Стекляшка

Кассандре хотелось бы, конечно, верить, что всё будет не так уж погано, что этот последний день — ощущаться будет не таким уж последним. И живое, как обыкновенно, лицо Вэриана, ведущего их по коридору, даже оставляет ещё надежду — которая там, в лаборатории, тает как дым. Тревога витает в воздухе; холодит ознобом, пощипывая, кожу, студит грудь изнутри на вдохе, соскальзывает с губ инейными облачками вместо слов. У всех на лицах отстранённая, хмурая сосредоточенность; у всех, не считая Юджина — у того гримаса куда более выразительна. Кассандра вообще изрядно удивлена с утра пораньше обнаружить его здесь, хотя все собирались ехать на Мыс, и там должны были встретить Рапунцель; так или иначе, вот он — мотается туда-сюда, плетьми качая вдоль тела длинные руки, неумело пряча тревогу. Кажется, до него наконец дошло. Вчера был шокирован, удивлён, растерян, да что там — разозлён такими тайнами от себя любимого; а сейчас — осознал наконец, что уже завтра его девушка встречается с древним злом, и как бы они все ни старались, поди пойми — чем эта встреча может кончиться. Но надо отдать ему должное, камни с мундира сколупнуть успел, и весьма аккуратно; и выглядит теперь куда скромнее — и солиднее, вместе с тем. — Эй, — бросает Кассандра, мимоходом касаясь его локтя, — неплохо. Тебе идёт. Он без пояснений понимает, о чём она; губами, поникшими было бессильной дугой, на мгновение рисует усталую оскалистую улыбку. — Спасибо. Больше им особо нечего сказать друг другу; да и вообще, все сегодня непривычно много молчат. Без разговоров, неожиданно быстро, сгружают весь хлам в карету, упаковывают следом туда себя — и едут, едут, едут. Кассандра обнимает Гектора, приникает виском к его груди, слыша, как бьётся его сердце. Хотелось бы ей соврать себе, что она, всего уже натерпевшись, да и с древним злом этим самым будучи едва ли не запанибрата, ничего не боится. Вот только боится — быть может, сильнее всех, понимая, какая на ней ответственность, и как важен — прежде всего, ей самой — этот шанс оправдаться и хоть что-то исправить. Только прошлое научило её неплохо прятать страх, от себя в том числе; и всё, что она чувствует сейчас в полумёртвом стеклянном безразличии, — осоловелая жажда физического контакта, как тогда, в тот памятный день, когда Гектор впервые рассказал ей об истинных свойствах Ловушки, а она ему — о Зан Тири. Он обнимает её в ответ, обхватывая обеими руками плечи, кладя подбородок ей на макушку. Так они и едут, прижавшись друг к другу, не говоря ни слова, пока карета не застывает, чуточку вздрогнув; такими их и находит Вэриан, распахнув дверь, впуская в сумрачное нутро кареты солнечный свет. Они выходят, чуточку щурясь, в четыре руки таща янтарные оковы, раскидывая ногами сочно-зелёную траву, чья яркость смотрится сейчас издевательски. Расставляют всё по местам, неплохо зная, что, куда и как; у Кассандры мелькает даже мысль, что быть может, было бы и лучше, если бы ни черта не было готово, и горели все сроки. Тогда бы все бегали сейчас, паникуя, на коленке прилепляя последние детали, считая минуты до часа икс, — и ни на какие эмоции бы вовсе не было времени. Но времени достаточно. И мрачно-молчаливая тревога отступает лишь тогда, когда Квирин опять приезжает на Вико, в компании бинтуронгов; и Кассандра, наблюдая за остальными, понимает вдруг — не то чтобы это было сделано лишь ради них с Гектором. На лицах Вэриана и даже Квирина расцветают явные улыбки; Юджин недоверчиво, с опаской, но рискует погладить Мару, и лицо его выражает целый спектр эмоций — но следов былого страха там не найти почти что. Когда Кассандра жадно погружает пальцы в мех Ханнана, трепля и почёсывая его — с энтузиазмом, быть может, большим, чем тому бы хотелось, — к ней, как обычно, почти бесшумно, подходит Гектор. Кладёт ладони на плечи, притягивает ближе, заставляя упереться лопатками ему в грудь; и тихо, еле-еле слышно, шепчет на ухо: — Эй, госпожа, прекрати себя накручивать. На тебе уже лица нет, — и мягко разворачивает к себе. Ханнан тактично выскальзывает из рук, исчезая где-то в траве, — и Кассандра охотно смыкает пальцы на спине Гектора. Поднимает голову, подспудно ожидая холодного, родного уже почти что света, привычно заливающего всё поле зрения, — и натыкаясь на тёмные-тёмные, почти чёрные, как две маленькие тюрьмы, держащие в себе циан, гогглы. — Я тебе клянусь, нас не так-то просто укокошить, — говорит он ей прямо в губы, прежде чем коротко поцеловать. И это сложно объяснить, но ей действительно становится легче. И когда прибывает Рапунцель, на Максимусе и с Паскалем, цепко вцепившимся в конскую гриву, Кассандра понимает вдруг — наконец-то ей так долгожданно плевать. Ничего не шевелится в душе, даже когда их кисти застывают, обхватив одна другую, и Кассандра нарочно задерживает этот миг, чтобы взглянуть в глаза. Там, в её глазах, — не всё ещё так спокойно, болит ещё истерзанный, рваный след от гнойного нарыва; но Кассандра уверена, что и это скоро пройдёт. Если, конечно, что-нибудь постороннее не вмешается. А парой секунд спустя, покончив с приветствиями, Рапунцель подходит наконец к Юджину — уже без рассерженных огоньков в глазах, что были вчера. И тот обнимает её, порывисто, крепко и неприкрыто нежно, и в то же время так осторожно, будто она хрустальная; притягивает к себе, зарываясь лицом в золото волос, обхватив её узкую спину, и будто защищая этим жестом от всего остального мира; будто уверен, что уже сейчас, сию минуту, вот-вот — кто-то злой, посторонний попытается её у него забрать. Кассандре чуть неловко от того, что она становится свидетелем этой сцены. Но при этом мелькает странная мысль: если бы не Зан Тири — никогда бы она не вернулась в Корону, и никогда бы их, Юджина и Рапунцель, не простила. Да — именно так и звучит в голове — простила; слово это всплывает внезапно, и выглядит наглым, претенциозным даже, но в то же время… на удивление точно описывает то, что она чувствует сейчас. У Похитителя они колдуют долго. Не потому, что всё идёт не так, — напротив: Вэриан, стараясь предусмотреть все варианты, то меняет что-то в чреве механизма, то придаёт наклон, то закрывает капсулу, то открывает, то велит петь соло, то опять дуэтом… Глядя искоса на янтарные кандалы, Кассандра чувствует, как бутылёк с мёдом в потайном кармане горячо жжёт рёбра; вероятно, не самым умным поступком было брать его с собой сегодня — ну да что уж теперь. Едва ли Вэриан заметит. В какой-то момент эмпатия накатывает опять. Но теперь Кассандре уже много легче; она опять пропускает чужие эмоции сквозь себя спокойно, разглядывая их, точно жуков на ладони. Рапунцель чувствует по-прежнему много — и здесь ещё есть, пускай ослабевшие, и обида, и боль, и сожаление, и привязанность. И щекотный интерес, перемешанный с любопытством, Кассандре не нравится тоже — совсем. Но сильнее всего — стойкое, жгучее, будто золотом горящее желание защитить, обострённое тревогой; оно откликается у самой Кассандры неожиданно ярко, резонируя, и — они обе будто сливаются в этом чувстве, и Кассандра наконец-то ощущает, что они команда, — в первый раз за всё время. И в последний, наверное. Когда всё кончается, и Вэриан бросает что-то вроде «отличная работа, девушки» — в глазах Рапунцель уже меньше и боли, и сожаления, и обиды. Кассандра видит наверняка. В теле дребезжит неприятная слабость после колдовства; и она чуть нетвёрдой походкой, демонстрируя, как ей нужно отдохнуть, отходит к одному из алтарей. Садится на землю, приклонившись к нему спиной. И, чуть скосив глаза, убеждается ещё раз, что на каменной плите начертан вытянутый ромб — с перечёркнутым накрест кругом посередине. Правая рука, будто бы повиснув вдоль тела усталой плетью, — осторожно скользит туда, за плиту, и кистью ныряет в землю. Ничего не находит, что и неудивительно; но по рыхлой сырости меж пальцев Кассандра понимает — она уже прощупала почву. В прямом и переносном смысле. Становится леденяще прохладно, и знобная змейка проползает по позвоночнику. Она будто заново вспоминает, что за ними следят, следят наверняка, и живо — даже излишне — представляет мутно-рыбьи глаза, чей взгляд внимательно перится ей в затылок. Ух, чёрт. Шорох травы неподалёку заставляет дёрнуться — едва ли не потянувшись к сапогу, чьё голенище оттянуто привычной парой ножей. Но это всего лишь Мара, которая, относясь к Кассандре заметно прохладней своего друга, внезапно решила проявить интерес. Ненавязчиво, будто бы даже стесняясь, она юркает ей на колени; и, не в пример, не вертит усатой мордой, не обнюхивает всё вокруг, не норовит вскарабкаться чуть ли не на макушку — а просто сворачивается мохнатым комком, и через полминуты уже тихонько сопит. Кассандра обнимает её — не так нагло, охапкой, как Ханнана, а тоже тактично, — и мягко трётся щекой о короткую шерсть, и прикрывает глаза, принимая уютное тепло. Гектор подкрадывается куда тише своей подопечной; но на этот раз Кассандра ясно ощущает его присутствие — и ещё до того, как он опускается перед ней на корточки, поднимает лицо и открывает глаза. Пару секунд они просто смотрят друг на друга. Кассандра опять утыкается взглядом в черноту гоггольных стёкол; и думает, что по циановому свету, пожалуй, даже скучает. Его рука бесшумно ныряет в шерсть Мары, чешет её за ухом. Та тихо-тихо, еле слышно, но явно очень довольно уркает, подаваясь чуть ближе к его пальцам. — Возьмём их в лабу? — шёпотом, без особого вопроса произносит он. — Конечно. Давай. — Эй, ты ведь согласна? — и Мара мягко, не открывая глаз, переползает на его протянутые руки. Усмехнувшись, Кассандра поднимается и отходит в сторону, не мешая столь интимному моменту; и глянув искоса на обратную часть алтарной плиты, видит, что и впрямь, в том месте, где она искала рукой, — земля аккуратно, еле заметно разрыхлена, а больше намёков на тайник не наблюдается. Ну что ж. Теперь она знает, где искать. Бинтуронгов не больно-то удобно будет везти в карете, где и так шагу ступить нельзя, — но возражений ни у кого не находится. Но с Вико вариантов нет — приходится расстаться здесь, на Мысе. Кассандра чувствует себя капельку сволочью, но всё же неотрывно смотрит, как Гектор прощается с ним, прижимаясь лбом к серой кожистой морде, и выражением лица сейчас — максимально не похож на плохого парня, и у Кассандры в груди что-то нежно, пронзительно щемит. Она ограничивается коротким, символическим поклоном перед Вико — и тот аккуратно наклоняет голову в ответ, чуть прикрыв глаза и выпятив вперёд грозный рог. А остальные члены их команды ограничиваются осторожным взглядом издали — Юджин ещё парочкой комментариев, — и это мудрое, в принципе, решение. Они с Гектором едут обратно, тесно прижимая к себе бинтуронгов, тесно прижавшись друг к другу сами, отчаянно опасаясь, что одним любопытным движением Мара или Ханнан неудачно что-нибудь стронут. Но всё вроде бы обходится. И оно определённо того стоит.

***

Вэриан всё повторяет раза три, не меньше. Точное время их завтрашней встречи; план действий, который все, включая Юджина с Паскалем, уже не могли не выучить наизусть; длиннющий список мер на случай того, если что-то пойдёт не так. — К капсуле, оковам и Похитителю мы приделаем крепления, и вроем их в землю. Усиленные магией, максимально простые внешне, чтобы не возбуждать лишних подозрений у Зан. По моим расчётам, энергетический вихрь, вызванный порталом, такая конструкция должна выдержать точно… — его руки снуют над закреплёнными на доске листами, оставляя чёрные каракули, а Кассандра устало отводит взгляд. Все эти разговоры пробуждают внутри смурную тревогу, напоминая, как много чего может пойти не так. На столе вальяжно, во всю длину коренастого тела разлёгся Ханнан; голова его, ожесточённо храпящая, — прямо перед Гектором, туловище разместилось напротив Кассандры, а хвост угодил на территорию Квирина. Кассандра вытягивает руки, не отягчённые сейчас ни перчатками, ни кольцами, кладёт их на мохнатое брюхо Ханнана, медленно перебирает короткую шерсть — и чужое ласковое тепло помогает немного отвлечься. Впрочем, всё когда-то подходит к концу; сегодня она ощущает это острее, чем обычно. — Ну так что, у кого-нибудь есть ещё вопросы?.. Кассандра плавно, не убирая рук, поднимает глаза. — Потому как если нет, то в целом я закончил. Она чувствует лёгкий, запоздалый укол в сердце, понимая, что сейчас — пора, сейчас — самое время. А ведь казалось, не должно оно прийти так резко; и что стоит кому-нибудь, скажем, из новоприбывших задать ещё парочку не самых умных вопросов?.. Но все молчат. И Кассандра, вздохнув, поднимается с места. — Знаете, если ни у кого нет вопросов… пожалуй, я скажу. Это не то чтобы вопрос, и не то чтобы имеет прямое отношение к Мысу, но… Мне кажется, это сейчас важно. Она делает паузу, окидывая взглядом остальных, смотрящих на неё снизу вверх. И делает эту паузу, вероятно, уж слишком длинной; достаточно длинной, чтобы Рапунцель вполголоса, будто к ней напрямую не обращаясь, уронила: — Давай. Мы слушаем. И приходится немедленно начинать. — Я вам должна сказать спасибо, — произносит она сотню раз продуманную фразу — и ненадолго замолкает вновь, и снова смотрит на них. На Вэриана, который бесшумно пытается сдуть с лица упавшую на глаза голубую прядь. На Квирина, в чьих сосредоточенных глазах мелькает, кажется, что-то вроде уважения. На Рапунцель, которая глядит на неё неотрывно, и волосы её горят упрямым, жгучим золотом, и глаза горят не менее упрямо; на Паскаля, крохотной фигуркой застывшего на её плече. Ну, и на Юджина. — Вам, людям Короны, — коротко кашлянув, продолжает Кассандра. — Я… совершила против Короны достаточно преступлений. Я, по-хорошему, должна сейчас находиться в тюрьме, а не здесь. Но вы были добры ко мне, вы были ко мне милосердны, — и какого чёрта именно на этом слове встаёт непрошеный комок в горле, — вы даже сумели проявить ко мне доверие, — да пропади, ты мне мешаешь дышать, — и быть может, я этого не заслужила, но… с вашей стороны это было очень… Любезно-мило-великодушно? Кажется, все эти слова сплетаются удавкой вокруг шеи, душа ещё сильней. — Словом, спасибо вам за всё, — комкано, быстро выдыхает она; и чуть опускает голову, поборов в себе желание с размаху сесть на место. Ещё не всё. Хотя, определённо, это уже худшая речь мира. — Ой, да ты обращайся, — с напускной — наверное — весёлостью ляпает Юджин. — Слушай, да если бы я знал, что мне будут говорить спасибо ещё и за то, что я не сажаю кого-то в темницу!.. Всегда пожалуйста, что называется! — он не удерживается от того, чтобы коротко хохотнуть, обращая всё в шутку. Но атмосферу разряжает ощутимо. И Кассандра — которой внезапно становится легче дышать — ему почти благодарна. Становится легче, набрав побольше воздуха в грудь, выпалить то, что в этой дурацкой речи самое важное: — И ещё… я хотела сказать вам всем. Я решила. Я остаюсь носителем Опала. И казалось, что после этих слов — сразу должны последовать охи-вздохи-возражения, и всё прочее, что полагается. Вот только все по-прежнему смотрят на неё и молчат, и в лице почти что не меняются даже; и она, растерянная тишиной, продолжает: — Я понимаю, да, это огромный риск. И ещё большая ответственность. Но я готова это на себя принять. И все ваши возражения, все аргументы против… — она запинается, — я понимаю, они будут. Могу угадать какие. Я обещаю всеми силами не пускать свой дар во вред, — где-то здесь она, вероятно, проглотила слово больше, — развивать его, используя в мирных целях, не пропускать терапию, следить за своим состоянием и… Если оно выйдет из-под контроля — я сделаю всё, чтобы это прекратить. Клянусь. И заплачу, если нужно будет, своей свободой… и жизнью, — она глубоко вдыхает и произносит чуть громче: — Будучи под присмотром двух членов Братства, я доверяю им и вам всем остановить меня, если потребуется. Остановить любым доступным способом. Ух как пафосно. Вот уж её занесло; и где оно было пять минут назад, всё это ораторское искусство? Но тишина — по-прежнему стеклянная, безразличная; никто не меняется в лице, только Квирин склоняет голову, приподняв брови, цыкает зубом и произносит: — Это… достойно, Кассандра. Не знаю, правильно ли. Но я уважаю твой выбор. Это звучит до странного спокойно, будто он давно уже этого ждал. Что не так уж странно, но… скользнув взглядом по остальным, Кассандра будто огненный язык в сердце чувствует, видя: никто здесь, кажется, не удивлён. Кажется, они давно понимали и раньше. Быть может, она сама поняла всё последней. — Кассандра, послушай, — негромко произносит Рапунцель. — Я тоже уважаю, и в чём-то… возможно… понимаю, твой выбор, но всё же… Пожалуйста, имей в виду, если ты передумаешь, я всегда готова помочь тебе извлечь опал. До последней секунды Затмения. И, — эта пауза звучит так долго, что кажется, вот-вот вмешается кто-нибудь, решив, что разговор окончен, — я не намерена даже пытаться забрать его себе, если что. Думаю, мы… если поразмыслим… сможем придумать, как охранять его оптимальным способом. В этот момент Кассандра на членов Братства не смотрит. Ни на Гектора, ни на Квирина. Аж голову сворачивает, чтобы не смотреть. — Спасибо, конечно, но решение я уже приняла. Не думаю, что что-то изменится. Да и боюсь, во время Затмения у нас… будут другие проблемы. — Квирин говорил мне об амулетах, — грустным, будто бы пристыженным тоном продолжает Рапунцель. — Они позволят быстро перенестись в нужное Место Силы, а купол Вэриан может деактивировать досрочно. Если с Зан Тири всё пойдёт по плану, мы успеем, — она вздыхает, и напряжённо медлит, и под конец едва слышно произносит: — Если вдруг… ты изменишь своё решение. Мало ли. Огонь у Кассандры в сердце занимается, становится крепче. — Спасибо за предложение, — она кашляет ещё раз, сипло, каркающе, будто треща. — Я учту. — Теоретически, всё верно, — глухо, будто сам себе сообщает Квирин. — Такая возможность есть. Если только… что-то изменится. Я, признаться, сомневаюсь. И по голосу его слышно, что он воспринял её речь всерьёз; и пускай остальные только молчат — по этому молчанию кажется, будто они именно с ним, а не с кем-то другим, согласны. — Спасибо, — полушёпотом говорит Кассандра, глядя ему в глаза; но тут же, встрепенувшись, продолжает: — Буду иметь в виду такую возможность. И всё же — моё решение вы слышали. И садится на своё место, и вроде бы не прячет ни от кого взгляд, но смотрит снова как-то сквозь, расфокусировав его, толком не видя никого даже. И опять погружает руки в шерсть Ханнана — поспешно и жадно, так, будто в мире нет занятия интересней; и через каких-то полминуты слышит голос Вэриана: — Ну что же. Если больше ни вопросов, ни объявлений ни у кого нет… думаю, мы можем потихоньку расходиться? Завтрашнее время и место встречи все запомнили, надеюсь? Они отвечают молчаливыми кивками. И начинают, как и было предложено, потихоньку расходиться. И ключевое слово — потихоньку: встав из-за стола, все занимаются какой-то незначительной ерундой, либо вовсе слоняются бездумно из угла в угол — но покинуть лабу не торопятся. Рапунцель с Паскалем на плече разглядывает капсулу, и тот переползает на стекло, и недоверчиво, будто проверяя на прочность, касается языком то одной, то другой детали. Юджин подходит к Вэриану — и принимается, живо указывая на чертежи, засыпать его вопросами, на которые тот отвечает охотно и многословно, ожесточённо жестикулируя при этом. К Гектору подбирается Мара, влезает к нему на колени, а затем на стол, укладываясь рядом с Ханнаном; он треплет своих друзей по головам, животам и подбородкам, о чём-то говорит с ними еле слышно, и, кажется, ничем в мире более сейчас не заинтересован. Тихо, стараясь не привлекать внимания, Кассандра отходит в уголок к Квирину, который сидит, сортируя какие-то инструменты. Нарочито безразлично она прислоняется спиной к стене, становясь рядом. — Слушай, можно один вопрос? Вот только… Опала он не касается. Квирин пожимает плечами, не отрываясь своего занятия: — Да. Пожалуйста. И кто бы объяснил ей, зачем это — сегодня, сейчас?.. Но тянет ведь спросить. Так, что нет сил — да и смысла — сопротивляться. До щекотной, лихорадочной почти что дрожи в сердце, в грудине, в кончиках пальцев. — Квирин, скажи, — произносит она медленно, подбирая слова, — если, допустим, какой-нибудь человек использовал Солнечную Каплю для того, чтобы стать моложе, насколько она могла бы его омолодить… ну, скажем, внутренне?.. Ох. По счастью, глаз он не поднимает по-прежнему; но что-то подсказывает Кассандре, что понял всё прекрасно, и всю историю знает в деталях. Ну не может не знать. И не исключено, что уже и усмехается над ней — незлобно, украдкой. — Я даже точнее скажу — насколько, как думаешь, она могла бы вернуть способность зачать ребёнка? Да не только зачать, но, скажем, и выносить, и родить, если речь идёт о женщине?.. Окончание вопроса застывает в воздухе, повисает неуклюжим хвостом. Квирин наконец поднимает голову и смотрит на неё. И усмехается, и правда. Незлобно, но даже и не украдкой.

***

Он и отвечает, как назло, не сразу. Какое-то время просто смотрит на Кассандру — и усмешка глиняно застывает на его лице, превращаясь в маску, лишая возможности предположить, о чём он сейчас думает. — Ну… Старость — тоже своего рода болезнь, — произносит наконец он, и глухо замечает мимоходом: — Зельда так часто говорила. Кассандру, признаться, сейчас не так уж сильно волнует, что там говорила Зельда. — Это значит — да?.. — Теоретически. Исходя из известных свойств Солнечной Капли. — А практически? — А практически — не то чтобы было много опытов, — Квирин опускает голову, возвращаясь к своим железякам. — Едва прояснились свойства Солнечной Капли, её применять запретили. Негласно, но довольно убедительно. Во всяком случае… легально. И спрятали ото всех. — Но зачем? Это ведь… такие возможности… — путано возражает Кассандра, уводя разговор от главной болезненной темы. Квирин пожимает плечами. — Каждый хочет быть молод и здоров, — он со звоном укладывает очередной винтик поверх таких же. — Но на всех магии не хватит. Ни Капли, ни какой-либо другой. Кассандра невольно думает о том, сколько раз Готель использовала Каплю, по факту, впустую — лишь для того, чтоб продлить себе молодость ещё на сколько-то лет, чтоб затащить в койку ещё сколько-то мужиков; и если магия и вправду ограничена — не мудрее ли было направить её, к примеру, на то, чтобы подарить те же годы гению Деманитусу, нет?.. Кто знает, что мог бы он ещё изобрести за это время? Хотя, конечно… едва ли Готель у кого-то просила разрешения. — То есть, иными словами, — эти мысли придают странной, деревянной решимости, — леди Готель могла мне быть утробной матерью? Лицо Квирина по-прежнему прячется за глиняной усмешкой. — Могла, вполне, — коротко кивает он. — Теоретически. Она молодела достаточно. Слова эти будто падают тяжёлой, звучной монетой на каменный пол, гулко звенят в ушах. У Кассандры в голове всплывает немедленно тысяча возражений ещё — возражений, которые Квирин уж точно едва ли оспорит, теоретически даже. Зачем, для чего сталось вдруг леди Готель кого-то рожать?.. Да в её постели перебывало добрых пол-Короны, из мужского населения — так точно; и если б она рожала дитя всякий раз, как природа даёт такую возможность, вошла бы в историю королевства не мошенницей и воровкой, а почётной многодетной матерью. Нет, нет; она уж точно должна была такие оказии надёжно предотвращать, а в случае чего — разрешать проблему немедленно; тем более, благодаря алхимии и то, и другое уже много лет как стало сравнительно несложно. Так что… если леди Готель и вправду родила ребёнка — это было явно осознанным поступком. И зачем тогда? Кассандра не находит ответа, и за всё то время, что изучала чёртов домик на отшибе Короны, — не нашла; и это позволяет ей надеяться, надеяться до последнего. Но — сейчас она чувствует кое-что ещё, неожиданное, непривычное; сейчас та жгучая боль, всколыхнутая мыслью о том, что в её жилах может течь кровь Готель, кажется… почти терпимой. Просто терпимой. Не более, конечно. Но Кассандра прошла достаточно, чтобы понимать, какой это прогресс. Чтобы помнить, сколько ночей провела, ворочаясь, будто в агонии, думая о своей поганой крови, о том, что она гниль, воровка, меченая; чтобы одной лишь мыслью о том, что даже если это и так, она сможет с этим жить, — дорожить, как кусочком золота. Так что она просто тихо, скрипуче выдыхает: — Спасибо за информацию, Квирин, — и наблюдает, как тот, оторвавшись от работы, опять поднимает взгляд. И смотрит в отдалённую часть лабы, где Вэриан что-то объясняет, широко размахивая руками, а Юджин с явным интересом его слушает. — На здоровье, — звучит так глухо, что легко можно не расслышать. Кассандра следует за взглядом Квирина, натыкаясь глазами на манерную Юджинову бородку. Грудину неприятно, холодно лижет совестью. Не её дело. Не её тайна, почти. Хотя всё равно говорит о многом. Да, её присутствие здесь — дело секретное; но всё равно, она никак не могла взять в толк — почему, отчего во всём этом не принимает участия Эдмунд?.. Основатель Братства, одинокий герой, добровольно заточивший себя в Тёмном Королевстве; Кассандра помнит ещё характерный вкус его воли — аморфной и напуганной, бесконечно слабой, и понимающей свою слабость, и ненавидящей себя за неё. Чем дальше, тем сильней подтверждалось то, что Кассандра заподозрила почти сразу. Вследствие ли близости с Опалом, или же в силу ещё каких причин — но Эдмунд был сейчас юродивым, малахольным, местным сумасшедшим. Впрочем, наверняка он всё же приглядывал за ней вместе с остальным Братством; и… Кассандра точно не уверена даже, не знает ли он всё-таки о Зан Тири; но то, что ей, носителю Опала, всерьёз намеренному оставить в себе чёртову стекляшку, ни разу не дали с ним пообщаться, уже говорит о многом. Обменяться, так сказать, впечатлениями. Опытом. Посмотреть на то, что ждёт её в будущем, если стекляшка выйдет из-под контроля. И в свете этого — несложно догадаться, почему ни ему, ни Юджину не говорят правды об их родстве. Эдмунд, и без того обескровленный, выпитый, отдавший Опалу всё, что было дорого, утешенный лишь тем, что отыскал своего сына, — такого известия может просто не выдержать; что же до Юджина — тот, быть может, и не слишком расстроится, что юродивый ему не папаша по крови, но… едва ли удержит язык за зубами, чтоб не обрадовать Эдмунда таким известием. Так что… Кассандра всё понимает прекрасно; и чуточку чувствует себя тварью — но всё равно не собирается, даже близко, раскрывать кому-то не свою тайну. Хотя с Эдмундом она всё равно не отказалась бы поболтать; это было бы ценно; но это, кажется, не ей решать. И ей не хочется верить, что он теперь стал… таким, что даже разговор этот окажется бесполезен. — Ну, в конце концов, — выдыхает она, сама не зная, пытается ли утешить себя, или невидимого Эдмунда за километры отсюда, — кровное родство — ещё не всё. Далеко не всё. Правда? Квирин вздрагивает. От увлечённо, со жгучим апломбом говорящего о чём-то Юджина — резко отрывает взгляд; и развернувшись, смотрит Кассандре в глаза — цепкими, внимательными своими: — Конечно. Ей отчего-то становится ужасно не по себе, аж до прохладного озноба на плечах. — Спасибо за информацию, — ещё раз сухо говорит она. И трусливо отходит в сторону.