Коты, которые не приземлились на все четыре лапы
17 октября 2020 г., 00:28
Я уверенно вышагиваю по коридору второго этажа. Несмотря на тяжёлые ботинки и мощную широкоплечую фигуру, походка у меня абсолютно не шумная, и я скорее скольжу как тень, зная, куда поставить ногу, чтобы не скрипнула ни одна половица. Моя стая почти копирует мою поступь, передвигаясь с той же кошачьей грацией. И пусть шагов наших не слышно, звуки мы всё же издаём, да и внимание к себе привлекаем издалека. От стен эхом отражается постукивание амулетов на запястьях и шеях, позвякивает японский бубенчик на наплечной сумке Щона, а в чьих-то, кажется, Динамитовских наушниках, громко надрывается до хрипа какая-то рок-группа.
Побрякивает на шее моё ожерелье из змеиных клыков — предмет лютой зависти остальных стай и самый желанный трофей, который достанется кому-то только в придачу к моему трупу. А трупом я становиться решительно не хотел, и все это отлично усвоили после пары необдуманных порывов испытать свою удачу и посмотреть цвет моих потрохов.
Из-за дверей высовываются любопытные физиономии, тихо шипя, толкаясь и переругиваясь. Я их не виню, но всё же подобное назойливое внимание немного напрягает. Хорошо, что у страждущих узреть меня хватало ума оставаться в комнатах и не заполонять собой коридор. Стаи были как никогда многолюдны и с трудом умещались в комнатах. Что уж говорить про коридор, где в былые времена и колясники не могли развернуться?
Но моя стая была самой большой. И самой значимой во всём Доме. Помимо «старой гвардии», чей состав почти не изменился, у меня было несколько новичков, что уже успели освоиться и обвыкнуться со своим положением.
Рядом со мной чуть справа и позади тенью вышагивает обросшее темноволосое существо. Пряди-сосульки почти полностью скрыли его лицо, оставляя открытым лишь один глаз с вертикальным зрачком. При близком рассмотрении существо оказывается Когтистым, вновь решившим попугать собой молодёжь. В последнее время он почти поселился на той стороне, рискуя одичать окончательно, разгуливая в лисьей шкуре, так что не далее как вчерашним утром пришлось напомнить ему, что он, помимо Ходока и духа Леса, ещё и правая рука Хозяина Дома.
Ах да, Хозяин — это я. Этим титулом наградил меня Дом, избрав своим гласом и творцом. Моё слово было неоспоримым законом, а мои возможности по ту и по эту сторону — практически безграничными.
Одурманивает ли такая власть? Поначалу да. Но несколько покушений на меня и мою стаю быстро расставило всё по местам. И даже мне пришлось усвоить, что некоторых особенно отчаянных и отмороженных местных тормозит лишь страх.
Примерно такой, с которым на меня сейчас взирала группа парней, высыпавших из Кофейника, дабы углядеть Хозяина лично. Глупые… Ведь они видят меня каждый день в столовой или на уроках, но отчего-то пялятся и теперь. Почти все они были одеты в кожаные куртки с многочисленными заклёпками и шипами, отличающиеся друг от друга лишь степенью нелепости и отсутствия вкуса у украшавшего. Солнечный или, как мы все коротко его называем, Сол на их фоне выделялся ярким светлым пятном, и даже чёрная и расшитая вручную иероглифами искусственная кожа не могла полностью скрыть ярко-жёлтую футболку. Состайник не изменил своей любви к этому цвету. Коротко кивнув мне, он бесцеремонно начал заталкивать соглядатаев обратно в Кофейник с присказкой, что нечего таращиться. Я знаю, что они и без этого уже сотни раз мысленно разделали меня, с особенным садизмом отделяя мясо от костей, дабы перемыть их и растолочь в пыль злыми языками. Отчасти их было даже жаль, но отчего то я наслаждался, наблюдая за их потугами и бессилием навредить мне или моей стае.
Из комнаты Голубей, которую мы уже миновали, вывалились младшие с первого этажа. До недавнего времени им вообще нельзя было здесь находиться, но теперь они могут приходить в «Голубятню», где им помогут с учёбой, научат штопать рваные рубашки и угостят печеньем. И хоть старшие и негодовали, что мелкотня путается под ногами, дальше первой комнаты шла незримая граница, пересечь которую младшим можно будет только по достижении 10 лет. Да, возраст немного подняли, чтобы снизить поток поступающих к нам. И в принятии этого решения мой голос был одним из решающих.
— Разогнать их? — лениво поинтересовался один из моей свиты, кивая в сторону приоткрывших от восторга рты первоэтажных, восторженно перешёптывающихся: «Хозяин Дома!».
Я отлично их слышу, ибо слух у меня чуткий как у кота, но они меня не напрягают. Поэтому отвечаю, что разгонять нет необходимости и поражаюсь тому, как же повзрослел мой голос. Да и сам я здорово подрос к Выпуску.
Была ещё одна причина, по которой младшим запрещено было пересекать границу между первой и второй комнатами. Начиная от стены напротив дверей второй комнаты, пространство взрывалось и искажалось надписями и рисунками. Чего здесь только не было! Абстракции из треугольников, кругов и квадратов, цепочка волчьих следов, красные звёзды и шаржи на учителей, воспитателей, директора и даже некоторых Ящиков и Пауков. Здесь же, удивительным образом не наползая друг на друга, вполне органично влезали разные надписи, стихи и даже объявления. Одни из моих любимых: «Отдам даром сычуанский перец тому, кто сможет его съесть», «Одинокий мечник продаст от стрелы наконечник. Адрес: Скворечник» и «Ищу достойную пару одинокому красному носку в синюю полоску. Обращаться 3 комнату!». Были здесь и странные изречения из разряда «Хороший калека — мёртвый калека!», «Бессмертие на вкус как сырая штукатурка» и «Девять, три, четыре, семь — потерялся ты совсем!». Тут же втесались и мои стихи. Я мог бы вписать их поближе к своей комнате, но там они бы выбивались из общей картины. А здесь они идеально вплетались в общую канву.
У Кофейника стены сплошь пестрели объявлениями о заказах в Наружность, продажах и обменах трофеев, а также размашистым почерком написанное кем-то уже из выпустившихся стихотворение:
Вселенная меня услышит
И внемлет всем моим мечтам!
Желания, что станут явью,
Я отправляю небесам!
Рядом был нарисован ангел со сломанными и окровавленными крыльями. Почему-то две эти вещи так гармонировали друг с другом, что никто не смел втискивать между ними что-то ещё. Более того, их, как и многое другое, удалось отстоять в первозданном виде. Я до сих пор помнил, сколько криков, ругани и отсидок в Клетках пришлось пережить из-за войны с воспитателями и Ящиками, пытавшихся закрасить «эти уродства, портящие моральный облик заведения». От вонючей краски в коридорах невозможно было находиться, и народ вылезал по ночам, восстанавливая свои шедевры поверх свежевыкрашенного. В конце концов взрослые плюнули и оставили нас в покое. Ходили, правда, слухи, что несколько человек угрожали вскрыть себе вены в кабинете директора, если стену снова закрасят, и среди них вроде как даже были и Щон с Динамитом, но это не точно. Клещи могли придумать много небылиц и отсебятины.
Главной причиной уступок со стороны взрослых было то, что мы были выпускниками. И мы были королями этажа. Этот год был наш и только наш без остатка.
После Кофейника шла территория граффити. Одно из них частично наползало на дверь огромным цветастым пятном. Территория Ос. Череп, когда-то бывший главной резной достопримечательностью дверей третьей ныне почти потерялся на фоне высеченных: «Не влезай-убьют!», «Ходокам вход воспрещён!», «Территория адекватных людей» и прочей прелести.
Взгляд нашарил и зацепился за что-то новое на стене напротив испещрённой двери третьей. Присматриваюсь. Так и есть, вчера этих строк здесь не было:
«Бойся, зло затаивший, готовь себе обелиск!
Ведь не дремлет всевидящий Василиск!»
Хмурюсь. Стихотворение мне не нравится — уж слишком разит от него неприкрытой угрозой. И автор мне прекрасно известен.
— Ну и зачем? — ненавязчиво интересуюсь я.
— Чтобы не наглели, — огрызается Когтистый, — Закон все приняли, а они его не соблюдают. Сдают своих Прыгнувших в Могильник, выставляют их наркоманами.
Об этом я не знал. Хмурюсь ещё сильнее. Недавний принятый мной закон был призван защитить всех изнаночников от гонений, особенно со стороны непроваливающихся. Да, оказывается, были и те, кто не мог попасть в Изнанку даже в сопровождении Ходока. Я лично пытался провести двоих таких, но они просто оставались на той стороне, в то время как я полностью перемещался в Лес. Были и такие, кто проходил, но их либо вышвыривало, либо наоборот засасывало, если рядом не было опытного Ходока. Последствия этого могли быть самыми разными: от потерь сознания и комы до жутких телесных деформаций и даже смерти.
— Осы просто бесятся, — продолжил Когтистый, — Считают, что ты к ним несправедлив, раз у них больше всего тех, кто не может пройти на ту сторону.
Обещаю разобраться и прошу стереть свои художества. Знаю, что не сотрёт из чистого упрямства, но долго оно всё равно не продержится. Осы сами закрасят его очередным граффити из оперы: «Кури, бухай, таблетки пить не забывай». Эдакая завуалированная забота о забывчивых собратьях.
У четвёртой комнаты снова расцветают рисунки. Здесь они охватывают собой не только стены, но и даже потолок. На нарисованных Щоном раскидистых деревьях тут и там мелькают изящные кошачьи силуэты с горящими глазами, а внизу разбегаются и разлетаются невиданные звери и птицы: и фениксы с огненными крыльями, и двухголовые змеи, и даже девятихвостый серый лис с хитрым оскалом. Но больше всего мне нравился потолок, на котором змеится устремившийся в конец коридора красно-белый восточный дракон. Кто-то даже утверждает, что по ночам он оживает и перемещается по потолку, воя и пугая полуночников. Я всегда посмеиваюсь, ибо по себе знаю, что драконы не воют. Они скорее шипят как большие змеи и рычат как тигры.
Пропускаю стаю вперёд в комнату и останавливаюсь, рассматривая кошачий силуэт на одном из деревьев. Что-то изменилось. Рисункам в принципе не свойственно было подмигивать жёлтыми глазищами и растягиваться в улыбке как Чеширский кот, скаля белоснежные клыки.
— Нравится? — раздаётся вкрадчивый бархатный голос. Я отшатываюсь. Это я не спутаю ни с чем в своей жизни.
Котодракон окончательно перестаёт быть рисунком и отклеивается от стены, повисая в воздухе вопреки всем законам гравитации. Топорща усы, он описывает вокруг меня дугу, горделиво распушается и вещает:
— Всё, как ты хотел! Власть, сила, уважение! Хозяин Дома!
У меня резко перехватывает дыхание. Разрисованные стены начинают змеиться трещинами, а рисунки — расплываться. Да и сам я будто усыхаю, возвращаясь обратно в себя тринадцатилетнего. Реальность трещит по швам, голова раскалывается, а Котодракон зависает, обиженно наклонив голову на бок:
— Не нравится? Я же для тебя старался!
Хочу крикнуть, куда ему засунуть свои старания, обмотав их перед этим колючей проволокой, но голос будто отключили. Монстр недобро улыбается, и я понимаю: он снова играет со мной. Ему и раньше нравилось меня морочить и мучить, но сейчас он явно превзошёл себя.
Словно по щелчку пальцев коридор сделал перед глазами кульбит, моментально принимая очертания четвёртой комнаты. Здесь всё было точно так, как мы оставили перед отъездом в лагерь. И стая моя была здесь, укладываясь спать. Ничего необычного или из ряда вон выходящего. Во всяком случае, так мне показалось на первый взгляд. Но всё же тягучее ощущение чего-то неправильного не покидало.
Пошарив взглядом по комнате, я понимаю, что состайники непривычно тихи. Не дымит на подоконнике Динамит на сон грядущий, не слышно ни тараторящего Искру, ни вожака, напоминающего, что время отбоя уже давно наступило. На койке Корицы возня. Подхожу поближе с намерением узнать, что происходит, но тот сам едва ли не сваливается навстречу со своей кровати, пропустив две перекладины. Выглядит он, мягко говоря, паршиво: под глазами угольно-чёрные тени, да и сам он похож скорее на тень самого себя. И толстовка не по размеру висит на нём как флаг в безветрие.
— Ты куда? — тихо спрашивает вожак. Танк беспокойно вертится, будучи не в силах заснуть. Удивительно. Корица молча мотает головой и покидает комнату. Не своим излюбленным фокусом с исчезновением, а через дверь.
— Танк, принесёшь его с чердака, когда он там уснёт? — великан кивает и скидывает с себя одеяло, шаря по полу ногами в поисках обуви. Хочу поинтересоваться, с какого перепугу Корица ходит засыпать на чердак, а я ничего об этом не знаю, но мне не дают даже рта раскрыть:
— Нельзя его отпускать! Он так и правда с крыши скинется! — Искра какое-то время пялится на дверь, словно Корица затаился там и ждёт, и Панда вздыхает:
— Не скинется. Он пообещал.
— А я бы скинулся, — хрипло каркает Динамит, — То, чем Корица сейчас занимается — это не жизнь, а существование.
Искра переводит на чёрного Кота гневный взгляд и выпаливает:
— А ты бы вообще помолчал! Это ты, ты его доводил постоянно! Доволен теперь?!
— Хватит! — не выдерживает Панда, — Мы все потеряли друга и состайника, и нам не нужны ещё смерти!
Азиат бросает на Искру злой испепеляющий взгляд и идёт к посеревшему Динамиту. Я же стою в оцепенении и шоке. Когда вдруг Корица стал склонен к суициду? Кого так довёл Динамит? Да и какого состайника они потеряли?
Догадка оглушительно взрывается в голове как бомба. И от понимания меня начинает мутить и бросает в дрожь. Подхожу к своей койке и понимаю, что моей она перестала быть уже очень давно. Здесь вообще больше никто не спит. Вещи мои тоже пропали, и только сейчас я понимаю, что Корица ушёл в моей толстовке. Когда Панда беззвучно произносит: «Не уберегли», мне хочется выблевать свои же внутренности, забиться в угол и остаться там вместе с мумифицированными тараканами. Таким же невидящим, неслышащим и абсолютно равнодушным ко всему, что со мной может сделать тот, кто отыщет меня здесь однажды.
Котодракон глядит с потолка. Ему не нужно даже маскироваться, чтобы быть невидимым, ибо я чую его незримое присутствие в любом воплощении. И когда он шипит от недовольства, я на миг допускаю мысль, что победил в этой безумной игре в прятки. Но досада на усатой морде вдруг сменяется довольным оскалом:
— Погорячился. Но ты не переживай! Сейчас мы всё исправим по справедливости!
Прежде чем я пресекаю свой же вопрос про справедливость, обстановка снова меняется. Котодракон перекраивал реальность как лоскутное одеяло, но видеть очередной результат я не желаю и зажмуриваюсь. Снова накатил приступ тошноты, но не от увиденного, а от ударившего в ноздри резкого металлического запаха. Отчего-то я знаю, что открой я глаза, то ничего хорошего не увижу. Но вот мурлыкающий голосок нараспев требовал обратного:
— Открой глаза! Ну же, открой, не будь упрямцем! Теперь то всё точно правильно сделано!
Зажимаю ещё и уши. Приступ котодраконовской злобы тут же окатывает меня кипятком:
— Думаешь, так просто от меня избавишься?! Хватит этих детских игр! От того, что ты закрываешь глаза, оно не исчезнет само по себе!
С ужасом понимаю, что тело перестаёт меня слушаться. Котодракон завладевал мной окончательно и бесповоротно. Но за мои закрытые глаза всё ещё ведётся неравный бой, и взбешённый монстр обещает мне их выцарапать. На такое я согласен, я даже готов молить об этом, но голоса я лишён. И битву я проигрываю.
То, что открывается моему взору, заставляет сердце пропустить несколько ударов подряд, а выдоху — застрять в горле колючим комком. Та же четвёртая спальня. Те же действующие лица. С одной лишь поправкой: все, кроме меня, мертвы. Лежат кто ничком, кто сжавшись в комок, силясь зажать самые крупные рваные раны. Крови на полу так много, что она рискует полностью затопить собой помещение и просочиться на первый этаж. А ещё она капает. Капает с моей правой руки. И то уже не рука, а мощная кошачья лапа, увенчанная пятью огромными когтями.
Котодракон заходится, нарезая круги над трупами:
— … Не ценили! Смеялись! Унижали! Не воспринимали всерьёз! А вот и зря! Мы вам всем отомстили!
Оседаю на пол как марионетка, у которой подрезали ниточки. Прямо в кровавую лужу. Плевать. Мне хочется лишь одного: чтобы в этой комнате стало на один труп больше. Но похоже, что Котодракону хочется ещё со мной поиграть и свести с ума окончательно, ибо комната вдруг схлопывается, а вокруг расползается тьма.
Дышать однако внезапно становится легче, а по венам словно пустили студёную воду, что вернула лихорадочно скачущему сердцу его привычный ритм. Слышу какие-то звуки, но будто через водную толщу.
Котодракон всё так же глядит на меня горящими глазами, а потом хитро щурится и вдруг выдаёт:
— А я всё-таки ошибался на твой счёт. Ты умеешь врать.
Это последнее, что я вижу, прежде чем окончательно проваливаюсь в темноту.
***
Тело было ватным и каким-то чужеродным. Любое движение казалось непосильным. Что произошло? С трудом открыв глаза, Скелет едва не ослеп от ударившего по глазам белого цвета потолка. На миг он даже решил, что снова оказался в Доме, но в их комнате он спал на верхней койке, и потолок был к нему ближе, чем здесь. А слева, похоже, окно, за которым только-только забрезжил рассвет, но разглядеть его было трудно, ибо в помещении так же горела лампа. Ноздри защекотал аромат медикаментов и почему-то зелёного яблока. Неужели Могильник? — О, он очнулся, очнулся! — голос был знаком, но его обладателя Скелет вспомнил далеко не сразу. Зато второй, чуть хриплый, ответивший первому, он не спутал ни с кем другим: — Да вижу я, не верещи! Повернуть голову к источникам голосов оказалось так тяжело, что зрение расфокусировалось, а на сгибе левого локтя что-то ощутимо и больно кольнуло. — С возвращением в мир живых, — ехидно поприветствовал Корица, едва Скелет сфокусировал на нём взгляд. Серый Кот всё ещё был бледен, но уже меньше напоминал собой мертвеца. О том, что он всё ещё болен, свидетельствовало тёплое одеяло, в которое состайник кутался, напоминая собой не до конца окуклившегося мотылька. Очень злого мотылька. — Мне кажется, надо Паук… ой, врачей позвать! — обладателем первого голоса оказывается всклокоченный Пончик в футболке и растянутых шортах, нервно переминающийся с ноги на ногу. — Вот и зови, — пробурчал Корица сипло, не сводя с состайника взгляда, — Ты же среди нас самый здоровый на данный момент. Угукнув, Голубь высунулся за дверь и гаркнул на весь коридор, что им нужна помощь. Скелета ещё какое-то время сверлили злым и сердитым взглядом, гарантирующем как минимум гневную тираду. Но приближающиеся поспешные шаги заставили Корицу всё же вернуться в свою постель в аккурат к тому моменту, когда дверь распахнулась, являя собой двух опухших от бессонницы Пауков и одну медсестру из местных. — Ох, ну слава Богу, — закудахтала она, устремившись к Скелету, — Всё худшее уже позади! Пауки её восторга не разделяли. Один из них уже молча и бесцеремонно вытряхнул слабо возмущающегося Корицу из одеяла, вручая ему градусник. Вторая Паучиха, бортанув медсестру, начала колдовать над Скелетом, проверяя реакцию зрачков и задавая вопросы касательно состояния. Слабые кивки заставили её удовлетворённо вздохнуть: — Порядок. Но физраствор ещё прокапаем, не повредит. Медсестра тут же суетливо зашуршала капельницами, случайно задевая провод. Скелет сдавленно зашипел от боли, и это не осталось без внимания: — Что болит? — Рука… — Ох, мнительный какой! — фыркнула Паучиха, по-своему истолковав ответ, — На месте твоя рука. А вот граблю твою мы на выписке отдадим. — Мне уже правда лучше! — хрипло, но отчаянно заверял Корица хмурого и небритого Паука, проверяющего градусник, — У меня уже и голос прорезался! — Вот и побереги его, — оборвал медработник, удовлетворённо хмыкая, — Температуру сбили. Но ещё денька три тебя тут подержим. Это если ещё будешь соблюдать режим и принимать лекарства как положено. Подавив рычащий стон, Корица покорно принял таблетки и завернулся обратно в одеяло с максимально несчастным видом. Пончика тем временем быстро осмотрели, велели пить больше жидкости и наконец оставили мальчиков в покое, наказав не шуметь и ждать завтрака. Завтрак Скелет безбожно проспал, но Корица был даже рад этому. Друг настрадался, и недолгий, но спокойный сон — меньшее, чего он заслуживал. Поэтому, когда он проснулся и завозился, интересуясь уже куда более живым голосом, сколько он проспал, Корица предоставил слово Пончику, а сам полез за оставленной на тумбочке тарелкой, сухо сообщая: — Кашу тебе не оставили, а вот бутерброды мы всё же отжали. Пока Скелет пытался осилить гастрономическое чудовище из масла и хлеба, Пончик вернулся к себе и попробовал лечь, но внезапный рвотный позыв заставил его подскочить и умчаться в туалет. Корица звучно хлопнул себя по лбу, дожидаясь, когда утробные звуки выворачиваемого наизнанку Голубя прекратятся, и угрюмо поинтересовался: — Ты жив, пингвинос? — Почему пингвинос? — из туалета Голубь выполз, медленно меняя оттенок лица с зелёного на здоровый. — А они так же блюют рыбой прямо во рты своим детям. — Ой, фу, гадость какая. Ты испортишь Скелету аппетит, — серьёзно заявил Пончик, ойкая, — Кстати, приятного аппетита! — Пфф, я? Ему?! — Корица прыснул, а потом повернулся к поглощающему бутерброд состайнику, старающемуся не тревожить провод с капельницей, — Скелету можно испортить приём пищи только если попытаешься её у него отобрать. На всё остальное он и ухом не поведёт. — Угу. Но ты можешь отреагировать за меня, — невозмутимо пробубнил Скелет, — Я разрешаю. — Ещё и разрешения надо просить?! — Корица наигранно всплеснул руками, выражая крайнюю степень возмущения. Пончик, наблюдавший за всем этим, тихонько хихикнул: — Вы такие забавные! — Отнюдь, — Скелет оставил тарелку в сторону, — Просто я сейчас не могу встать, а Корица — избавиться от одеяла. А так обычно каждый четверг по утрам мы устраиваем показательный мордобой, победителю которого достанется вся еда. — Эй, не воруй мои шутки! — обиделся Корица. Пончик округлил глаза, пытаясь сообразить, правду ли ему сейчас сказали. Долго подумать Голубю не дали, ибо в палату зашла до ужаса недовольная Паучиха, а ещё двое мужчин в форме, один вид которых сразу навеял очень плохие предчувствия. — Я всё-таки возражаю! — Паучиха втиснулась перед полицейскими, расставляя руки, — Он ещё слаб и нуждается в отдыхе! Не могут ваши допросы подождать? — Разберёмся, — хмуро буркнул один из полицейских, останавливая взгляд на Скелете, — Он не может ходить? — Он под капельницей, не видите что ли?! — Тогда будем говорить здесь, — второй строго зыркнул на Пончика и Корицу, и те вжались в кровати, — Этих двоих нельзя вывести? — Нельзя, — желчно отрезала Паучиха, — Дети болеют, нечего в коридоре заразу распространять. Крякнув, полицейский уткнулся в бумаги, которые Корица даже отсюда опознал как личные дела. Где ещё могут красоваться их чёрно-белые фотографии в анфас, делающие их похожими на уголовников? Но слушал он второго полицейского, что негромко допрашивал Скелета: — О чём говорили? Конфликт почему случился? Кто первый начал? Вам до этого угрожали? Скелет отвечал на вопросы терпеливо и весьма лаконично. У него, как и у всех Летунов, отношение к людям в форме было максимально осторожным. — Так, хорошо, — закончив допрос, полицейский повернулся к другим узникам медпункта, — А теперь вас хочу послушать. Открыто ли к вам проявляли агрессию? — Двоих из моей ст… спальни избили, — промямлил Пончик, избавляя Кота от необходимости отвечать. Корица всё же добавил, что провокации были и раньше в виде мелких пакостей вроде гвоздя или стекла в озере. — Ты самолично видел, как они это сделали? — на это Кот закашлялся, словно скрывал смешок, и натужно просипел: — Не видел. Я вижу в принципе плохо… — Не паясничай, мальчик, — тут уже Паучиха подключилась, что-то шепнув на ухо дядьке в форме. Тот заметно стушевался. Второй, пошарив в делах, отчего-то очень сильно заинтересовался личностью Корицы: — Почему в графе родителей стоит прочерк? И в графе места рождения? — Потому что ни то, ни другое нам неизвестно, — сухо сообщила Паучиха, — Поиск по базе данных тоже не дал результатов. — Как интересно. И как он к вам тогда попал? — Не думаю, что это целесообразно обсуждать здесь. — Не вам решать, что целесообразно, — резко оборвал мужчина, поворачиваясь к съёжившемуся Коту, — Здесь указано, что при поступлении ты не смог вспомнить ничего кроме имени, но может ты помнишь какие-то делали? Может быть улицу, где ты жил? Город? Или номер папиной машины? — Машины… ? — Корица заметно занервничал и начал хватать ртом воздух, — Я не помню никакой машины… Я вообще ничего не помню… — Наверняка у тебя сохранились хоть какие-то воспоминания, — надавил полицейский, — Любая деталь важна. С их помощью мы сможем найти твою семью или родственников. Будет шанс уехать домой. — Я… ничего… — Кот схватился за виски, словно те могли взорваться, — Ничего… — Так, ну всё! Я требую немедленно покинуть помещение и не травмировать морально пациентов! — рассерженная Паучиха чуть ли не вытолкала стражей порядка за дверь, — Мальчик пережил страшную психологическую травму, и его мозг просто стёр всю информацию на фоне стресса! Вы же не хотите его усугубить? … Её крики и топот удаляющихся ног стихли. Корица всё ещё постанывал, схватившись за голову, и Скелет фыркнул: — Эй, гордость Станиславского! Концерт окончен, можешь выходить из образа. — Тихо! — театральное массирование висков не закончилось, — Они ща припрутся ко мне с успокоительным, надо доиграть! — Ты уже переиграл, на мой взгляд, — Скелет позволил себе даже улыбнуться от того, каким непосредственным недоумением озарилось лицо Пончика. Паучиха действительно вернулась с градусником, графином воды и бранью о «тупых солдафонах и всех им подобным». — Шныряют тут, мешают, — градусник был вручен простуженному, а Пончика подвергли беглому осмотру, — Совсем с головами не дружат! Проверив капельницу у Скелета, она повернулась к Корице, уперев руки в бока: — Таблетку дать тебе? — Да нет… Мне вроде немного полегчало, — смущённо сообщил Кот, отдавая градусник, — Просто они меня очень напугали… — Ещё бы не напугали! Такие бугаи в форме! Ещё и натоптали у входа грязи! — ворча, Паучиха удалилась, сказав, что зайдёт ещё перед обедом. Троица дружно выдохнула. — Спасибо, спасибо, оваций не надо, не благодарите меня все разом, — Корица вновь укрылся одеялом как плащом, — Симулирую приступы и кошу под дурачка. Беру недорого. — Под дурачка тебе и косить не надо, — заметил Скелет, только сейчас уныло осознавая, что он тут застрял как минимум на день. Вдогонку пришла ещё и мысль, что если пришли полицейские, то и мать уже должна быть в курсе. Ох, что будет… — Я в тебя подушкой кину ща! И не посмотрю, что ты с иглой в вене! — Рискни здоровьем. — Оой, вы только не подеритесь! — Пончик откровенно испугался, — Скелет, это… Может не надо друзей называть дурачками? Скелет поперхнулся воздухом, не то закашлявшись, не то рассмеявшись. Корица снисходительно улыбнулся и торжественно произнёс: — Эх, Пончик. Не топтал ты пыли дорожной, не лопал ягоды таёжной… Знаешь главную мудрость каждого домовца? — Нет. — Главная мудрость — это уметь закосить под дурака в нужный момент, — глубокомысленно выдал серый Кот. — Почему? — Потому что так жить будет намного легче. — Не понимаю… — А что тут понимать то? — Корица рассерженно поджал ноги, пряча и их под одеялом, — Вот сейчас если бы они тут остались, то меня бы взяли в реальный оборот. И отправили бы куда-нибудь в другое место «на передержку». Пончик понятливо закивал, соглашаясь. В общих чертах он понял суть, но всё же решил уточнить: — То есть, надо вести себя как дурак? — Только по ситуации. Включать идиота по собственной инициативе тоже надо уметь. А будешь слишком умным, тебя из Дома попрут. — Это с чего же должны сразу попереть то? — вмешался Скелет, — Мы же на особых условиях. — Вы да. А у меня даже инвалидности нет, — заявил Кот скорее с целью поддеть Скелета, — С одним глазом только в армию не возьмут, ну и машину нельзя водить. А так… — Ой, и что, тебя выгнать могут? — перепугался Пончик, и Корица насмешливо фыркнул: — Пф, нет. Не могут. Я же ещё… это… а, вот «подвержен дисфории, имеется также двигательная расторможенность движений и тревожность, выраженная навязчивыми движениями». Короче, я неврастеник. Да и вообще у нас в Доме куча таких же… Пончик восхищённо задышал, совершенно сбитый с толку кучей новых терминов. Скелет тихо хмыкнул, зная, что Корица от нечего делать давно изучил свою карту вдоль и поперёк ради таких вот словечек, дабы переплюнуть Динамита в знании диагнозов. А ещё пожалел, что ему похоже придётся слушать, как друг с видом бывалого воина учит Пончика и другим жизненным премудростям, пользуясь случаем, что его в кои-то веки слушают.***
После обеда, половину из которого Пончик не продержал в себе и полчаса, Корица на какое-то время заткнулся, дабы поберечь голос. Более того, он весьма великодушно отдал Скелету свою книгу, рассудив, что мающийся от безделья состайник куда страшнее, чем мающийся от безделья он сам. Тем более, развлечь себя Корица мог, выпотрошив коробку с затупленными цветными карандашами и выводя теперь на бумаге кошачьи фигурки. Скелет, освобождённый от капельницы, валялся у себя с книгой, пытаясь время от времени почесать перебинтованный сгиб левого локтя уголком подушки, не выпуская переплёт из руки. — Что рисуешь? — Пончик, подавляя икоту, аккуратно приблизился, словно боялся, что Корица вцепится ему в лицо. — Котов. — Ой, в смысле стаю? Или обычных кошек? — И то, и то. Вот смотри… Сначала Панда. Его, по какому-то наитию, Корица нарисовал восседающего в гордой позе, раскрасив полосатую шкуру в льдисто-голубые тона. Таков был их вожак — спокоен как снег и твёрд как лёд, спрятавших под собой траву и цветы в ожидании весеннего тепла. Рядом с Пандой пристроился нестерпимо жёлтый кот Искра, улыбчивый, дружелюбный и по-домашнему пушистый. На картинке он был вместо солнца. С другой стороны от Панды спит большой кот Танк, чья синяя как цвет индиго шкура выглядит огромным тёмным пятном. Вторым таким пятном был чёрный как смоль Динамит, хмуро взирающий на зрителей и недобро выпустивший когти. А ведь на самом деле чёрные коты не приносят несчастья, но поменять общественное мнение — задачка та ещё. Рядом с ним пестреет шкурой густо-фиолетовый Азиат, чей внутренний мир — целая непознанная галактика, запертая в обычном земном теле. А вот коту-Скелету достался красный цвет. Не потому, что этот цвет действительно нравился состайнику, а потому, что из всей стаи Скелет был единственным, кто так и не принял полностью всю эту жизнь в Доме. И красный был цветом его ярого протеста. Рядом со Скелетом Корица нарисовал и себя: светло-серого кота с чёрными лапами. И задумался, зависнув с карандашом над хитрой кошачьей мордой. — Красиво… — прошептал Пончик. Корицу будто окунули башкой в ледяную воду, отрезвляя, и он, зло прикусив губу, вооружился ластиком и другим карандашом, стирая серому коту левый глаз и рисуя на его месте шрам. Остальная стая также подверглась изменениям: то, что не удавалось нарисовать, обозначалось двумя красными перечёркнутыми линиями. Пончик робко сообщил, что рисунок всё ещё очень хорош, и Корица, вконец обозлившись, смял листок в комок и отправил его в мусорное ведро. — Зачем же ты так? — охнул Голубь, — Красиво же получилось! У тебя талант! — Талант, пха, — Корица ушёл к себе, нахмурившись и сам не совсем понимая, почему он только что так психанул. Скелет, краем уха услышавший про талант, очень невовремя вспомнил про гитару и ужаснулся. — Эй, Корица, — позвал он, отложив книгу в сторону и стараясь не выдать волнения в голосе, — А ты случайно не знаешь, куда дели мою гитару? — Гитару? — переспросил недовольный голос. На кровати послышалась возня, а потом неуверенный ответ, — Не было при тебе гитары… — Не было точно, — подтвердил Пончик, — Но ведь её вряд ли кто-то мог украсть или выбросить, правда? — Не нервируй Скелета, — предупредил Корица, почувствовав моментальную перемену в настроении состайника, которую тот сразу замаскировал натянутой улыбкой: — Да и я не нервничаю. Просто спросил. И прикрылся ото всех книгой. Корица тяжело вздохнул. Пончик, тоже почувствовав напряжение в воздухе, слинял к себе, почти копируя завернувшегося в одеяло брюнета. В палату ввалился Паук с выражением вселенской усталости на лице и ткнул пальцем в Корицу: — Собирайся, со мной пойдёшь. — Куда? — опешил серый, сразу прокрутив в голове всевозможные гипотезы. Его переводят в другую палату? Увозят в Дом? А вдруг те чёртовы полицейские нашли его семью и повезут прямиком к ним?! — Ну какой же идиот! — Паук закатил глаза, — На рентген тебя сводят. Не хватало нам ещё непролеченной пневмонии. Бурча, он вышел в коридор, давая Корице время вылезти из-под защиты тёплого одеяла и облачиться в толстовку. — Если что, коси под дурачка! — приободрил его Скелет, весело сверкнув глазами, не в силах устоять перед тем, чтобы не потешаться над растерянно-облегчённым лицом друга. Тот в долгу не остался и выразительно выдал хриплым голосом: — Ну да, сделают отличный снимок твоего любимого блюда. Пончик с выражением святейшего непонимания уставился на Корицу. Скелет, в прочем, тоже, недоумевающе выгибая бровь. Серый Кот замер у двери и закончил: — Ну какое может быть у Скелета любимое блюдо? Рёбрышки! И вышел в коридор, ухмыляясь. Пончик соображал ровно две секунды, а потом начал смеяться: — Я понял! Это игра слов! Ну типа как скелеты, черепа… — Именно так, — Скелет с тоской подумал про мясо. Те же рёбрышки он бы сейчас с удовольствием съел. Пончик потоптался у своей кровати, а потом пересел на койку поближе к Коту, намеревающемуся опять уткнуться в книгу: — Как думаешь, я его сильно бешу? — Кого? Корицу то? С чего бы вдруг? — Ну, он так резко порой отвечает. Хотя может он до сих пор на меня злится. Это же он из-за меня тут мучается… — Из-за тебя? Да ты брось. Причём тут ты? Пончик понизил голос, переходя на доверительный шёпот: — Обещай, что не расскажешь. Он меня попросил… Выслушав историю Голубя, Скелет откровенно не знал, что сказать. Что его друг — конченный псих без чувства самосохранения? Или попробовать убедить Пончика, что состайник бесится чисто на остатках собственного испуга? Решив, что наимудрейшим решением будет просто промолчать, Скелет вернулся было к чтению, как кудрявый добавил с ноткой гордости: — Я подумал, что если он из-за меня попал сюда, то будет честно, если я тоже буду здесь! Поэтому я пошёл снова к той иве и выпил целую литровую бутылку той воды из озера! — Рехнулся что ли? — книжка с шорохом упала на пол, и Скелет, чертыхаясь, потянулся за ней. Хорошо, что Пончик не увидел всю ту эмоциональную гамму на лице Кота. — Я свой организм знаю! — хвастливо заверил Голубь, — Меня никакая зараза не проймёт! Вырвет несколько раз только и всё! В доказательство своих слов он позеленел и снова умчался в санузел. — Один чокнутее другого, — угрюмо заключил Скелет, устраивая книгу между ног и пролистывая до того момента, где он прервался.***
Вернувшись, Корица сразу завалился спать. Всё же сколько бы он не храбрился, борьба с болезнью отнимала много сил, и даже перебежка до кабинета рентгена и обратно вымотала. Пончик какое-то время старательно пытался нарисовать голубя, но у него раз за разом получалась какая-то сизая курица. Скелет тоже подремал, но беготня Голубя с рвотными позывами не давала уснуть, так что он, вооружившись карандашом, пытался сохранить на бумаге всё то, что ещё помнил. Как назло, строки путались, а нужные слова не желали вспоминаться. Котодракон тоже не появлялся и не витал под потолком, вероятно иссякнув в своей фантазии после ночи. Навеянный им морок также удивительно быстро вымывался из памяти, и Скелет даже расстроился, что столько стихов из той альтернативной реальности так и не воплотятся в жизнь. — Пончик, твою дивизию, ты так и правда наизнанку вывернешься… — простонал Корица в подушку, разбуженный очередным побегом в туалет. — Прости, — виновато отозвался Голубь. Скелет же вежливо осведомился, как себя чувствует облучённый состайник. — Как дохлая скотина, — откликнулся Корица, а потом хихикнул, — Скотина… Котина… Кошка сдохла, хвост облез! Найти её хочешь? Тогда… ступай в Лес! Скелет обмер. Эти строчки он точно видел на стене в коридоре Дома в своём бреду. И пусть Котодракона сейчас рядом не было, но он наверняка прыснул бы себе в усы, будь он тут. — И давно ты рифмовать начал? — под абсолютно безучастным тоном роилось столько чувств, что Скелета могло и разорвать изнутри от переизбытка. — Так это не я придумал, — друг шмыгнул носом, — Это Дом мне как-то раз ночью нашептал, когда я мучился и не мог уснуть. Иногда такое случается… — Вот оно что. — Ага… Это, слушай, а Пончик… Он про меня рассказывал что-нибудь? Корица уже знал ответ на этот вопрос. И Скелет ответил с максимально напускной беззаботностью: — Да, рассказывал. Сказал, что ты был неосторожен, оступился и упал в то самое озеро. — Чт… А, да. Ну ты же знаешь, я только наполовину зрячий. Вот и навернулся, — осклабился серый, сдавленно хихикнув. Мысленный посыл «Ты балбес» в словах друга он чётко уловил и поспешил ответить ему тем же: — Учусь у лучших! Пончик наконец зашумел водой, и Скелет решил спросить ещё об одной вещи: — Слушай, что ты знаешь про Хозяина Дома? — Почему спрашиваешь? — Корица даже приподнялся, выглядя даже заинтересованнее того, кто озвучил вопрос. — Просто… на ум пришло. — Хм… Ну… На самом деле не очень много я и знаю, — серый поёрзал, принимая сидячее положение, — Хозяином Дома всегда был самый сильный и уважаемый, его слушались все стаи, а ещё… — Это я знаю и так, — перебил Скелет нетерпеливо, — Как его выбирают? — Его Дом выбирает. И Изнанка ещё. Хозяином может стать только Ходок, в общем-то. Без этого весь смысл пропадает, а то какой прок от того, кто не сможет увести за собой людей в Выпуск… А ты чего спросил то? — Да ничего, — Скелет ощутимо расслабился. Нет, всё-таки это было просто совпадение. Он ведь не Ходок. И даже в Лес то не верит. Какой уж ему тогда титул Хозяина Дома? — Кстати, Бетон и Флибустьер как-то ведь пробовали развязать войну за этот титул, помнишь? — Корица задумчиво потёр плечо, — Тогда ещё даже Панды не было. Разумеется, Скелет помнил. Весь Дом помнил, как психически неуравновешенный Фура из третьей комнаты на пару с Ботвой, который получил после этого новую кличку и стал Дылдой, сломали стул о хребет Койота по кличке Вегас. К счастью, кто-то стуканул взрослым, и драку прервали, предотвратив полномасштабную войну. Предаваться воспоминаниям и дальше им помешали — принесли полдник, который даже Пончик опрокинул в себя целиком. Похоже ему и правда стало легче. Быстро расправившись с полдником, Корица, кутаясь, нервно начал мерить шагами пространство у окна, кого-то в нём высматривая, пока наконец не заулыбался: — Ага, пришли! Эй, принцессы, подъём! — Кто там? — Пончик засеменил к Коту, который уже распахивал окно. В нём замаячила физиономия Искры, сидящего на плечах у Танка, чтобы хоть как-то дотянуться до подоконника. Джигит, не рискнувший на такие подъёмы, вежливо помахал рукой, завидев Пончика и Корицу. — Привет! Скелет где? — выпалил Искра сходу, словно ему очень срочно надо было озвучить этот вопрос. — Здесь я! — Скелет присоединился к соседям по комнате, окинув блондина оценивающим взглядом, — А ты подрос. Танк под Искрой что-то пробурчал, а вот жёлтый Кот просиял: — Тебе уже намного лучше! Фух, а мы то такое думали! Танк закатил глаза, и в этом взгляде чётко читалось: «Не мы, а ты думал» — Да я вообще завтра утром уже вернусь, — кивнул Скелет. Корица, чуть пихнув его плечом, хитро прищурился: — Он вообще огурцом! Вы его бесценный инструмент надеюсь уже на растопку в костёр пустили, чтобы он нам потом не бренчал поутру на своей балалайке? — Танк её забрал вчера, — доложил Искра, явно не поняв, что шутке надо было подыграть, — Ждёт своего хозяина на его кровати. Скелет звучно выдохнул, чувствуя, как упала с плеч гора. Джигит между тем поинтересовался, как здоровье у Пончика, передал привет от стаи и пожелания скорейшего выздоровления всем четверым. — Четверым? — Пончик удивлённо вскинул брови, и Корица, не отрываясь от беседы с Искрой, ответил: — Так в первой палате Веснушка лежит. Её там закрыли. Так вот, мне тут ещё похоже три дня тухнуть… Точно, Веснушка тоже была здесь. И к ней никого не пускали, да и она сама никого не желала видеть. — А мы тоже с новостями! — Искра аж запрыгал на плечах Танка, рискуя свалиться, — Такоооое вам сейчас расскажем! Эй, идите сюда! Обращался он к кустам, в которых послышался шорох, а потом из них на четвереньках выползли Модник и Шаха, воровато озираясь. — А если нас увидят? — свистящим шёпотом спросили они, подойдя к Котам и Голубю, — Здесь нельзя находиться! — Нормально всё! — заверил их Искра, поворачиваясь обратно к троице в окне, — В общем! Вы сейчас охренеете! Мажора и его трёх прихвостней сегодня после обеда из лагеря забрали! — Серьёзно?! — Пончик аж подпрыгнул. Коты выглядели не менее ошеломлёнными, и Искра, довольный донельзя от произведённого эффекта, мотнул головой в сторону двух Шейхов, — Они всё сами видели! — Ага, — Модник, решив, что Искра предоставил ему слово, сам подрядился обо всём поведать, — Прибежали они вчера в корпус с такими рожами! Никогда не забуду! Мы сразу поняли, что они чё-то там напортачили и обосрались. Они весь вечер молчали, а потом Маг прибежали и давай орать на них, что они человека убили. Остальные, когда Маг всё рассказал, тоже начали кричать. На Огоньке вообще такое было! Вожатый даже сам охренел и сбежал. У Глисты нервы сдали, и он пошёл родителям звонить. Колбаса кстати тоже, но его Мажор избил за это. Ну и всё. Утром приехали менты сюда. Вожатый наш вызвал. Всех четверых на допрос, а нас тоже спрашивали, чё и как. Ну и мы им всё честно рассказали и показали. Они всё записали. Перчёные под дверью слушали, сказали, что Глиста распищался и раскололся сразу, Гнусавый молчал как партизан, Колбаса тоже помалкивал, а Мажор психанул и начал открыто угрожать, что его отец всех на колени поставит. Так и попался он. — Так его забрали в отделение для несовершеннолетних? — Корица нервно начал кусать губу, не решаясь задавать ещё один вопрос. Наверняка про нож и прочие опасные штуки в арсенале этой компании. — Неа, — Шаха обескураженно помотал головой, — Батёк его всё-таки отмазал. Дал на лапу кому надо, чтобы сыночка не загребли. Но скандал получился знатный. Они теперь во всех газетах и новостях будут. Может даже из города свалят, сволочи. Так им и надо. — Да какие газеты и новости? — возразил Джигит уныло, — Шахидка всё сделает, чтобы Дом вообще в этом всём не светился. Представив, как его будут таскать по интервью, с деланным сочувствием расспрашивать о жизни невесёлой и всячески будут обсуждать его личность, Скелет аж побледнел. Уж лучше, если об этом вообще больше никто не узнает. Иначе Дом осадят жадные до сенсаций журналисты, полицейские, простукивающие каждую половицу в помещении, в общем, все, кто здорово может испортить обитателям интерната жизнь. Остальные это тоже понимали, а потому Модник бодро продолжил вещать: — Колбасу и Глисту тоже забрали кстати. Причём Глисте вообще пришлось через забор перелазить, потому что его родаки не хотели позориться и встали подальше от ворот. А у Гнусавого мамаша так орала! Ещё и по щекам отлупила при всех, а он даже не пикнул! — Видать, понимал за что, — вздохнул Шаха, — Даже жаль его. Связался с этими и всё, стал ублюдком. Какое-то время все молчали, не в силах поверить, что всё разрешилось таким вот образом. Вполне возможно, что и воспитатели с вожатыми празднуют это дело похлеще детей. — Так это что же получается то, — нахмурился Скелет, — Я пал жертвой ради всеобщего спокойного отдыха? — Пффф, отдыхать то тут осталось от силы неделю, — фыркнул Искра, а Корица хохотнул: — Зато у нас хотя бы один настоящий Феникс есть! Вроде умер, а вроде вон воскрес к утру! — Ага, Феникс Шредингера, — брякнул Пончик и тут же ойкнул, извиняясь. Лица у старших вытянулись от изумления, а потом все зашлись громким хохотом. Даже Джигит смеялся от души. Давясь от кашля, Корица пихнул Голубя в бок: — А ты хорош! Наше со Скелетом общество пошло тебе явно на пользу! — Эй, принцы распрекрасные! — крикнул Паук, уже минут пять наблюдавший всю сцену из окна выделенного для него кабинета, куда он высунулся покурить, спасаясь от копошения в ворохе бумаг, — Долго ещё будете девицам красным в окошко глазки строить? Со сдавленным «Блять!» Шейхов, Джигита и Танка, так и не ссадившего с себя Искру, сдуло прочь.***
До ужина Корица и Пончик коротали время историями. Скелет листал книгу, одновременно радуясь, что он сегодня же её и дочитает, и расстраиваясь, что когда он закончит, ему снова придётся маяться от безделья. Зато его соседи явно подружились и не затихали уже второй час, устроив какую-то локальную Ночь Сказок, от участия в которой Скелет благоразумно воздержался. — Ну хорошо, — донеслось до него. Скелет не видел лица Корицы, но отчётливо представил, как тот сводит брови к переносице и покусывает губу, — А историю про последнего василиска ты слышал? Пончик помотал головой, и серый Кот откашлялся, не подозревая, что прикрывшийся книгой Скелет тоже прислушался. Одно упоминание о василисках вновь всколыхнуло в нём воспоминание о прошлой ночи. Когда-то давным-давно в Лесу водились василиски. Они жили среди скал, заманивая туда свою добычу. Если та храбро давала отпор, те, в знак уважения, увековечивали её в камне, если же сдавалась сразу — то съедали. Так и жили. И был среди них один василиск, которого все прозвали Мечтателем. Он часто смотрел на небо, где летали птицы, и гадал, что же они видят с высоты? Ему хотелось посмотреть на свой родной дом сверху, полетать среди звёзд и попробовать на вкус облака. Но особенно ему нравилась Луна. Она манила его и звала в небо. Другие василиски отговаривали Мечтателя, взывая к тому, что рождённые ползать летать не могут, да и не должны. Но тот не послушал их. Отрастил себе крылья и взлетел к облакам. От увиденного Мечтатель пришёл в такой восторг, что у него захватило дух и позабыл он, как спуститься на землю и снова стать обычным василиском. Не в силах вернуться домой, он начал страдать от одиночества. Птицы его боялись и разлетались подальше, насекомые тоже прятались на земле, едва завидев Мечтателя. Со временем все василиски на земле вымерли, и только один так и продолжал кружить по небу, страшно тоскуя. От горя и злобы тот начал есть облака, чтобы никто больше не захотел попробовать их на вкус, но они таяли в его пасти. Тогда он начал есть звёзды, чтобы никто больше не захотел подлететь к ним поближе, но звёзд было так много, что у Мечтателя получилось съесть только по паре-тройке из каждого созвездия, полностью их изменив. А ещё они светились в василисковом брюхе, отчего Мечтатель совсем разгневался и захотел съесть Луну, чтобы никто больше даже не смотрел на небо. Но Луна оказалась слишком большой, и Мечтатель смог откусить лишь кусок, и с досады превратился в Серебряный пояс, который и по сей день видно в Лесу рядом с Луной в ясные ночи… — Снова Корица сочиняет на ходу… — история была занятной, но все эти якобы «сказки Леса» были для Скелета не более чем выдумкой, как и сама Изнанка. Хотя слушать их было увлекательно, а ещё весьма забавно было, когда на Ночи Сказок кто-то говорил, что уже знает такую. — Иисус тоже знает много разных историй! — поведал Пончик, наливая себе воды из графина, — Про Лес и жизнь в нём. Рассказывает нам часто. Блаженный говорит, что это Рай… Скелет снова уткнулся в книгу, но ответ друга заставил его отвлечься от текста: — Лес — это не Рай. И не земля обетованная, как многие думают, — голос у Корицы редко бывал настолько серьёзным, — У него свои законы. Не будешь их соблюдать — сдохнешь. — Н… но… разве Лес не исцеляет? — возразил Пончик робко. — Исцеляет. Но если тебе отгрызли голову или порвали артерию на шее, тупо не успеешь исцелиться. А если умрёшь в Лесу, то и на эту сторону уже не вернёшься. — Кому понадобится отгрызать тебе голову? — ужаснулся Голубь. Корица фыркнул: — Ну, крупных хищников никто не отменял. Вон, например, собакоголовые. Настырные твари, но они живут в пустошах, туда и так никто в здравом уме не сунется. Есть другие Ходоки, которым ты можешь перейти дорогу в плохом смысле. Не все приходят в Лес с мирными намерениями, знаешь ли. Да и если не шаришь за банальные штуки вроде тех, что нужно пить воду только из тех водоёмов, где водится рыба и лягушки, не жрать всё подряд и не бросать вызов всем подряд, то нехрен вообще в Лес ходить. — Но почему тогда Ходоки туда ходят, а Прыгуны прыгают? — не унимался Пончик, мотнув пышной гривой, — Если там так опасно, почему? — С языка снял, — подумал Скелет, а потом мысленно обругал себя. Какая разница, безопасен этот Лес или нет, если его в принципе не существует? — А вот как раз для таких как ты и ходят, — откликнулся Корица, блуждая отсутствующим взглядом по потолку, — Чтобы рассказывать. Чтобы учить. Чтобы провести на ту сторону того, кто действительно этого захочет. Чтобы никто, попав в Лес, не ломанулся в Черноту, завидев там светлячков. Вспомнив про Черноту, Корица неуютно поёжился. Так называли место, словно сотканное из тьмы. Непроходимая лесная чащоба, где воздух был густым, а ветви пленили всё то зло и негатив, с которым сюда приходили поколениями, пропитывая и без того чёрный лес ещё большей чернотой. В глубине его жили светлячки, что приходили на помощь тем, кто действительно её заслуживал. Корица и сам однажды потащился смотреть на них, но не смог даже близко подойти к Черноте, ибо волосы на загривке встали дыбом, сознание стало теряться, а к горлу подступила тошнота от того, сколько же всего плохого было заперто в этом месте. Потом весь вечер Кот приходил в себя, а Байкер долго орал и разорялся, что «Если уж тебе так приспичило на светлячков посмотреть, обернись зверем — на них не действует, да и по интеллекту будешь соответствовать!». Разумеется, Корица не мог знать, что через несколько лет Скелет сиганёт именно в эту самую Черноту, навсегда оставляя там свой кошмар, и серому придётся лезть за ним, но даже сейчас чуял, что жизнь ещё столкнёт его с этим местом. Пончик с выражением глубокого раздумья на лице всё же рискнул спросить, считает ли Корица Лес утопией или нет. Для девятилетнего он вообще задавал на удивление толковые вопросы. — Лес однозначно лучше этого мира, — уклончиво ответил Кот, словно не он только что разглагольствовал тут о законах Леса как заправский Ходок, — Не потому, что там исцеляются все увечья или что там как в Нетландии. А потому что там настоящая жизнь. Свобода. Дышишь полной грудью. Если ты по жизни был тем самым котом, что вопреки известному стереотипу не приземлялся на все четыре лапы, то Лес дарит тебе возможность отрастить парочку новых, чтобы уж наверняка. И крылья… Дальше Скелет уже не слушал. Надоело. Да и фраза про кота уж слишком хорошо описывала произошедшее с ним: Коты приземляются на четыре лапы, а я спикировал на одну. Злость накатила волной, а во рту стало горько от отчаяния и собственной беспомощности. Почему он здесь? Ах да, потому что из всех лотерей мира Скелету выпало бинго в виде сильной аллергической реакции на ирритант грёбаного перцового баллончика! Так, во всяком случае, объяснила ему Паучиха. Резко встав с кровати и спугнув собой беседующих, Кот прошагал к окну, и, стиснув зубы, открыл его левой рукой, высовываясь на улицу и впуская остывающий после жаркого дня воздух, запахи зелени и звуки. Кто-то не так далеко отсюда играл на гитаре, надрываясь дурным голосом: Оооо, Анна, ведь я так тебя люблю! Но всё же ты не ангел, которого я не убью! Похоже какой-то влюблённый Ромео решил растопить сердце прекрасной дамы гитарными аккордами. Где-то слышались крики и смех, играла музыка, зажигались фонари… Скелет должен был быть там. С обычными детьми, в их обществе. Он хотел быть одним из них. Что плохого в том, что главной тревогой их жизни являются пустяки вроде скорого возвращения в школу или утерянной побрякушки? Что зазорного в том, чтобы посвятить свое лето работе вожатого как Чай? Чем такая жизнь вообще может не нравиться тем, кто боится иной раз пойти в Могильник и узнать, что счёт твоей жизни пошёл на месяцы?! Надо было успокоиться. Он не видел, но чувствовал, что Корица буравит его спину пронизывающим взглядом, и даже лопочущий что-то про свою страну Пончик не мог помешать этому. Уже мысленно готовясь огрызнуться, Скелет услышал: — Закрой чёртово окно! Холодно! Меня только знобить перестало! Или ты смерти моей хочешь? — И комаров запустишь! — пискнул Голубь, явно осмелев в обществе язвительного Кота. Что ж, спасибо и на этом…***
Утомлённый дневными перебежками Пончик свалился на свою койку и захрапел уже через две минуты после окончания ужина. Поглядев на него, медсестра и Паук, проверившие температуру у обоих Котов и проследив, что Корица выпил таблетки, выключили свет и велели тоже лечь спать пораньше. Мол, здоровее будете и быстрее выйдете отсюда. С щелчком выключателя палата погрузилась в мягкий полумрак, но от громкого храпа Голубя сон сгоняло как поганой метлой. И как у такого маленького вообще получается издавать такие звуки?! Первым не выдержал Корица, пытавшийся защититься от звуковой атаки под подушкой. — Эй, ты! — А? — храп оборвался, — Я храплю, да? Простите, пожалуйста, я не контролирую этот процесс… Через минуту Голубь снова спал, оглашая палату ворчанием плода любви медведя и птеродактиля. Иного сравнения Скелет не нашёл, хмыкнув: — Ты пытался. — Я то хотя бы пытался, — огрызнулся Корица в ответ, садясь на кровати. Скелет снова уловил ощутимые волны гнева, исходящие от состайника, и вздохнул, поворачиваясь на бок: — Ну и долго мне ещё гадать, за что ты весь день хочешь просверлить во мне дырку? — Ты сам знаешь. — Представь себе, не знаю. Корица помолчал, кутаясь в одеяло: — Ты не сказал. Никому не сказал про эту тварь, что она тебя так мучает. Что он к тебе и днём теперь приходит. Даже мне не сказал. — Так это же моё личное дело. Какой смысл говорить? — Дело не в этом. Ты этим показываешь, что совершенно нам не доверяешь. И это чертовски обидно и больно. А видеть, как ты выгибался тут всю ночь и бредил — ещё хуже. — Ну ой. Что бы изменилось от того, расскажи я вам всё? — диалог начал раздражать. Скелет иной раз искренне жалел, что в принципе поведал лучшему другу о своём кошмаре. Бог знает, как ему потом это ещё аукнется в будущем. — Мы бы придумали что-нибудь! Не бросили бы тебя наедине с… ним! Скелет с подавленным вздохом закатил глаза. В этом был весь его друг — слепая вера в то, что любую проблему можно решить только потому, что он, Корица, уже всё давно идеализировал во множестве придуманных им вариантах развития событий. И он, кажется, тоже это понимал, ибо замолк. Пончик на своей кровати всхрапнул, наполовину скинув с себя одеяло. — Твой амулет сломался, — как бы между прочим сообщил состайник тихо. Судорожно сглотнув, он продолжил, — Тебя когда сюда приволокли едва ли не синего, пока одежду стянули, пока капельницу ставили, пока то, пока сё… Потом добрались и до этой штуки. И тут случилось кое-что странное. Паук себе руку обжёг об бусину. Аж матюгался тут. Горячущая, говорит, пиздец. Но при этом на тебе ни ожога, ничего, а они не могли подобраться. А потом вдруг ты резко перестал дрыгаться, будто тебя выключили, и всё. Нитку разрезали, хотели выбросить, но я его умыкнул… Пошарив в прикроватной тумбочке, он вытащил остатки подарка Стрекозы и босыми ногами прошлёпал к Скелету, опуская ему в руку перо и три бусины. Даже при таком слабом свете из окна не без труда можно было разглядеть, какая именно бусина треснула и потемнела, словно потухший уголёк. — Обидно, — разочарованно протянул Скелет. Амулет ему было действительно жаль, — Второго такого уже точно не будет… — Ты не понял что ли? — Корица нагло и без приглашения влез на койку друга с ногами, пряча их под одеяло, — Амулет сработал! Он отогнал от тебя зло! Этот твой Котодракон утащил бы тебя во тьму, и ты бы умер, если бы не эта штука! — Корица, ты же понимаешь, насколько это притянуто за уши? — Скелет даже позволил себе усмехнуться, — Наверняка он просто нагрелся от трения и треснул ещё когда я упал. — Это ты так хочешь думать, — возразил друг упрямо и даже жёстко, — Потому что иначе тебе неинтересно, да? Обязательно вот везде надо запихнуть это своё занудство? На это Скелет не ответил. Корица слишком завёлся, и дальнейшее развитие диалога в этом русле могло перерасти в ссору. А ссориться никто из них не хотел, поэтому оба уставились на клочок чуть подёрнутого ночными облаками тёмно-синего неба, зажигающем первые редкие звёзды. Невпопад вспомнилась история про пожирающего небесные светила василиска. Если так подумать, то Мечтателя было жалко. Он так и остался один одинёшенек среди множества звёзд — холодных и глухих к чужому горю. Скелет вдруг поймал себя на мысли, что именно его мечта не быть одиноким и привела к тому, что он сейчас сидит здесь, а рядом кутается в одеяло кто-то, кого он мог с уверенностью назвать другом. — Кстати, Динамит заметил, — прошептал Корица, словно очнувшись, — Заметил, что тебя что-то мучает во сне, а днём ты иногда залипаешь. — Ох уж этот Динамит. Меня правда начинает напрягать его пристальное внимание к моей персоне, — выдал Скелет с напускной весёлостью, но друг напротив посерьёзнел: — Зря ты так. Он за свои убеждения, да и вообще за своих глотки готов рвать. Таких людей нынче хрен найдёшь. — Ну, я рад за него. Честно. Но уж больно его манера общения отталкивает. — Он хотя бы напрямую говорит всё, что думает. — Не стоит путать прямолинейность и отсутствие банального чувства такта. — Да ну ёшки-кошки! — Пончик всхрапнул от гневного шипящего восклицания, но не проснулся и повернулся на бок. Храп сразу стал тише, — Тебя послушать, так тебя все вокруг терпеть не могут и ждут, когда ты наконец отбегаешься. Ты такой же Кот как и мы все. И стая тебя по-настоящему ценит. Скелет саркастично хмыкнул, мысленно прикидывая, на сколько процентов эта его ценность упала бы, не будь он Летуном. — Ладно, думай как хочешь, — Корица подавил протяжный зевок, а потом тяжело поднялся, шурша одеялом по полу, — Пойду я к себе, наверное. Всё-таки прошлой ночью ты нам не дал поспать. — Мне извиниться? — Неа… За что? Я ведь всё-таки твой друг. Кто за тобой ещё присмотрит, если не я? Будь здесь Котодракон, он бы зло ощерился и зашипел, но поскольку он так и не появился сегодня, Скелет чуть улыбнулся: — Иди давай спи, надзиратель. А то придётся просить Динамита дежурить надо мной по ночам. — Пхах, остряк выискался, — фыркнул серый, ложась к себе, — Спокойной ночи. И если эта хрень с крыльями к тебе всё-таки заявится, передай ему, что я его лавочку с фокусами однажды навсегда прикрою. — Я с ним не разговариваю, — пробормотал Скелет, отчего-то чувствуя, что сегодня Котодракон не придёт. Может он выдохся после ночных выкрутасов, а может быть его действительно спугнул амулет, если хочется совсем диких гипотез. Гадать на эту тему ему совершенно не хотелось, а вот нормально поспать в кои-то веки казалось за гранью фантастики. — Спокойной ночи. В ту ночь ему снился красно-белый дракон, что из ползучей твари стал летающим и взметнулся в небо к звёздам.
