Цепи

Маринетт не имела понятия, что происходит. Под ногами тревожно шуршала опавшая листва, а вокруг плотной, зеленоватой дымкой, стелился туман. Она с долей замешательства ощутила в руке нечто контрастирующее по теплоте с собственной кожей, и подняв ладонь, обнаружила самый обыкновенный скальпель… Однако он вызвал неприятное чувство внутри, не окончательно погибшее воспоминание… Она почти увидела кусочек нестройной картинки: большая и мрачная комната, неестественно-белое лицо, глядящее на неё из тени… Маринетт выдохнула, отмечая ненароком, что воздух совершенно пустой на запах и вкус, не теплый и не холодный. А после отправилась было вглубь, внутрь туманной завесы, как вдруг — громко шурша сухими листьями и низко шипя, прямо из неизвестности выползла змея. Она двигалась точно на Дюпен-Чен, не сводя с неё умных, янтарных глаз. Маринетт попятилась назад. Она отступала до тех пор, пока не ощутила спиной пустоту, падать в которую было сродни пробуждению. * Лука вышел из своего укрытия, стоило ему заметить, что защитный барьер исчез, оставив в воздухе легкую, сизую дымку и запах горелой бумаги. Магия незнакомца была другой. Правильно ли будет сказать, что она была тёмной? Лука не знал: он не видел цвета, только чувствовал, как в ушах звенит кровь, предупреждая об опасности, как каждый вздох застревает в горле… Перед ним предстала совершенно безрадостная картина: неподвижно лежащая на полу Маринетт, и стоящий на коленях подле неё колдун, выполняющий плавные движения руками в воздухе. Куффен ощутил резкую тошноту, стоило ему допустить мысль о гибели Дюпен-Чен. Он помнил, как увидел её в первый учебный день, она словно всеми силами старалась не привлекать к себе внимания, но не совсем успешно: его привлекло одно лишь то, как в синих глазах кружились мысли. Это было завораживающе, словно наблюдение за сменой погоды у какого-нибудь океана. Вот только Маринетт отчего-то сразу против него настроилась враждебно, и танцующие мысли в её глазах, складывались в нелестные словосочетания. И всё же умирать ей было здесь и сейчас непозволительно. — Эй! — крикнул Лука, привлекая внимание чародея. Тот застыл, явно пытаясь решить, что в приоритете: у него не было возможности защитить себя, не оборвав сложный ритуал. Лука ухмыльнулся, уже раздумывая, как именно атаковать. Его целью было забрать как можно больше внимания колдуна, чтобы у Маринетт появилась возможность выбраться. Ведь Куффен был уверен, что это в её силах: раз уж она смогла спасти того парня на вечеринке, значит сумеет вытащить и себя. И неожиданно Лука заметил, как резко оживает Дюпен-Чен, как она приподнимается, сжимая в маленькой ладони скальпель. Она выглядела крайне странно, неуместно… Огромные синие глаза зловеще выделялись на бледном лице, а во взгляде пылала такая злоба, что Куффен ощутил отстранённое желание закрыть глаза. Колдун окончательно растерялся, будто не веря своим глазам, он не двигался, его спрятанное за маской лицо было обращено в сторону не вовремя воскресшей ведьмы. — Будь ты проклят, — прошипела Маринетт и с этими словами резко вонзила скальпель в ногу колдуна, после чего покачнулась и обвалилась обратно, словно истратив все потаённые силы. Незнакомец схватился за покалеченную ногу, ругаясь сквозь сжатые зубы. В воздухе, мешаясь с пылью, распространился запах свежей крови. Лука застыл на месте, терзаемый сомнениями, пока пространство не осветила резкая вспышка, после которой переменилось всё. Они очутились в чистом, залитом светом, зале, колдун в маске исчез без следа, но Маринетт осталась лежать на полу. — Чёрт, — тихо произнёс Лука, подбегая к ней и опускаясь рядом. — Мари? Это было даже иронично: Куффен понятия не имел о целебных чарах, а все его навыки оказания первой помощи, оказались бессмысленны: сердце Маринетт не желало заводиться. Лука оставил бесплодные попытки, и сжал тонкое женское запястье длинными пальцами, словно надеясь услышать пульс. За окнами медленно угасал вечер, готовый переодеться в ночь, и когда розовые облака растаяли в синем воздухе, а за окном загорелся апельсиново-рыжим фонарь, — Лука ощутил, что под его пальцами звучит жизнь. Маринетт разлепила сухие губы и с неожиданной силой сжала его руку. — Я хочу домой, — произнесла она. Куффен выдохнул и быстро закивал, сосредотачиваясь на воспоминании о доме ведьмы, где ему совсем недавно по нелепому случаю довелось побывать. Если Дюпен-Чен была хоть немного здоровее, то обязательно удивилась бы отсутствию всякой насмешки, исходящей обыкновенно от Луки. Но она вновь начала проваливаться в тягостное забытье, полное неясной мешанины из образов и обрывков снов. * Маринетт в который раз очнулась, на этот раз из-за того, что кто-то позвал её по имени. Она пошевелилась, чувствуя как притупленной болью отзывается каждая клеточка тела. Воспоминания зароились в её памяти, и она распахнула глаза. — Лука? Тот почти сразу возник рядом, в оценивающем взгляде промелькнуло недоверие. Он собирался сказать что-то, но Дюпен-Чен перебила его. — Он мёртв? Ты добил его? — в хриплом голосе зазвенела надежда. Лука медленно покачал головой. — Он испарился, свинтил сразу, как ты его ранила. Маринетт раздосадованно фыркнула. — Тебе следует восстановиться, — вдруг напомнил Куффен. — Я ничерта не смыслю в подобных вещах, и… Маринетт прервала его движением руки и медленно приподнялась на диване, перед глазами постепенно выросла родная гостиная. Всё было привычным: ночь за высокими окнами, книжные стеллажи с опустевшими полками, длинные тени на деревянном полу… Даже Куффен, разглядывающий её удивлённо-настороженным взглядом, был привычен. Но что-то было не так. Маринетт поднесла одну руку к лицу, касаясь пальцами щеки, и закрыв глаза, прислушалась. — Я не ощущаю магию, — с изумлением прошептала она через некоторое время, встречая взгляд Луки. Она замечает, что у него разбитая бровь, царапина на подбородке, и в этот миг как никогда жалеет, что не может воспользоваться магией. Ей хотелось помочь ему. Было ли это всего лишь попыткой расплатиться за его неожиданную и почти глупую заботу, или же в ней в кои-то веки проснулось сочувствие — Дюпен-Чен не знала. Её начинал раздражать внимательный взгляд Луки, словно она оказалась безнадёжно больной. Маринетт меньше всего на свете хочет выглядеть в его глазах неспособной позаботиться о себе девицей. — Я поищу зелья, — бросает она, поднимаясь с дивана на пол, преодолевая боль в спине и дрожь в ногах. Куффен помогает ей преодолеть лестницу, и Маринетт никак не может избавиться от вопроса: почему он всё ещё с ней? Почему не делает попыток разделаться с ней, пока она столь слаба… «Или же в этом и дело, — с горечью догадывается она. — от меня сейчас никакого смысла, он просто втирается в доверие» Подобная мысль не радует её, и словно нарочно, мозг начинает делать неуклюжие попытки всё переиначить. «Он мог разобраться с тобой до этого, тысячу раз, если хочешь», — говорит Маринетт самой себе, и от чего-то в эту мысль хочется верить больше, чем в предыдущую. — Родители не будут волноваться? — спрашивает она, копаясь в бабушкиной коробке со склянками. Наконец она разгибается, держа в руках сразу несколько и поднимая на Луку вопрошающий взгляд. — Нет, они привыкли, — неохотно отвечает он и словно желая уйти от неудачно выбранной темы, переводит взгляд на флаконы в руках Маринетт. — Для чего это? И мгновенно осознаёт, что попал в цель постановкой вопроса. В глазах Дюпен-Чен загораются огоньки, а на разбитых губах расцветает тёплая улыбка. Она принимается рассказывать с не меньшим жаром, а то и с большим, чем месье Гримо ведет лекции по Всеобщей Истории. — Магия должна восстановиться, но после подобного проклятия, без этого зелья не обойтись, — словно желая доказать это, Маринетт вынимает пробку и прикладывает стеклянное горлышко к губам. Закончив с этим, она слегка поморщилась. — Терпеть не могу полынь, — пробормотала она, и показала на очередной пузырёк. — Восстанавливает серьёзные физические повреждения… Она не договорила, застыв с приоткрытым ртом: выпитое зелье сработало быстрее, чем она думала. Магия разгорелась с необычайной силой, согревая, даря ощущение уюта, но при том силы и радости, как от встречи с дорогим другом, который был потерян без вести. Она распустилась пышным цветком где-то на уровне солнечного сплетения, привычным электрическим кружевом оплела пальцы, искрами трепеща на их кончиках. — К чёрту, — она отставила снадобье, про которое только что говорила, и внимательно посмотрела на Луку. Он улыбнулся своей знакомой, кривоватой улыбкой и отвёл глаза, совсем не ожидая дальнейших действий Маринетт. Она прикоснулась совсем легко, к его лицу (так ласкает кожу тёплый ветер), заживляя каждую ссадину. Это показалось ей забавным: несколько часов назад она собиралась его убить, а теперь… — Как ты это делаешь? — не скрывая восхищения, спросил Лука, бережно перехватывая её руку. — Это единственное, в чём я хороша, — Маринетт смущённо опустила взгляд. Впервые кто-то не стыдил её за эту особенность. Но вместе с теплом благодарности, поселившимся на сердце, в мысли медленно просочилась подозрительность. Лука совершенно точно являлся тем, к кому с ранних лет ей прививали предубеждения, одним из тех единственных, кого следовало бояться. Маринетт отшатнулась. В глубокой синеве её глаз поселилась недоверчивость. — Итак, — произнесла она, отходя на некоторое расстояние. — Ты знаешь кто я, что теперь? Лука растерянно нахмурился. — Превратишь меня в какое-нибудь насекомое, как вы все это делаете с подобными нам? — она злобно прищурилась, не сводя колючего взгляда с Луки. Он же в замешательстве провёл рукой по волосам, прежде чем ответить. — Я понятия не имею о чём ты говоришь. Искренность его рассеянного, но добродушного тона не тронула Маринетт. Она взмахнула рукой и к ней в руки через секунду приземлилась банка с испуганной бабочкой внутри. — Это моя бабушка, — провозгласила Маринетт и поставила банку на стол, с вызовом глядя на Луку. — Вижу, что тебе явно стало лучше, — усмехнулся Лука, но его глаза выражали что-то вроде печали. — Что с ней случилось? — Она не смогла убежать, — прошептала Маринетт. — Мне жаль, — изрёк Лука таким тоном, что Маринетт стало ясно: ему действительно жаль. — Ничего, я… Она не стала продолжать фразу, рвано выдохнула и замолчала на достаточно долгое время. Она больше не сверлила Куффена взглядом, отдав эту честь портрету неизвестной ей джазовой актрисы, видимо, в попыхах забытым Джиной, он так и остался висеть на стене, и Маринетт начало казаться, что женщина на фото в открытую насмехается над ней. — Твоя бабушка тоже ведьма? — неуверенный голос Куффена прервал застоявшуюся тишину. — Да, была, — разбитым голосом подтвердила Маринетт, все ещё не смея повернуть голову в сторону Луки. — Я не знал, — задумчиво произнёс тот. — Если честно, когда в детстве я понял, что со мною что-то не так, я не знал, что мне с этим делать. Дюпен-Чен прекратила рассматривать ехидную ухмылку певицы и уставилась на Куффена так, будто увидела его впервые. — Наверное, это досталось по линии отца, но мама даже не помнит его имени, — он усмехнулся. — Или просто не хочет вспоминать. — Погоди, — Маринетт нахмурилась. — Хочешь сказать, что никто в твоей семье не знает о твоей особенности? До сих пор? Лука смущённо кивнул. Маринетт не могла определиться с тем, что более дико: смущающийся Куффен или его история. По неведомой причине она верила ему. Во всяком случае одна причина лежала на поверхности: не Лука совсем недавно пытался убить её, но Лука пытался защитить, и даже помог вызволить её из школы. — Я всё это время мечтал найти кого-нибудь похожего, и в итоге наткнулся на тебя, Маринетт. — Очень мило, — вяло улыбнулась та и обхватила себя руками. — Ты понял, что я одна из таких, когда мне удалось спасти Нино? Куффен замялся. — Подозрения появились чуть раньше, — пробормотал он. — Я пытался прочесть твои мысли, но не смог. — Блеск, — Маринетт недовольно сдвинула брови. — И мне кажется сегодня был уже второй раз, когда тебя пытались убить или что-то в этом роде, — заявил Лука, в его тоне промелькнула неуверенность в собственном предположении, и будто ища подтверждений, он заглянул в лицо Дюпен-Чен. Она, побледнев как полотно, неожиданно улыбнулась. — Я тоже так думаю, — её неуместная улыбка исчезла столь же резко, как и появилась. — Но теперь я знаю, что это сделал тот же самый человек, который оставил от бабушки Джины вот это… Она резко кивнула в сторону банки. В циановых глазах Куффена расплескалась грусть. — Если я могу чем-нибудь помочь, — он неловко замолчал. Маринетт окинула его подозрительным взглядом, до сих пор сражаясь с сомнениями. Она вспомнила про книгу на чердаке, про котел, оставленный в кладовой и вздохнула. — Вообще-то твоя помощь не помешает. Она не могла не удивиться, заметив, как прояснилось лицо Луки, совсем как в тот миг, когда она случайно созналась в том, кем является. Маринетт перевела взгляд на банку. Бабочка затихла, словно наблюдая за ними двумя, как за сюжетом увлекательного кино.