Цепи

Аля помнит всё, как вчера. Ей не больше семи лет, за окнами её крошечной спальни давно стемнело, в холодной ночи пляшет метель, устилая снежной пылью крыши домов и мощёные улицы. Базилика Сакре-Кёр отзвонила зловещую и волшебную полночь, когда каретам суждено превратиться обратно в тыквы. На утро снег стечёт с крыш грязной водой по металлическому стоку, а на дорогах останется напоминанием в виде луж, возможно, покрытых тонкой корочкой стеклянного льда. Аля чувствует, как внутри неё что-то оживает, пытается вырваться, но никак не может. Десяток маленьких птиц рвётся из её тела-клетки. Это похоже на недуг. Алья даже представляет на несколько секунд, как погибнет в муках, и старшая сестра будет трясти её бездыханное тело за плечи, простив все обиды и неподеленную приставку, и глупые подшучивания. А папа с мамой будут такими же грустными, как в тот день, когда отца по несправедливости выгнали с работы. Сезер мечется по постели, барахтается во ставших липкими простынях, как в воде. Страх, что селится внутри её маленькой головы, большой, навязчивый, как наэлектризованный фантик. На вкус страх похож на плесень. На фруктовую гниль. Жар разливается по детскому телу, пульс отзывается где-то под горлом и в висках. Справившись с простынями, Алья бежит в родительскую спальню. Она смертельно больна. Она умирает. * Чайка с жадностью вырывает из пальцев кусочек хлеба, выпучивает свои глаза-бусины и взмывает над сизой поверхностью реки. Маринетт вздыхает, поднимая взгляд на закатное небо. На набережной царила атмосфера непринуждённости, и Дюпен-Чен понимала, почему Куффен позвал её сюда. — Что там Стёрджис говорил об экзамене? — вдруг спросил Лука. Маринетт посмотрела на него, наклонив голову. Куффен выглядел уставшим. «Ему бы не помешало нормально поспать», — подумала она, вспоминая, что всё свое свободное время он проводит либо рядом с ней, либо на курсах по повышению квалификации. Рядом с ним она чувствовала себя абсолютной бездельницей. — Не помню, — честно созналась она, с трудом отводя глаза от Луки. — Ладно, я спрошу у Роуз, — заключил Куффен. Маринетт бросила остатки хлеба в воду, наблюдая, как три чайки кинулись к ним с алчными криками. — Роуз? — медленно переспросила она, не сразу вспомнив одногруппницу, похожую на фарфоровую куклу. — А, Лавьян… Мыслями Дюпен-Чен была далеко от учёбы, от профессора Стёрджиса и недописанных конспектов. Кольцо было решено оставить у Луки. И оно пока никуда не пропало. — Проверь его, — резко приказала Маринетт, вновь оборачиваясь к Куффену. — Опять? Это будет шестой раз за день. Маринетт была непреклонна. — Хорошо, — Лука неодобрительно покачал головой и полез во внутренний карман плаща, пришедшего на смену пальто. Теперь Лука отдалённо напоминал Маринетт какого-нибудь детектива. Это сравнение вызвало у неё лёгкую улыбку, когда сознание легко нарисовало Куффена, разыскивающим улики. — Видишь? Никуда оно не делось, — быстро продемонстрировав кольцо, Лука убрал его обратно. — Ты скоро будешь носиться с ним, как тот чудик из Толкина. — Пф, не дождёшься, — Маринетт усмехнулась. Она поймала на себе изучающий, долгий взгляд. На солнце голубые глаза Куффена становились почти совсем бирюзовыми. Во взгляде его читалась волнующая серьёзность, Маринетт с опозданием поняла, что краснеет. — Маринетт, — изменившимся голосом промолвил Лука. — Иногда мне кажется, что ты внезапно испаришься, как призрак. Я не хочу, чтобы это случилось. Дюпен-Чен моргнула, осознавая смысл услышанного. Она почувствовала себя очень странно. — Я не призрак, — нашлась она с ответом через несколько мучительных секунд. И желая доказать свою телесность, притянула Луку за шею, одаривая его лёгким поцелуем, что постепенно перерос в куда более чувственный. Маринетт находила упоительным то, как целовал её губы Лука. Это было похоже на признание. Их магия переплеталась между собой, и в неспокойной душе Маринетт не оставалось больше никаких теней. Его тёплые ладони соскальзывали с её шеи к плечам, переходили к ребрам, а потом оставались на талии. И Маринетт грела свои вечно холодные пальцы о его шею, узорами вырисовывая обещание. Она не исчезнет. Никогда не исчезнет. * Алья любит Нино совсем по-настоящему. У него в глазах тонет янтарь, а улыбка такая, что трудно не ответить. У Нино самые лучшие руки на свете, и всегда есть миллион причудливых идей в голове. Вот только он ни черта не знает. Сезер горько осознавать, но ещё немного, и она сгинет, как и её мать. Болезнь обязательно возьмёт своё. — Так о чём ты хотела поговорить? — напоминает Ляиф, мягко улыбаясь ей. И на этот раз Аля не улыбается в ответ. Боль стекает вниз по туловищу, разрастаясь острыми скалами внутри. — Я… Мерзкое, липкое слово не желает вырваться изо рта. Алья сжимает зубы, силясь не расплакаться. — Нино, — она выдыхает и находит в себе силы заглянуть в глаза Ляифу. — Если со мной что-то произойдёт, пообещай, что… — Чего? Нино бледнеет и отшатывается, словно его ударили. — Пообещай, что не будешь делать глупостей! — звенящим от напряжения голосом заканчивает Сезер. — Что случилось? — Нино берёт её руки в свои, слабо вздрагивая, осознавая, что кожа холоднее льда. — Просто, я не знаю, — Аля качает головой, боясь всё-таки дать волю слезам. — У меня плохое предчувствие. — Ты хорошо себя чувствуешь? Беспокойство в голосе Нино причиняет Сезер больше мучений, чем боль. Она вспоминает, как медленно увядала её мать, как она пила беспорядочно обезболивающие, но «болезнь» брала своё. Магия иссушала Марлену Сезер изнутри, и одним утром её просто не стало в буквальном смысле. Марлена исчезла. Испарилась. И Аля знает, что настал её черёд. — Совсем не хорошо, — отвечает она, выдергивая свои руки из ласковых ладоней Нино, лишаясь тепла. — И прогнозы не радужные… Я умру. Заветное слово сползло с кончика языка, ядовитое, страшное слово. — Нет, — Ляиф хватает её за плечи. — Скажи, что с тобой! Чем ты болеешь? Алья качает головой, упрямо поджимая губы. — Мы что-нибудь придумаем, Аля, — Ляиф прижимает ее крепко-крепко к груди, баюкая слово ребенка. И Сезер больше не препятствует слезам, мгновенно пропитывающим мужскую футболку. — Я даже знаю, кто сможет помочь, — заверяет Нино. Аля шмыгает носом, запоздало вспоминая, что её милый и смешной Нино никогда не сдаётся. * Маринетт долго стояла под дверями, рассматривая сверкающие чистотой витрины и вдыхая почти позабытый запах свежей выпечки и горячего шоколада. Так пах дом. Маринетт с горькой усмешкой взошла на крыльцо и толкнула дверь. Тепло мгновенно окутало её, наполненное пряным ароматом. От волнения у Дюпен-Чен закружилась голова. Сабина стояла к ней спиной, шурша бумагой. — Извините, одну минуточку! — она развернулась, сжимая в руках какие-то свертки, да так и застыла. — Привет, мама, — Маринетт неловко переминулась, не смея пройти дальше порога. — Доченька, — пролепетала Сабин, поспешно бросая свертки под витрину. Она мгновенно миновала прилавок и заключила Маринетт в крепкие объятия. — Как ты? Что-то случилось? — Сабин заключила лицо дочери в ладони, вглядываясь в глаза. Маринетт как можно мягче отстранилась. — Просто решила повидаться. Сабина радостно ахнула, приложив ладонь к груди, тёмные глаза светились детской радостью. — Джина наконец разрешила тебе самостоятельно навестить нас? Как это здорово! Мы с отцом боялись, что не скоро дождёмся этого… Маринетт ощутила катастрофическую нехватку воздуха. К горлу подкатила легкая тошнота. — Погоди, — Маринетт оборвала восторженные излияния матери. — Что значит «разрешила»? Сабина переменилась в лице. Молча она заперла дверь и перевернула табличку «открыто» обратной стороной. — Идём, — мама указала в сторону кухни. Том, по-прежнему такой же здоровый и высоченный, каким его помнила Маринетт, напевал себе под нос, возясь с тестом. Он не сразу заметил, что его жена появилась не в одиночку. Дюпен обрадовался, как ребёнок, бросился обнимать Маринетт, не заботясь о том, что может ее испачкать мукой. Несмотря на то, что такая тёплая встреча не могла не радовать, Маринетт была настроена узнать правду. Какой бы горькой та не была. Папа мгновенно сник и вернулся к работе, изредка кидая обеспокоенные взгляды на свою семью. — Твоя бабушка убедила нас отдать тебя на воспитание ей, чтобы оградить тебя. И нас. — Оградить? От чего? — Маринетт насупилась. — Разве у тебя не случались приступы, — Сабин смутилась, неловко опуская взгляд. — Ну, потери контроля? — Нет, конечно! — Маринетт расширенными от удивления глазами уставилась на свою мать. — Неужели вы так легко… Поверили в это? — А спецслужбы? Разве они не отслеживают, таких как вы? — пролепетала Сабин, совершенно теряясь. — Мы так боялись, что с тобой случится что-то плохое… Мы не могли потерять тебя. Маринетт печально рассмеялась, опуская голову и прикрывая лицо ладонью. Она больше ничего не понимала. — Но вы потеряли — резко подытожила она. — Было приятно повидаться. — Уже уходишь? — пробасил отец, не скрывая разочарования. Маринетт лишь развела руками, злобно улыбнувшись, и не желая больше никого видеть, выскочила вон. Она трусливо сбежала, оставляя позади расстроенного отца и украдкой вытирающую слёзы, мать. В её голове набатом стучала одна неспокойная мысль: всё было ложью. Маринетт кривит губы, вспоминая, как Джина успокаивала её, повторяя, из раза в раз одно и то же: «Им нужно время. Они боятся». Как бы не велико было её нежелание возвращаться домой, в Пюто, вновь видеть обманщицу бабушку, Маринетт должна была выяснить причину сделанного. Она была рассержена, расстроена. «Меня одурачили», — думала она всю дорогу домой, с трудом сдерживая вихри разбуженной магии. В голове всплывали крохотные отрывки из почти позабытого детства. В родительском доме пахнет сосной и корицей, мама с папой помогают ей наряжать рождественскую ель, но то и дело кидают наполненные смыслом взгляды в сторону Джины. «Мои родители всегда испытывали страх рядом со мной», — осознала Маринетт, позволяя одинокой слезе соскользнуть по щеке. — С вами всё в порядке? Дюпен-Чен моргнула, фокусируя взгляд на обеспокоенном лице молодой женщины напротив. — Да, — Маринетт выдавила из себя улыбку и отвернулась к окну электрички, за которым проплывали знакомые места. * Джина устало потёрла виски. В последнее время её дом превратился в чёрт возьми что. — Итак, Нино, — Джина развалилась в кресле и небрежно взмахнула рукой, приглашая сесть. — Чего вы хотите от моей внучки? — Дело в том, что моя девушка, Аля… — О, я с ней знакома, — Джина взбила волосы и устремила на Ляифа пытливый взгляд. — Что-то слу… Её прервал грохот входной двери, через мгновение в проеме гостевой возникла Маринетт, на её лице застыло выражение крайней злости. — Если мы сейчас же не поговорим, то клянусь… Нино?! — Привет, — Ляиф вновь вскочил на ноги и подбежав к растерявшейся Дюпен-Чен, схватил её за руки. — Мне нужна твоя помощь, умоляю! Джина со вздохом потёрла лицо, начиная сомневаться, что всё происходит на самом деле. — Помнишь, как ты меня буквально вытащила с того света? А ведь я судя по всему реально ласты склеил… — Что? — Джина удивлённо посмотрела на Ляифа и перевела неверящий взгляд на внучку. — Мари… Это правда? — Самая, что ни на есть, мадам Дюпен! — Нино не понимал, что его слова совсем не принесли Джине радости. — Это случилось в этой самой комнате… — Хватит, — прервала его Маринетт и поморщилась. — Какая помощь тебе нужна? — Не мне, — переведя дух, поправил Нино. — Але. Она… Если честно, я не знаю, что с ней. Но ей очень плохо. — Хорошо, дай мне минуту, — Маринетт прикрыла глаза, силясь собраться с мыслями. — Подожди меня во дворе. Ляиф кивнул и торопливо покинул комнату. Джина медленно поднялась из кресла, не сводя тяжелого взгляда с Маринетт. — Возмутительное пренебрежение с твоей стороны. Неужели ты так ничему и не научилась? — Что я такого сделала? — глаза Маринетт сверкнули. — Спасла человеческую жизнь? — Наплевала на обязанность хранить нашу особенность в тайне! — Да плевать я хотела на это всё! — Маринетт сжала кулаки, чувствуя как обида острым комом встаёт поперёк горла. — Почему ты врала моим родителям? На лицо Джины мгновенно налезли тени. Она ссутулилась, словно готовясь признать поражение. — Иначе ты бы не выросла сильной ведьмой, — проскрежетал её голос. Маринетт застыла, переваривая услышанное. — И ты ни разу не задумывалась, хочу ли я этого? — ядовитая усмешка мгновенно потухла на её губах. — Придёт день, милая, и ты скажешь мне спасибо, — уверенно заявила мадам Дюпен, вновь распрямив плечи. В зелёных глазах полыхнуло горделивое пламя. Маринетт качнула головой, чувствуя опустошающее отвращение: к себе, к бабушке, к родителям, и к той силе, что продолжала кипеть в ней, как вода в чайнике. Всё вдруг показалось Маринетт чужим, словно она впервые увидела сцену без пёстрых декораций. — Да пошла ты, — проронила она убитым голосом, разворачиваясь к Джине спиной, не замечая, как в глазах родного человека разожглась боль. Джина проводила её измученным, потухшим взглядом. Она не заметила отделившуюся от стены ползущую тень, и того, как та проскользнула следом за Маринетт.