before you left

На следующий день Чонгук не приходит. Тэхен не уверен, что волнуется о нем, не уверен, что скучает, не уверен, что он вообще должен что-то чувствовать, пока сидит один и курит, снова пытаясь привыкнуть к одиночеству. Но почему-то возвращаться в эти дебри нет никакого желания. Может, Чонгук прилипнет к нему и больше не отпустит, а может, наоборот, спустя пару дней уже забудет о его существовании. Хочется верить, что такой расклад подходит ему больше всего, что именно так он жил очень давно: чувствовал одиночество, когда вокруг были толпы людей, чувствовал отвращение, когда с ним заговаривали, а теперь, когда тишина снова давит на череп, кажется, что без Чонгука стало тяжелее. Никто больше не сидит рядом и не дышит, глотая порциями воздух, не выдыхает табачный дым, не кашляет, когда не получается удачно затянуться, а ещё постоянно дрожит от холода. Когда Чонгук был рядом, одиночество ощущалось не так сильно. Тэхен не уверен в том, что оно ему подходит, но так страшно порой расслабляться в компании людей, которых ты знаешь буквально несколько дней. Так страшно делать вид, что все нормально и так странно отвечать на вопросы, когда хочется себя максимально отгородить от возможной боли. Тэхен ведь знает, что такое долго не протянет, знает, что в итоге это приведет лишь к боли, знает, что надо остановиться, оттолкнуть. Такие, как Чонгук, не подходят таким, как Тэхен. Тэхену вообще, кажется, никто не подходит, и пока он находится в кромешном одиночестве, где темно очень и только огонёк сигареты горит крошечным светом, можно по-настоящему почувствовать свободу. Да, свободу. Перед самим собой можно не притворяться, самому себе можно не помогать, с самим собой можно не разговаривать, а ещё свое собственное присутствие не ощущается болью в груди. А с Чонгуком все наоборот. С ним тепло, пусть он сам мёрзнет, с ним спокойно, пусть он сам едва сдерживает себя от полного разрушения. С Чонгуком могло бы быть никак, но это место уже занято. С Чонгуком, можно сказать, никак. Но это никак приятнее, чем мог подумать Тэхен. Но это все равно надо закончить. Так будет лучше Чонгуку, у которого все не так уж и плохо. Так будет лучше Чонгуку, у которого жизнь, кажется, только началась. Так зачем он цепляется за него, зачем приходит каждый раз, зачем передаёт свои сигареты, когда у Тэхена свои заканчиваются? Зачем делает все возможное, чтобы боль почувствовать в будущем куда сильнее и куда острее? Мазохист? Возможно. Но Тэхен не такой. Тэхен лучше поцелует, отталкивая, а потом молча уйдёт, вонзая в спину тысячи ножей, не моргнув даже глазом. Причинит боль, но не для того, чтобы уберечь самого себя, а для того, чтобы уберечь Чонгука от ещё большей погибели. Чонгук заслуживает большее. А потому Тэхен лучше сам сделает шаг назад, если Чонгук продолжает медленно шагать вперёд. Отпрыгнет на несколько метров, если того потребуют обстоятельства, обрубит между ними все связи, переломает руки, протянутые в надежде получить или отдать помощь. Тэхен все, что появилось, сломает на мельчайшие осколки, чтобы Чонгук не смог их больше собрать воедино. И не для того, чтобы самому было легче дышать, а для того, чтобы Чонгук не чувствовал противного чувства удушения, когда на горло что-то со всей силы давит. Тэхен вообще не понимает, почему из-за одного Чонгука готов идти на подобное. Почему ради какого-то Чонгука он так старается, почему какого-то Чонгука он так хочет уберечь от самого себя? Этот Чонгук ничего не сделал для него. Только оказался рядом в нужный момент. Так почему ему не все равно? Почему внутри все так болит от одной только мысли о нем, почему внутри все умирает, когда в воспоминаниях всплывают его глаза, его губы? Почему Тэхен просто не может успокоиться рядом с ним, перестав, наконец-то, натягивать маску непоколебимости? Это все буквально сводит с ума. Заставляет зарыться в волосы пальцами и с силой их сжать в кулаке, чтобы хотя бы физическая боль отрезвила его. Это все буквально стирает его в порошек, это все буквально заставляет желать лезть на стены. Чонгука из головы нужно выкинуть, вырезать, вырвать. Чтобы больше в мыслях не появлялся, чтобы больше Тэхен так не мучался от одной только мысли о нем, чтобы сердце не ныло, когда его нет, и чтобы не ныло, когда он рядом. Чтобы ему было все равно не на словах, а в действительности, чтобы все было до того, как он встретил его, до того, как впервые посмотрел в его глаза, до того, как впервые прикоснулся к его губам. Хочется стереть все из памяти, не оставляя этому места внутри, хочется, чтобы это закончилось, не успев начаться. Тэхену хочется кричать. Он ведь столько лет убеждал себя, верил, что одному ему будет легче, что не подпускать кого-то близко к себе — легче. Стремился к тому, чтобы не позволять кому-то так сильно влиять на себя, а в итоге раскололся на две неровные половины, стоило Чонгуку лишь посмотреть на него своим жалобным, побитым, униженным взглядом с мольбой о помощи, которую так тяжело озвучить вслух. Тэхен достаёт из кармана вторую сигарету и, зажигая фитиль, даёт себе обещание стать чуточку сильнее и избавить себя от Чонгука, а Чонгука от себя. Чтобы ему было, по крайней мере, легче, чем Тэхену сейчас. Но спросил ли Тэхен, чего хочет Чонгук? Спросил ли, из-за чего он может почувствовать самую мерзкую из всех существующих вариантов боли? Нет. Но Тэхену не нужен его ответ. Тэхен — погибель, и он знает об этом прекрасно. И если не получится сделать для Чонгука, то можно попытаться сделать для себя. Хотя бы один чёртов раз.

***

— Привет. — Тебя снова избили? — Не бери в голову, — Чонгук садится на придвинутый к кровати стул, крепко сжимая худую и костлявую руку матери, поглаживая большим пальцем выпирающие белые костяшки, удивляюсь тому, насколько холодные у неё ладони и кончики пальцев особенно. — Почему ты ничего не делаешь? Потому что это Намджун. — Я же сказал, не бери в голову. — Я переживаю о тебе. — У тебя нет ни единой причины переживать за меня. — Ты свои синяки видел? Давай я позову врача, он поможет. — Не нужно. Женщина может лишь впиться ногтями в чужую ладонь и с жалобой посмотреть на своего единственного и вечно любимого сына, которого хочется от всех бед в мире оградить, но что она может, будучи прикованной к этой постели, к этим пищащим рядом аппаратам, к этому немощному телу, которое с каждым днем становится слабее и слабее, выпуская из своих цепких лап крошечный огонёк жизни, который стремится выбраться на волю? Чонгук приподнимает уголки губ, как бы намекая, что все с ним в порядке и волноваться действительно не о чем, а все его раны, переломы и ушибы скоро заживут. Все заживает. Ведь правда все? — Я позову врача. Не хочешь делать для себя, сделай для меня. — Я пришёл к тебе, а не на приём. Я схожу к врачу завтра, а сейчас позволь побыть с тобой. — Ты ещё успеешь побыть со мной. Боюсь, что нет. Чонгук думает о Тэхене, пока его мать со все тем же беспокойством смотрит на него, пытаясь своим взглядом поймать его, вечно ускользающий куда-то в бок: то на аппараты, то на вид из окна, то на белую ширму, то на оставленный на тумбочке поднос с завтраком. Чонгук думает о Тэхене, стараясь при этом о нем не думать. Но не получается. Совсем не получается. Он въедается в память, в мысли, в чувства, управляя с самой глубины всем, что только есть в его теле, и даже не думает остановиться. А Чонгук не думает о том, чтобы остановить его. Чонгук не уверен, что ему это нравится. Не уверен, что нравится быть таким уязвимым перед одним единственным человеком, который ничего, кроме места рядом с собой, сигарет и бинтов с перекисью, ему не дал. Не уверен, что ему вообще сам Тэхен нравится. Может, где-то в другом мире, в другой вселенной, если бы ноющей боли внутри не было, они могли бы быть друзьями. Но когда твоя родная мать лежит при смерти на кровати, сжимая твою руку, а мысли крутятся вокруг человека, который изначально видеть его никак не хотел, думать о чем-то рациональном попросту не выходит, сколько бы времени, сколько бы сил не было вложено. Но Чонгук не уверен, что хоть какие-то попытки предпринимал. Сколько себя Чонгук помнит, а всю жизнь просто терпел. Терпел Намджуна, который в каждый свой удар вкладывает максимум силы, терпел отца, который требовал всего на свете, терпел Чимина и Хосока, которые буквально не дают свободно дышать. А ещё с недавних пор стал терпеть Тэхена, чей взгляд заставляет сердце биться быстрее, чье присутствие рядом вызывает дрожь во всем теле. Но это, наверное, не терпение. А скорее желание просто находиться рядом. Не говорить, когда хочется, дышать мелким порциями, чтобы лишний раз не напоминать о своём присутствии. Чонгук ведь не дурак и видит в каждом чужом действии желание держаться как можно дальше. Но так тяжело, тяжело, тяжело, когда сердце болезненно ноет, что хочется просто вырвать его с корнями. — Тебя что-то беспокоит? — Нет. Чонгук уже устал врать. Устал, что всегда приходится скрывать свои чувства. Устал, что от одной только мысли открыть рот в присутствии человека, который значит для тебя слишком многое и которого не хочется лишний раз напрягать, волновать, беспокоить. Устал от своей слабости, устал, что сам вырыл себе могилу и закопал себя, надеясь, что так станет легче. Легче, может, стало, но не ему точно, и это чувство неопределённости, это чувство незнания дальнейших действий, это чувство постоянной безвыходности давит на мозг, разламывая кости на мелкие части. Хочется просто спокойной и размеренной жизни, но разве Чонгук хоть раз делал что-то для этого? Нет. Ни разу. Ни один чёртов раз. Ни единой попытки за все двадцать лет своей жизни. Так что даже просто задумываться о том, что Чонгук что-то заслуживает, очень тяжело. Ещё тяжелее и невозможнее это делает лежащая рядом мать, чье лицо худое очень, кожа сухая и потрескавшаяся, чьи кости выпирают, чье тело лежит практически без движения, ведь даже простое дыхание даётся с таким трудом, что кажется, что лучше будет просто задохнуться. Чонгук крепче сжимает чужую руку, улыбается паршиво, будто вкладывая в эту улыбку все прогнившее внутри, и подносит руку к губам, целуя каждый палец. Женщина может лишь закрыть глаза и мысленно попросить высшие силы окончить её страдания. Ведь видеть, как твой сын, твой родной сын, с большими синяками и мешками под глазами, с сильно исхудавшим телом, целует руки, вкладывая всю ту любовь, что внутри разрывает все на части, невыносимо. Женщина не хочет, чтобы её сын страдал. Просто не хочет. Хочет спокойно и мирно умереть, чтобы никто, особенно Чонгук, не плакал. Слезы не вернут её к жизни, слезы не подарят ей здоровья, слезы не облегчат груз на его плечах, что заставляет сгорбить спину. Слезы не помогут ничему абсолютно. Только выведут из организма токсичность, не позволяя ей копиться внутри, ведь она прекрасно знает, какого это — чувствовать стягивающую внутри все органы горячую субстанцию, которая отравляет весь организм. Она не знает даже, для чего больше хочет своей смерти: освободить себя или освободить Чонгука? А может, освободить весь мир? Не знает. И знать не хочет. И забивать этим голову не хочет. Копаться, находить выходы — не хочет. Это все лишнее время, лишние нервы, каких не осталось, лишние слезы, которые все уже были выплаканы за долгие десятки лет жизни. Хочется покоя там, где за чертой, где не будет Чонгука, который так бедно смотрит, не скупясь на поцелуи. — Тебе не нужно идти? — Я хочу ещё немного побыть с тобой. — Прошу, отпусти меня. Чонгук не находит, что сказать. И не находит, что сделать тоже. Просто отпускает её руку, чувствуя, как от сердца отрывают по кусочку, кромсая на части. — Я зайду на следующей неделе. Тебе принести что-нибудь? — Нет. Чонгук несколько раз кивает и, встав с места и поцеловал маму в лоб так, будто этот поцелуй последнее, что он может сделать, направляется медленно очень и неуверенно к выходу, не зная, чем это больше вызвано: нежеланием уходить или болью во всем теле, потому что удары Намджуна все ещё отчётливо ощущаются на теле, словно били не вчера, а только что. Ведь если бы били ещё и физически, то от моральных ударов было бы не увернуться.

***

Чонгук аккуратно открывает дверь, замечая сидящего на полу Тэхена, улыбается в качестве приветствия и садится рядом, убирая тут же руки в карманы толстовки. — Я думал, ты не придёшь. — Я думал, тебя тут не будет. Тэхен прикусывает нижнюю губу. Надо расслабиться. Надо расслабиться. Надо расслабиться. Снять напряжение, опустить плечи, выдохнуть воздух, скопившийся в лёгких. С Чонгуком ведь легко. Вчера было легко. Позавчера было легко. А сейчас так тяжело, тяжело, тяжело, и Тэхен даже не знает причины. Он думал, что если поцелует, Чонгук убежит и не вернётся. И тогда не пришлось бы убегать Тэхену. Но Чонгук даже с места не сдвинулся. Остался рядом, не убавив и не увеличив расстояния, не сказав или не сделав чего-то лишнего. Будто и не было ничего, будто поцелуй тоже самое, что просто случайно прикоснуться. Но, кажется, случайное прикосновение для них нечто очень важное, важнее поцелуя. Просто коснуться кончиками пальцев холодной, огрубевшей кожи, почувствовав подушечками все, что течёт по венам. А по венам течёт слишком многое. Боль, страх, отчаяние. Тэхен не думал, что тем, кто закончит, не успев все начать, будет именно он. Ведь раньше достаточно было лишь слабый толчек, чтобы кто-то тут же вырезал себя из его жизни. А здесь, сколько ни толкай, сколько подножек ни ставь, а Чонгук все равно возвращается, все равно садится рядом, закуривая сигарету. Тэхен не думает, Тэхен знает — если они продолжат, в будущем определённо будет больно. Очень больно. До сломанных костей, до вывернутых наизнанку органов. До оборваных жизней, которые только начались и у которых сейчас только самый расцвет. Но если это — начало, то ни Чонгук, ни Тэхен не готовы продолжать жизнь такой. — Почему ты пришёл? — Мне больше некуда идти. Что-то с силой врезается в горло. — Почему именно сюда? — Потому что это первое, что пришло мне в голову. Что-то больно сжимает все тело.  — Ты же понимаешь, почему это надо прекратить?  — Именно поэтому мне так тяжело перестать. Тэхен просит у Чонгука сигарету, но у Чонгука самого была последняя, поэтому он, затянувшись, передаёт свою Тэхену, и они так и остаются сидеть рядом, куря одну сигарету на двоих и думая, что закончить то, что так приятно, но что так болезненно, чертовски сложно.