вот только не могла сказать вслух. Глупое или нет, разумное или нет — решение уже принято. И сейчас, в этот чёртов, волшебный, обманчиво уютный предпоследний вечер — это воспринимается отчего-то просто, почти как данность, так же, как все её отношения с Рапунцель, с Юджином, с Короной, как всё её прошлое. Она оставляет Опал, и это — хотелось ей или нет — ею же уже и решено, и от этой решённости непривычно спокойно. И она легко переставляет ферзя, звучно стуча его остовом о глухую деревянность доски. И проигрывает позорно, буквально через каких-то два хода, исключительно по своей вине — запоздало осознав, что успела совершить целую череду глупостей; и только сейчас понимает, что имел в виду Гектор, говоря, что сделал для победы достаточно, — он, и вправду, искусно расставил для неё парочку ловушек, в которые она легко попалась. — Шах и мат, госпожа, — он вскидывает голову, быстрым жестом облизывая губы. Она до этого успевает понять, куда всё идёт; знает, по какой клетке, вынося приговор, отчётливо и коротко ударит его ладья. Так что глаза от доски, признавая свой досадный, абсолютно заслуженный проигрыш, отводит быстро; и останавливает взгляд на ярко-красных сейчас, повлажневших его губах, растянувшихся в ухмылке. — Молодец. Ты неплохо учишься. Она не сдерживается больше. Ставит ногу на его колено, ощущая пальцами тонкую ткань, и чуть наклонив голову, любуется контрастом почти белой точёной ступни, прочерченной линиями сине-фиолетовых вен, — и чёрных брюк, идущих мелкими складками на сгибе. И медленно, медленно поднимается выше, с наслаждением глядя, как спадает ухмылка с его лица, как зубы с силой проходятся по нижней губе, и из горла вырывается тихий стон, посылая еле заметную дрожь по кадыку и ключицам. В конце концов — у неё есть ещё возможность отыграться.