Беглец

Лешка уселся на длинное сиденье, прижавшись лбом к прохладному стеклу окна, за которым мелькали редкие фонари. И сразу пожалел об этом: новый знакомый сел рядом, тесно придвинувшись к нему, так что Лешка оказался зажатым между стеной и его туловищем. Он неуютно поежился и пошевелил плечами, попытавшись отвоевать себе немного жизненного пространства, но, в результате, в общем, так и просидел всю дорогу, как колбаса в бутерброде.  Как только поезд тронулся, Алексей Алексеевич принялся расспрашивать Лешку про его жизнь. Ехать до Рубашкина было не долго — минут двадцать всего, три остановки, но к концу пути, мужичок как-то ухитрился вытянуть из Лешки всю его подноготную: и где учится, и в каком классе, и про мать, и про отца-"летчика»,  и про химозу. Лешка отвечал на вопросы угрюмо, неохотно. Делиться черт-те с кем подробностями своей жизни ему не хотелось, да и вообще, он бы с гораздо большим удовольствием вздремнул сейчас, чем разговоры разговаривать. Но мужик был настырный и не отступал. Просто взять и отказаться отвечать мальчик не решался, сочтя это невежливым: как-никак, человек доброе дело делает ему, Лешке, никто его не заставляет с ним возиться, так что, волей-неволей, приходилось поддерживать разговор. А расспрашивать Алексей Алексеевич был мастер: что бы Лешка ни сказал, каждый его ответ был поводом для следующего вопроса, одно цеплялось за другое, и разговор продолжался и продолжался бесконечно. — А девчонки? — продолжал копание в лешкиной жизни его новый знакомый. — С ними как? Лешка пожал плечами, нарочито безразлично. Девчонки в классе были, но, как говорится, не про лешкину честь. Те, что получше, были уже «разобраны» парнями… как-то так вышло случайно, что Лешке не  досталось, а остальных Лешка почему-то не интересовал как класс. Вообразили о себе много, ждут принца на белом коне, гордые, типа. — Девочки, они такие, — сочувствующе покивал Алексей Алексеевич. — «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей». Знаешь, кто сказал? — Жванецкий? — предположил Лешка нерешительно. — Сам ты «жванецкий!» — Алексей Алексеевич занес левую руку назад и легонько отвесил Лешке подзатыльник, немного взъерошив его светлые волосы на затылке.  — «Жванецкий»… — повторил он, негодующе качая головой. — Вот, молодежь пошла, а? А потом удивляешься, что тебе двойки ставят. — Двойка по химии… — напомнил Лешка хмуро и сразу получил еще один подзатыльник. Это было не больно — Алексей Алексеевич не бил, а просто хлопал ладонью по лешкиному затылку, чисто символически — но немного обидно: еще один воспитатель нашелся. Лешка обиженно насупился и ссутулился втянув голову в плечи. Хорошо хоть, в вагоне кроме них, всего два человека, и те сидят в другом конце, спиной к ним. Алексей Алексеевич руку из-за лешкиной спины не убрал. Устроив ее на спинке скамьи позади Лешки, он вытянул ее и непринужденно приобнял Лешку. Лешка повел плечом, на котором оказалась ладонь мужика, но высвободиться не смог: просто в такой тесноте недостаточно свободного пространства, чтобы переменить позу. — Не обижайся, — сказал Алексей Алексеевич примирительно. — Я же любя… «Любя,  — хмуро повторил про себя Лешка. — Любовник, блин, нашелся» — Пушкин это, — продолжал мужчина. — Стыдно такое не знать. Выяснилось, впрочем, что Пушкин на самом деле имел в виду совсем не то. Алексей Алексеевич процитировал Лешке полный стих, из которого было ясно, что поэт на самом деле совсем не согласен с заявленным в начале постулатом [1]. Честно говоря, Лешку вся это премудрость интересовала мало: заводить отношения с девчонками просто не входило в круг его приоритетов. Никакого особого желания познакомиться поближе с кем-то из них у него, почему-то, не было: мороки много, а толку чуть, поэтому, сделав для порядку пару неудачных попыток, он решил просто оставить все как есть. Отсутствие «подруги» немного беспокоило его в смысле социального статуса: среди пацанов это считалось  важным, и часто обсуждалось во всех пикантных подробностях — кто, с кем, где да как, и Лешка побаивался, что его отставание в этом плане может быть истолковано превратно. Ему и самому, если честно, бывало, лезли в голову всякие мысли о том, что что-то с ним не так, но он гнал их прочь: виноват он разве, что девчонки такие замороченные остались? К тому же, Лешка был сентябрьский, считай, на целый год младше всех в своем классе. Куда торопиться-то? — А может мальчики? — спросил Алексей Алексеевич и хитро подмигнул. Лешка густо покраснел. — Ну вот еще! — A что такого? — мужчина выглядел искренне удивленным, будто и правда ничего особенного не видел в этом ужасном предположении. — Боишься геев? — Ничего я не «боюсь»! — буркнул Лешка. — Просто, я не из таких. Некстати пришла мысль про Кольку Брунова. Колька был школьным «изгоем», пацаны за что-то невзлюбили его с первого дня, как он перевелся в лешкину школу из другого района, и всячески «чморили» новичка. Сам Лешка в травле активного участия не принимал, но и дружбы с зашуганным тихоней не водил, держался от него в стороне. Однажды на физре Колька по обыкновению болтался сосиской на турнике, дергаясь и извиваясь своим тощим туловищем в тщетных попытках согнуть слабые руки, чтобы подтянуться. Кто-то из пацанов решил подшутить и, подкравшись сзади, сдернул с Кольки трусы. Несчастный под общий хохот свалился с перекладины, красный как рак, и, рыдая, бросился в раздевалку, сверкая тощей розовой попкой, спотыкаясь и путаясь в болтающихся на бедрах трусах, пытаясь на ходу натянуть их обратно на законное место. Лешка тоже посмеялся, конечно — больно уж забавно выглядели колькины тощие белые ноги с болтающимся между ними беззащитным «хозяйством», подпрыгивающим на бегу вверх и вниз. Но тут произошло нечто, испугавшее его до смерти: когда ревущий мальчишка проскакал мимо него, Лешка, глядя на его тонкий членик, болтающийся под животом бледным пухленьким червячком, вдруг почувствовал подозрительное шевеление в трусах и с ужасом осознал, что у него «встает». Он тогда поспешно отошел куда-то в сторону, и сел на лавку, сделав вид, что перевязывает шнурок на кедах, чтобы пацаны не дай бог не заметили его позорной ситуации. Все обошлось, но с тех пор вопрос девчонок стал беспокоить Лешку сильнее, чем раньше. Порнуха никогда особо не интересовала его, но он стал время от времени залазить на запретные сайты в сети, когда была возможность сделать это тайком от матери, просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Эксперименты проходили успешно, и это его немного успокоило. Рассказывать Алексею Алексеевичу об этом позорном случае, он, конечно, не стал, но даже от одного только воспоминания, почувствовал, как в паху становится жарко и на всякий случай закинул ногу на ногу и повернулся к новому знакомому вполоборота, насколько позволяло его стесненное положение, опасаясь, как бы он чего такого не заметил. Алексей Алексеевич с интересом наблюдал за этими передвижениями, поглаживая лешкино плечо через тонкую ткань футболки, и любуясь краешком его полыхающего рубиновым цветом ушка, покрытого трогательным юношеским пушком.

***

Рубашкино оказалось  скучным «спальным пригородом», застроенным унылыми бараками пятиэтажек. Выйдя из поезда, Алексей Алексеевич, попробовал было взять Лешку за руку, как маленького, но парень сердито вырвал ладошку, возмущенно дернув плечом: еще не хватало! Алексей Алексеевич возражать не стал, и чуть замедлил шаг, оказавшись на полшага позади Лешки. Теперь выходило так, что Лешка, идущий впереди, должен задавать направление. Но вот куда идти-то, он как раз и не знал. Парень озадаченно обернулся на Алексея Алексеевича, и тот, как ни в чем не бывало, с полным теперь правом, положил ладонь сзади на лешкину шею, бережно обняв ее пальцами, и стал направлять его, легонько нажимая то с одной стороны, то с другой, указывая верное направление. Лешка смирился, и двинулся вперед, ссутулившись и пригнув голову, вытянув шею вперед, как гусь, чувствуя как шевелятся тонкие волоски на коже под большим пальцем мужчины, круговыми движениями оглаживающим шарик позвонка. Дорога от станции была недолгой. Алексей Алексеевич провел своего гостя через какие-то темные дворы, пустые в этот поздний час и, подойдя к одному из подъедов, потыкал пальцем в кнопки, набирая код. Дверь щелкнула замком, и мальчик с мужчиной вошли внутрь и поднялись на четвертый этаж. Квартира за неприметной металлической дверью оказалась обычной «хрущобой». Маленькая семиметровая кухня с горой немытой посуды в мойке, «совмещенный санузел» и единственная просторная комната,  в одном конце которой стоял деревянный обеденный стол коричневого цвета с четырьмя стульями вокруг, а в другом под окном был большой раскладной диван. Напротив дивана на старенькой деревянной тумбочке, того же цвета, что и стол, стоял небольшой телевизор «Самсунг». Еще в комнате был большой платяной шкаф и старое кожаное кресло с потрепанной обшивкой. Лешка озадаченно остановился на пороге и огляделся. Квартира выглядела, как типичное «холостяцкое гнездо», не похоже было на то, что где-то здесь могли проживать жена с дочкой, о которых говорил давеча хозяин. — Ну что, стоишь? — спросил Алексей Алексеевич, подталкивая мальчика внутрь. — Проходи, добро пожаловать! Кроссовки можешь не снимать. Лешка хотел было спросить, где же тут дочка спит, когда не в отъезде, но постеснялся: выходило как-то невежливо, будто он, Лешка, подозревает хозяина во вранье. — Садись за стол, — пригласил Алексей Алексеевич, не обращая внимания на лешкино замешательство. — Сейчас поужинаем, чем бог послал. Услышав про ужин, Лешка приободрился. В желудке опять противно засосало, и он снова вспомнил, что не ел с самого утра. Поверхность стола была засыпана какими-то хлебными крошками. Лешка брезгливо поводил по ней ладошкой, расчищая себе местечко и уселся на стул. Алексей Алексеевич достал откуда-то газету и расстелил ее на столе вместо скатерти. — Поедим так, по-холостяцки, — объяснил он. — Нету времени красоту наводить. Лешка не возражал: есть хотелось ужасно, тут уж не до красоты, лишь бы побыстрее. Хозяин раскрыл свой портфель и стал доставать оттуда свертки с едой и выкладывать на стол, разворачивая обертку: батон хлеба, нарезанная ломтиками колбаса, копченая и вареная, десяток кусочков сыра, пучок зеленого лука, несколько головок редиски, два помидора, огурец, петрушка и большая бутылка кваса. — Любишь квас? — спросил он Лешку. Мальчик кивнул. К квасу он был равнодушен, но вступать в обсуждения не казалось разумным. Голодными глазами мальчишка не отрываясь смотрел на разложенную на бумаге колбасу, манящую исходящим от нее мясным ароматом. — Бери, не стесняйся, — усмехнулся хозяин, перехватив его взгляд. — Я сейчас ножик принесу и стаканы. Пока Алексей Алексеевич гремел на кухне приборами, Лешка, не сдержавшись, отломил от батона большой кусок, устроил на нем сверху два куска сыра, добавил сверху несколько кусочков «Салями» и накрыл сверху большим ломтем вареной колбасы. Хотелось еще помидора с огурцом, но ждать ножа не было уже никакой возможности. Лешка положил на колбасу две стрелки лука, ветку петрушки и, широко раскрыв рот, с наслаждением впился зубами в свой импровизированный сэндвич. — Вкусно? — улыбнулся Алексей Алексеевич. Он поставил перед гостем граненый стакан и наполнил его пенящимся квасом из бутылки. — Запивай, а то подавишься. — Мумуму, — промычал Лешка с набитым ртом, пытаясь пропихнуть в горло чересчур большой кусок бутерброда. Он взял в руку стакан, и влил в себя глоток кваса. С жидкостью дело пошло быстрее, ему удалось, наконец, проглотить размокшую во рту еду, и он с облегчением глубоко вздохнул и, держа свой сэндвич двумя руками, откусил еще один кусок, поменьше первого. — Не торопись, — посоветовал Алексей Алексеевич. — Это все тебе. Он подвинул газету с едой поближе к Лешке, а сам нарезал ломтиками помидоры и огурцы. — Овощи ешь тоже, — сказал он назидательно. — Витамины. Отрезав пару кусочков от изуродованного Лешкой батона, он соорудил еще один сэндвич, намного аккуратнее лешкиного, из сыра, колбасы и овощей зажатых между двумя ломтями хлеба и протянул парню. — Спасибо! — поблагодарил Лешка, отпил большой глоток из стакана и принялся уплетать второй бутерброд. Разговор за ужином не клеился: лешкин рот был постоянно занят едой, и Алексей Алексеевич оставил свои бесконечные расспросы и, подперев щеку кулаком, молча наблюдал за мальчишкой, уплетающим за обе щеки. Лешке было неуютно под его пристальным взглядом, но сейчас было не до стеснения, он продолжал, чавкая и роняя крошки на стол поглощать еду. После третьего сэндвича, мальчишка залпом допил квас из стакана и устало откинулся на спинку стула, тяжело дыша, и погладил ладошкой оттопырившийся живот. — Ну что, заморил червячка? — улыбаясь спросил хозяин. — Давай тогда, в душ и спать, а то время позднее уже. От еды Лешку так разморило и клонило в сон, что он едва удерживал открытыми тяжелые веки, так и норовящие опуститься. Душ казался ненужным излишеством, парень готов был уснуть прямо за столом, но возразить он постеснялся: чего доброго, Алексей Алексеевич посчитает его каким-то неряхой. Вздохнув, парнишка тяжело поднялся со стула и, покачиваясь и спотыкаясь, поплелся следом за хозяином к совмещенному санузлу.