before you left

— Тебе не надоело бегать от меня? — спрашивает Намджун, притягивая Чонгука за волосы ближе к себе. — Я лучше сдохну, чем тебя признаю, — Чонгук сплевывает вязкую слюну вместе с кровью. Намджун лишь тяжело вздыхает и с силой бьет Чонгука лицом об асфальт, наблюдая за тем, как сжимаются чужие кулаки. Чонгук может лишь, прикусив губу, прислушиваться к удаляющимся от него шагам, а потом, когда рядом никого абсолютно нет и он остается совершенно один, позволяет себе выругаться под разбитый нос, а потом еще и еще, покрывая благим матом все живое на этом свете. Все, что позволило Чонгуку чуть ли не каждый день испытывать физическую боль вперемешку с моральной. Нет сил и желания подниматься с сырого асфальта, отряхивать испачканную одежду, подбирать разорванный рюкзак, все содержимое которого вывалилось наружу. Нет сил и желания прятаться как всегда в туалете и зализывать полученные раны. Нет сил и желания даже просто вытереть стекающую по рту и подбородку горячую кровь из носа. Чонгук выглядит жалко, когда, собрав последние крупицы воли в кулак, поднимается с асфальта и рукавом толстовки пытается оттереть засохшую кровь. Выглядит он жалко и тогда, когда поднимает тетради и учебники из лужи и кидает их в рюкзак. Выглядит он жалко и тогда, когда натягивает капюшон, чтобы никто не видел его побитым. Чонгук закидывает рюкзак на плечо, прячет дрожащие руки в карманы и медленным шагом, хромая, идет в сторону входа в столовую. До конца пары еще есть время и это — единственное тихое место, которое Чонгук знает и в котором никого из знакомых не будет. Особенно Тэхена, который, как Чонгук уверен, сейчас сидит на складе. Чонгук опрокидывает голову назад, когда садится за самое уединенное место около окна, чувствуя, как кровь медленно стекает вниз и как он глотает ее, перемешивая со слюной. Привкус железа остается на кончике языка и его хочется сплюнуть, но некуда, а сладкий горячий чай нисколечко не помогает. Даже не дает просто согреться. Он достает из бокового кармана салфетку, оттирает с костяшек запекшуюся кровь, потом, намочив ее слюной, пытается оттереть с лица, смотря, словно в зеркало, в камеру телефона. В итоге она лишь размазывается по лицу, вызывая тяжелый вздох, сопровождаемый колющей болью в легких. Чонгук только сейчас замечает ее. А еще боль в правом плече, в левом колене. Чувствует пульсирующую боль в висках, из-за чего в глазах темнеет, но Чонгук старается концентрировать взгляд на кружке чая, не обращая внимания на боль. Помимо нее Чонгук еще чувствует отвращение к себе. За слабость, за невозможность дать отпор, за невозможность громко высказать свое слово, чтобы его оставили в покое, чтобы его не трогали, чтобы ему, немощному, позволили просто жить. Но при таком раскладе жить, если честно, не хочется, но и убить себя рука не поднимается. Вот и остается лишь бездумно скитаться в надежде, что рано или поздно все закончится. Но ничего не заканчивается, лишь усугубляется, не оставляя ни капли надежды: только кровь на толстовке и синяки по всему телу. Испытывает ненависть к себе, к миру, к своим родителям. Испытывает ненависть даже к чаю, который собой обжигает рот и горло, но Чонгук продолжает жадными глотками пить его, смаргивая подступающие слезы и говоря себе, что не время плакать. Поплакать он сможет потом, когда будет время и силы, сейчас и то, и то, хочется сохранить. Для будущего завтра, для будущего вечера, для будущего, в котором не будет так паршиво. Чонгук достает из кармана наушники и телефон, включает первый попавшийся плейлист на спотифай и, сложив руки на столе и положив на них голову, тяжело вздыхает и закрывает глаза, прислушиваясь к музыке в наушниках и стараясь не думать ни о чем другом. О Тэхене, перед которым в таком виде показываться не хочется, старается не думать тоже. Перед ним нужно постараться выглядеть чуточку сильнее, чтобы он не думал, что Чонгук бесполезен, чтобы он не думал, что Чонгук лишь очередная обуза, требующая заботы и любви. Чонгук уверен, Чонгук знает, что ни то, ни другое ему не нужно. Ему нужно лишь, чтобы Тэхен не отвернулся. Тэхен, который все это время сидел в противоположной части столовой и смотрел на Чонгука, Тэхен, который точно также стоял, оперевшись о столб, и просто смотрел, с какой силой Намджун наносит ему удары, думает о том, что от такого, как Чонгук, отвернуться просто не получится. Не жалость просыпается по отношение к нему, не желание помочь, не желание вытащить со дна, а простая человечность, при которой все, что получается, это молча подойти, сесть рядом и молча ждать, когда он наконец заметит. Но Чонгук не замечает. Старается, по крайней мере, не замечать, не чувствовать его дыхания, не чувствовать его взгляда, его присутствия. Остается думать, что Тэхен не видел ровным счетом ничего, думать, что Тэхен просто не заметил, что у него проблемы с памятью и он давно уже все забыл. Но Тэхен видел, слышал, прочувствовал все на собственной шкуре, а еще у него нет никаких проблем с памятью и картины, которые он сам хочет забыть, только отчетливее всплывают в сознании и давят на легкие, бьют в живот, ломают кость за костью. — Пошли. Чонгук не отвечает. Не хочет. Молча выключает музыку, убирает все в карман, поднимается медленно и аккуратно, скрепя зубами из-за боли в мышцах, старается не показывать Тэхену, как ему чертовски больно. Тэхен делает вид, что не замечает, и потому на четвертый этаж они поднимаются в тишине. Слышно лишь тяжелое дыхание Чонгука, его тихие шаги. Тэхену даже приходится иногда останавливаться и оборачиваться назад на Чонгука, чтобы проверить, как он там и идет ли вообще. Чонгук, конечно, идет, делая при этом вид, что все с ним нормально и что к подобной боли он уже давным давно привык, так что она не значит для него ровным счетом ничего. Тэхен ему не верит. Не верит его спрятанному взгляду, не верит его дрожащим рукам, которые обхватывают поручень, не верит его все время предательски подгибающимся коленям и стекающей по подбородку крови. Тэхен останавливается резко и перед самым его носом, слегка приподнимая за подбородок и пальцем стирая дорожку крови. Чонгук и на это не отвечает. — Снова будешь зализывать мои раны? — спрашивает он, когда они наконец-то заходят на склад и одновременно бросают свои сумки в угол. — У меня в сумке есть все, что тебе надо. Доставай и обрабатывай их сам, — Тэхен старается отвечать как можно более грубо, чтобы перед ним Чонгук не расслаблялся. — Я лучше пойду домой. Тэхен резко хватает Чонгука за локоть и, не рассчитав силы, тянет его на себя, думая, что Чонгук стоит прочно на своих двух. На самом же деле оказывается, что Чонгук едва держится на них и даже легкий напор способен пошатнуть его. Он, не успев ухватиться на что-то, поддается Тэхену и, успев только от удивления и испуга закрыть глаза, падает на голый пол, утягивая за собой и Тэхена. Тэхен успевает среагировать и, оперевшись о руки и колени, удержать равновесие. Чонгуку везет меньше. Он со всей силы ударяется и без того больной головой и пол и, сжавшись и накрыв руками место ушиба, переворачивается на бок, прижимая к себе колени, и с силой прикусывает губу, чтобы сдержать стон. Тэхен сам прикусывает губу и тут же отодвигается в сторону, беспомощно протягивая к Чонгуку руки в надежде помочь и выдает такое глупое, такое заезженное: — Ты в порядке? Нет, Чонгук не в порядке. У него от боли во всем теле сводит мышцы, шум копится в ушах, не позволяя слышать чужие голоса, слезы вырывают из глаз, не давая Чонгуку возможности спрятаться. Последнее, чего он действительно искренне хотел, это перед кем-либо заплакать. Неважно кто: родители, Чимин, Хосок или Тэхен. Неважно насколько сильно, насколько истошно. Неважно когда и где. Просто заплакать, показывая свидетелям, что он — не стена, не камень, не железка. Показать все, что внутри копится, показать нервы, которые на пределе, показать силу воли, которую втоптали в грязь, показать мысли под черепом, которые отравляют все живое в нем и умертвляют его душу. Показать истерзанное сердце, похожее на кусок еле бьющейся в агонии плоти. Но сейчас еще не время. Сейчас ни он, ни Тэхен не готовы. Показывать кому-то слезы тяжело точно также, как смотреть на то, как кто-то плачет, не зная, что делать и как помочь. — Почему ты не даешь мне уйти? «Я не хочу снова оставаться один.» — Мне скучно одному. «Просто скажи, что я не один такой.» — Мы ведь даже не разговариваем. «Тут не нужны слова.» — Так даже лучше. Чонгук ничего не отвечает. Тянется лишь за чужой сумкой, достает оттуда перекись и несколько ватных дисков, а еще бинты и лейкопластыри, не спрашивая даже, откуда все это у Тэхена и с какой целью он все это носит с собой. Садится с ним рядом в момент, когда губы Тэхена уже сжимают сигарету, и пока он курит, Чонгук, включив тусклый свет, аккуратно обрабатывает раны, забинтовывает их, какие-то царапины просто заклеивает лейкопластырем. Дома ему как всегда на синяки и сильные ушибы придется нанести мазь, где-то пригодится эластичный бинт, но в больницу Чонгук не пойдет. Там все только усложнится. Он сам во всем виноват, вот ему и разгребать это все самостоятельно. Тэхен молча курит в сторонке, наблюдая за тщетными попытками Чонгука вслепую оттереть кровь с лица и, завидев, что никаких успехов это за собой не несет, подвигается ближе, выхватив ватный диск из чужой руки, и аккуратно оттирает кровь с подбородка, щеки, с губ, не касаясь открытых ран и синяков. Чонгук сидит, затаив дыхание, и старается не шевелиться, чтобы случайно чужая рука не дрогнула. Чонгук вообще всем своим телом напрягся и даже забыл, как правильно дышать и моргать: он лишь, не отрываясь, наблюдает за тем, как Тэхен берет бутылек и чистый диск, намачивает его и обрабатывает раны, медленно спускаясь к костяшкам на руках. Когда по всем сильным ранам он уже прошелся, какие-то забинтовал, а какие-то заклеел пластырем, Тэхен убирает бутылек обратно в рюкзак, а мусор выкидывает в мусорку в коридоре. Возвращается он обратно, достав сигареты и протянув их Чонгуку, но тот лишь отрицательно мотает головой и достает свою пачку из кармана. — Дай только зажигалку. Тэхен без лишних слов и без лишних действий протягивает ее Чонгуку, садясь при этом на свое место. На складе стало чуточку теплее.