Беглец

Совмещенный санузел оказался примерно таким, как Лешка себе и представлял: крохотный тесный чулан, выложенный кафельной плиткой,  в торце которого напротив двери торчал из стены фарфоровый умывальник под треснутым зеркалом, покрытым бледными пятнами от высохших брызг воды. Слева от умывальника была белая чугунная ванна с торчащей из стены головкой от душа, справа — унитаз с мягким сиденьем в ободранной голубой клеенке. В общем, то же, что у Лешки дома, с той только разницей, что там все это было надраено до блеска матерью, от которой Лешке часто доставалось за забрызганное зубной пастой зеркало, а здесь похоже было на то, что о поддержании чистоты никто особенно не заботился. Лешка закрыл за собой дверь и хотел было запереться, но в том месте, где полагалось быть щеколде, обнаружил только четыре мелких дырочки в фанере от шурупов и незакрашенный квадратик, выделяющийся на фоне белой двери. Мальчишка вздохнул и просто прикрыл дверь поплотнее. Подумал было подпереть табуреткой, или чем-то в таком роде, но дверь открывалась наружу. Не привязывать же к сушилке полотенцем. Глупо… То и дело боязливо оглядываясь на дверь, он стянул с себя шорты и майку и сбросил трусики. Ежась от холода, обхватил руками тонкий торс, он посмотрел на себя в зеркало и расстроенно шмыгнул носом. Тощий мальчишка с выступающими ребрами на узкой груди. На бледной, осунувшейся без сна мордашке видны темные дорожки оставленные слезами. Большие глаза под длинными ресницами, обычно блестящие мальчишеским озорством, смотрят из зеркала тусклым, унылым взглядом. Плоский живот, переходящий в гладкий лобок, где под полоской загара торчит бледной креветкой сморщенный белый членик, оттопыренный гладкой мошонкой. На узких бедрах выделяются темные синяки в местах, куда мать попадала своим ремнем. Да уж, «Апполон»… в кавычках. Лешка провел ладонью по гладкой коже ягодиц, где он почти всерьез ожидал нащупать рубцы, оставленные ремнем. Никаких рубцов там, конечно, не было. Розовая мягкая кожа была гладкой и бархатистой, как всегда. Лешка повернулся к зеркалу спиной и выгнул шею, пытаясь разглядеть задницу. Попка, как попка, будто и не по ней сегодня гулял материн ремень. Мальчишка пожал плечами и, забравшись ногами в ванну, встал под душ и открыл воду. Напор из старой головки с мелкими дырочками, покрытой пятнышками ржавчины был слабым, так что, с мечтой понежиться под горячими струями пришлось расстаться. Ежась от холода, парень огляделся в поисках какой-нибудь мочалки и, не найдя ничего подходящего, стал намыливаться руками, вспенивая мыло в ладошках и размазывая по мокрой коже. Это не мытье, конечно, но сейчас было не до перфекционизма. За шумом воды, Лешка не услышал, как открылась дверь и только смыв пену с лица и разлепив мокрые глаза увидел сквозь полупрозрачную клеенчатую занавеску силуэт Алексея Алексеевича напротив. Мужчина стоял перед ванной и, с интересом наблюдая за мальчиком через щель оставленную задернутой клеенкой, мял рукой свой пах через ткань клетчатых семейных трусов. Алексей Алексевич успел раздеться, и был в одних только широких «семейниках», достающих почти до середины его худых бледных бедер. Впалая грудь, густо покрытая черными курчавыми волосами тяжело вздымалась от его хриплого дыхания. Разминая рукой между ног, мужчина переминался с ноги на ногу и двигал тазом, извиваясь своим тщедушным телом. Время от времени он издавал тихий стон и блаженно прикрывал глаза, запрокидывая голову, но сразу же снова открывал, впиваясь ими в блестящую от воды точеную фигурку мальчишки под душем. Всего этого Лешке было не рассмотреть сквозь матовую клеенку, да и глаза щипало от мыла, но и того, что он увидел, оказалось достаточно для того, чтобы сердце заколотилось в груди перепуганным воробышком, и мальчишка инстинктивно шарахнулся в сторону, едва не свалившись, поскользнувшись на скользкой эмали ванны. Вжавшись спиной в кафельную стенку так, будто надеялся просочиться сквозь нее к соседям, парень в панике зажал пах руками, стиснув в кулаке мокрые яички и член. Алексей Алексеевич бросил мять свои яйца и повернулся на звук. Шагнув к ванне, он рывком отдернул занавеску, и перепуганный Лешка остался совсем беззащитным под его насмешливым взглядом. В углу, в который он забился, теплые струи душа совсем не попадали на него, и влажная, блестящая от воды кожа немедленно покрылась пупырышками от холода. — Ты чего шугаешься? — насмешливо спросил Алексей Алексеевич. — Ты ж не девочка, чтобы стесняться меня, у мужчин так не принято. — С-с-стучаться надо, — выдавил Лешка, стуча зубами от холода. Сравнение с девчонкой в такой пикантной ситуации, совсем добило его, и он стал красным, как рак. — Да не тушуйся, ты! — подбодрил Алексей Алексеевич. — Мы ж мужики с тобой. Чего там у тебя такого секретного, что я никогда не видел? Подумаешь. А то что же, я уже и отлить не могу, если тут такая недотрога в душе моется? Он взялся двумя руками за резинку своих семейников, оттопыренных спереди, как какой-нибудь индейский шатер, подпертый по центру шестом, и сдернул их себя. Широкие свободные трусы упали к щиколоткам и навстречу лешкиному перепуганному взгляду выпрыгнул его возбужденный член, скрытый почти на треть у основания густыми зарослями черных волос, под которыми крупным почти идеальным шаром висела напряженная сжатая мошонка, стискивающая втянутые яйца, тоже густо покрытая волосами. Член был длинным и кривым, как турецкая сабля, загибающимся кверху пологой дугой. Почему-то кожа на нем была другого оттенка, не такая бледная, как нависающий над ним круглый «пивной» животик. Вздутая темно-синяя вена выпирала на нем по всей длине, и видно было, как она пульсирует в такт ударам сердца. Сам член тоже вздрагивал, отсчитывая пульс. Он торчал из волосатых зарослей горизонтально и слегка покачивался из стороны в сторону, как маятник. На конце кожа, растянутая набухшим венчиком немного разошлась, и Лешке была видна часть влажно блестящей темно бордовой головки. Алеше до сих пор не приходилось видеть мужских хуев. Пацаны в раздевалке было нет-нет, да «засветятся», что было то было, хотя тоже старались прятаться, это считалось западло «сверкать хозяйством» при всех, да Лешка, если честно и сам смотреть стеснялся, старался отвернуться поскорее, чтобы не заподозрили в каком-то неправильном интересе. И потом, то пацаны, у них там все еще, считай, не выросло толком, а вот так, чтобы у взрослого мужика… не доводилось. Да ему и не интересно было, честное слово! Кому это надо на чужой член пялиться? Может быть, мальчики, которые в полных семьях растут, как-то быстрее знакомятся с интимными местами — ну там, в баню с отцом вместе или еще чего — а у Лешки такому опыту взяться было негде, вот и вырос он таким… стеснительным мальчиком. Алексей Алексеевич, выспросивший за время дороги в поезде подробности лешкиной жизни, все это, конечно, понимал. Стеснение и растерянность мальчика были так трогательны и невинны, что он просто не мог отказать себе в удовольствии, разжигая их еще сильнее, своими полунасмешливыми репликами. "Ну, что ты зажался, каак девочка? Что там за таинственные секреты у тебя между ног спрятаны?". Мальчишка от этого краснел пятнами и корчился, оттопыривая попку и приподнимая бедро, пытаясь получше прикрыть свои "таинственные секреты". А на несчастной мордашке в то же время отчетливо читались попытки изобразить гордое безразличие. Плотно сжатые тонкие губы, упрямо выпяченый вперед , хоть и дрожащий, подбородок ... Все портили глаза. Жалобные, растерянные и несчастные, как у потерявшегося котенка, они выдавали Лешку с головой, доставляя Алексею Алексеевичу почти физическое удовльствие. Лешка уже совсем запутался в своих мыслях, и сам не мог бы объяснить, чего стесняется больше — того, что стоит голышом перед незнакомым мужиком, беззаботно направляющим на него свою «турецкую саблю», или самого этого своего стеснения: ведь верно хозяин говорит, не дело это мужчин стесняться. А может быть, еще того, что он, несмотря на испуг и стыд, завязывающие внутренности узлом, стоит и пялится на этот кривой хуй, будто это какое-то невиданное чудо. Смотрит, как зачарованный и глаз не отводит, как кролик перед удавом ... твердым длинным удавом с пульсирующей толстой веной под кожей и темной влажной головкой, медленно раскачивающейся из стороны в сторону. Выходило так, что раз ему, Лешке, стремно на мужской член смотреть, то значит это вызывает в нем какие-то чувства, которых у нормальных мужчин возникать не должно. Так он примерно рассуждал, прижимаясь мокрым дрожащим телом к холодной кафельной стене, багровый от стыда, и пытаясь заставить себя убрать руки из-под живота, оставив беззащитным свое «достоинство», стесняться которого по словам Алексея Алексеевича у него не было никаких причин. В какую-то секунду, Лешка с ужасом подумал, что Алексей Алексеевич сейчас заберется к нему в ванну и встанет под душ рядом с ним, Лешкой, тыкаясь ему в живот своим изогнутым членом. Нужно было срочно сделать что-то, чтобы такого не случилось. Например, просто смыть с себя остатки мыла и вылезти из душа, освободив его для хозяина. Но для этого нужно, как минимум, отлепиться от стенки, и отлепить ладошки от паха, «сверкнуть достоинством», как пацаны говорят. А это сказать проще, чем сделать. — Ну, ладно, не буду тебя смущать, раз ты такой застенчивый! — заявил Алексей Алексеевич решительно, почти в тот самый момент, когда Леша почти уже уговорил себя убрать руки и выбраться из своего угла с максимально независимым видом и встать под душ. Тогда, хотя бы дрожать перестал бы под теплой водой. Но прежде чем он решился осуществить это героическое действие, Алексей Алексеевич задернул занавеску, снова отделив Лешу от себя клеенчатым барьером, и мальчишка увидел, как его силует, размытый полупрозрачной клеенкой, поворачивается влево и неспеша движется к выходу из ванной, покачивая на ходу «турецкой саблей» внизу живота. Лешка облегченно вздохнул и, наконец, расслабился. Писюн, набухший в его кулаке, повис, чуть оттопырившись вперед, похожий на коротенькую пухлую сардельку, немного расширенную в серединке и сужающуюся на концах. «Как у Брунова!» — подумал он недовольно, рассматривая свое неказистое достоинство, по которому струйкой стекала вода от душа, срываясь с кончика маленьким водопадом. От этой мысли о Кольке, Лешка, как это раньше уже с ним бывало, почувствовал тянущую пустоту в животе, а «сарделька» под ним, шевельнулась и пустила в Лешку порцию электричества. «Вот же, блин, еще не хватало!» — возмущенно подумал мальчишка и, зажмурившись, принялся изо всех сил намыливаться, забыв напрочь о том, что до появления в ванной Алексея Алексеевича он свое мытье уже закончил и собирался вылезать. С вылезанием тоже вышло непонятно: Лешка вспомнил, что вроде бы не видел ни одного полотенца здесь, когда залазил в душ. Он тогда сразу этому значения не придал почему-то, хотя, по-хорошему, конечно, надо было выйти, пока еще одетый, и спросить, но он постеснялся и как-то задвинул это знание об отсутствии полотенца на задний план. Но теперь делать было нечего, и Лешка решил, что, в конце концов, можно и футболкой вытереться. Все равно до утра высохнет. Но его беспокойство оказалось напрасным: на плетеной корзине для белья сверху, очевидно, принесенное Алексеем Алексеевичем, лежало шикарное махровое полотенце темно-голубого цвета и такого размера, что в него, наверное, четырех Лешек можно было завернуть, с головой. Вытеревшись насухо и с сожалением расставшись с мягким ворсом, нежно обнимающим кожу, Лешка бережно сложил полотенце «как было» на корзине для белья — просто бросить такую роскошь показалось ему кощунством — и влез в свою старую одежку — ну, а что еще делать-то? — трусики, шорты и футболку, пропахшие за день городскими ароматами. Одевшись, он приоткрыл дверь и, осторожно высунув голову наружу, огляделся по сторонам, будто в самом деле опасался, что Алексей Алексеевич подстерегает где-то за углом, выжидая удобного момента, чтобы наброситься на несчастного мальчика. Но в коридоре никого не было.