Плохой день

       Янтарно-золотистая тёмная жидкость поблёскивала в стакане, что так сильно сжимали аккуратные наманикюренные пальчики. Леди Шваген-Вагенс сегодня не в духе. Впрочем, причина излишней агрессии и недовольства не была секретом для дворецких, горничных и поваров: сегодня ровно как тридцать лет скончалась Кэролайн - мать Лидии, а значит, лучше просто оставить женщину наедине с... собой? Да, пожалуй. Самодостаточной и чёрствой леди был никто не нужен.

***

Когда ушёл Себастьян, всё вроде бы изменилось, а вроде и нет. С одной стороны, окружение внешне осталось тем же (если не брать в расчёт побег брата), она так же училась в консерватории, так же сдавала экзамены. Только теперь исключительно на первые места и высшие баллы, потому что с другой стороны - изменилось всё. Хоть скрипачку окружали те же люди, что и раньше, но они резко поменялись внутренне. Мать, всегда тихая и робкая, слегла с депрессией, чему в тайне радовался обнаглевший и одерзевший Рофт, который резко почувствовал свой статус элитного дворецкого и даже не скрывал пренебрежения к женщине при её же дочери. Отец? А стоит ли подробно расписывать, как обучение в консерватории для способной и умной Лидии оказалось настоящим адом? Вы и сами это знаете, однако, добавлю об этом свои пару слов для полноты картины.       Лидия поняла, какого было брату, когда впервые после его ухода сдала промежуточный экзамен на девяносто один балл из ста, проще говоря, второе место. В тот же день на её запястье появилось несколько глубоких ссадин и синяков от ударов линейкой, что так усердно ставил любимый папаша. Если опустить тираду о том, какая она бездарность, и почему Густав раньше этого не замечал, то Лидию это даже не сильно задело, потому что и сама понимала, что козлом отпущения теперь будет она. - Эгоист... - Лидия лжёт, она прекрасно понимает Себастьяна, ведь прожив всего один день из его жизни, она всё осознала. А лжёт ли? У него был кто-то, кто его выслушает. Сама же Лидия, например. Да, а как иначе? Зашуганная мать всё понимала, но слишком боялась гнева Густава, чтобы в открытую поддерживать сына, не ограничиваясь "Опять ноешь?", зная, что блондин в любом случае будет всё отрицать. В её словах было больше холода, чем нужно, но она не специально это делала. Просто она уже давно забыла как это - поддерживать не из-за этикета.       Лидия была сильнее Кэролайн. Она боялась отца не меньше, но осознание, что кроме неё больше некому помочь брату било больнее, чем возможная расплата за сентиментальность. Да, в семье Шваген-Вагенсов не было места слабым и чувствительным. За человечность нужно было платить слишком дорого. Но теперь Себа... Глэм не нуждался в сестре, наоборот. Очень скоро после того инцидента девочка поняла, что нуждается в брате сейчас больше, чем он когда-либо в ней. Но его не было. Она даже не знала где он, не имея возможности просто позвонить ему.       Нет, Лидия лжёт. Потому что если бы она тогда выжала из себя хоть ещё одну каплю смелости, она бы сейчас не сидела, стараясь заглушить всхлипы подушкой и выливая перекись на свежие рубцы ссадин, коим было от силы часа три. Пусть не с Глэмом, но всё равно не с этим ублюдком. Она упустила свой шанс и теперь вынуждена терпеть этот ад. Это был первый день малой ошибки, за которую несправедливо большое наказание, а впереди не один год и не десять лет таких ошибок...

***

Мать и дочь нашли друг в друге опору очень быстро, поняв, что на линии огня они теперь вместе. Все те один-два часа свободного от тренировок, учёбы и репетиций времени девочка проводила в комнате матери, обсуждая что-то из мира моды, цветов (от которых была без ума Кэролайн) и светских новостей. Они никогда не разговаривали по душам, но молчаливые объятия после очередного избиения Густавом были в сто раз эффективнее. Смысл обсуждать одно и то же по сто раз, если исход один? Холодные и скрытные, они позволяли себе чуть-чуть оттаять за промывкой шрамов на руках музыкантки и прикладыванием льда к синякам женщины, но не сильно - за малейшие следы слёз и прочих проявлений слабости Густав, тут же приходивший в ярость, бил их так, что иногда без скорой не могло обойтись. Да и какая разница, если оправдание "напали в заводском районе и пытались ограбить" всегда срабатывало? А кто будет разбираться, что такой обеспеченной женщине надо было в районе простых рабочих?..

***

      Слегка покачиваясь, женщина лет сорока-сорока двух села за белое фортепиано. Чтобы восполнить утрату в плане успешных детей-музыкантов, Густав сразу же записал дочь на курсы фортепиано, за неудачи на которых, не смотря на разность инструментов, наказывал не слабее, чем за неидеальные результаты по скрипке. Перед глазами всё немного плыло - сказывалась половина бутылки коньяка, распечатанная откуда-то из элитных запасов отца, но всё же вскоре из-под длинных музыкальных пальцев зазвучали первые аккорды. Плавные, тягучие, минорные - как любила Кэролайн. Лидия не играла в свободное время, а она и не просила, обе понимали, что один фальшивый звук, и нужна будет новая перевязка, а возможно и банка с H2O2. Сейчас же она могла играть свободно - отец умер около месяца назад, а кроме него никто не посмеет глянуть на неё косо, не то что поднять руку - Лидия мстить умеет, и это знают все в её окружении. Не то, чтобы её боятся, скорее опасаются, и правильно делают, если честно. Властная, сильная и всегда уверенная в себе, она подчиняет любого, кто посмеет её разозлить. Женщина прислушалась. Каждый аккорд, перебор, нота были выжжены в самом сердце - самая любимая песня матери, которую девочка играла в отсутствие отца и Рофта - эта крыса всегда первая доносила на все её промахи. Кэролайн боялась, но невольно заслушивалась и уже через минуту просто наслаждалась мелодией.        Изредка прерываясь на осушение очередного стакана крепкого и несомненно дорогущего алкоголя и бросая косые взгляды на фотографию Кэролайн с пятнадцатилетней Лидией, которую женщина откопала в одном из старых семейных альбомов, она не замечала, что соната давно окончена, а пальцы застыли над клавишами, не решаясь сыграть последний Ля-Минор. Последний аккорд так и остался невысказанным, ведь на этот раз взгляд озёрно-голубых глаз задерживается на фотографии дольше, чем надо. Через пару секунд на клавиши упадут две тёмные капли с частицами чёрной туши и таких же теней. Лидия не сможет подавить всхлип и тихо опустит голову, закрывая глаза. Прошепченное "мама" растворится, не услышанное никем, ведь в особняке никого кроме неё нет - леди выгнала всех ещё утром. Громкие рыдания и крики отчаяния увидят лишь стены, храня ещё одну тайну непоколебимой и дерзкой Лидии. У неё нет мужа, детей, родителей и друзей... Она испортила отношения со всеми, с кем только можно из своих знакомых, даже с Глэмом. Особенно с Глэмом. Как так вышло, что сбежавший с каким-то оборванцем младший братец выиграл во всём? Пусть его семья не идеальна, но она искренняя. И любовь там не картинная, по этикету, а настоящая и живая, не то, что в семье, где их растили - холодная и даже карикатурная... Верные друзья, умные и способные дети, сильная и любящая брата вторая половина, готовые порвать за Глэма не думая. Их любовь к нему до безумия сильная, крепкая и даже смешная, но Лидия почему-то не смеётся. В мире металлистов всё настолько неправильно, но искренне, что суровой и закрытой тёте Лидии там не место. Она хотела бы думать, что непонятно как узнавший о несчастии сестры музыкант ворвётся в особняк и просто будет рядом, скажет, что всё хорошо, что она не одна... Но женщина ещё будучи ребёнком поняла, "Всё будет хорошо" - девиз абсолютных оптимистов, которые верят в добро, людей и принцип бумеранга. Брата явно сейчас успокаивает против его воли та байкерша - Виктория, кажется - его жена. Они бы вполне сдружились, подумаешь, ну перепутала его с братом, и что теперь? На самом деле, если одеть их в одну и ту же одежду, их можно будет отличить только по маленькой родинке Лидии, что так аристократично смотрится около губ. Но она как всегда - больше яда, меньше заинтересованности, и вот, пожалуйста, неприязнь Виктории тогда в лимузине можно было почти буквально прочувствовать. Молодец, Шваген-Вагенс, ты раскатала новый слой колючей проволоки на одной из огромных и толстых стен, что выстраивались годами где-то внутри, закрывая твоё сердце ото всех окружающих тебя людей, даже самых близких, и ты снова осталась одна, потому что единственный человек, которому ты по-настоящему была нужна, умер тридцать лет назад. - Мама... помоги мне, мама... Но никто ей никогда не поможет. Не потому, что Лидии никто не нужен,.. а потому что сама Лидия никому не нужна.