Фиолетовые небеса

Он осторожно прикрыл дверь, под заупокойный плач не смазанных петель. И запер её на ключ. На два скрипучих оборота. Не то чтобы подобное могло остановить на похороненной заживо базе хоть кого-нибудь, даже из числа обычных людей, но его подспудное, неодолимое желание обезопасить Эф всеми возможными способами от всего, что может навредить, требовало именно такой нарочитой параноидальности. Ал не видел повода себе в подобной милости отказывать. Перед глазами ещё стояло завернутое в простыню безучастное тело, рвано и судорожно хватающее потрескавшимися губами воздух в его кровати, когда Алулим уже шагал в сторону столовой. Редкая, не существующая в природе бабочка, выведенный в лаборатории гибрид, изуродованная, раньше времени завернутая в блеклый шёлк паутины. Разве можно теперь её на волю отпустить? Тяжёлые, взлохмаченные кудри занавешивают пол лица. И без того яркие губы, искусанные до крови, теперь кажутся нарочито пунцовыми, как кровавый оттиск, с искривлёнными к низу капризными уголками, с засохшим чёрным бисером солоноватых капель, словно чёрные алмазы, отсвечивающие на пунцовом бархате. Ал сам не осознает, насколько порочно и тревожно выглядит сейчас. Насколько пугающе трассирует по редким прохожим в подземном лабиринте разномастным, чёрно-серым, тёмно-блеклым взглядом. В его присутствии каждый испытывает неловкость. Словно застукал непререкаемого тирана за потрошением очередной не повинной ни в чём жертвы, с руками по локоть в разверстой брюшине, и лишенный возможности что-то изменить, лишь смотрит в пол, истово делая вид, что ничего не происходит, что ничего такого не видел, что ничего не знает. Боковым зрением уловив как очередной безымянный повстанец слишком поспешно свернул в ответвление коридора, Ал с усилием проглатывает готовые сорваться с языка проклятия. Страх всегда преследовал его, как смрад разложения. Он распространялся поветрием, заползал в пустопорожние головы и властвовал там. Алулиму кажется, ещё немного, и он научится читать однотипные, закольцованные мысли окружающих, бегущей строкой наискосок через лица. Раздражение под кожей зудит мириадой паучьих лапок, стучит в затылок белым шумом ненужных мыслей. Отбросить их, забыть, как несущественное, оказалось не так-то просто. Для этого пришлось сделать над собой усилие. Сбросить лишнее, как ящеричный, чешуйчатый хвост. Растоптать. Перешагнуть. Он здесь не за тем. Толкнув сжатым кулаком дверь столовой, осматривает немногочисленных ранних пташек, идет к окну раздачи, чтобы там получить двойную порцию пайка и уйти, слепо ведомый своим бесхитростным, спонтанным планом. Всё ради неё. Всё всегда ради неё. Это так естественно, как дыхание. Выпускать Эф из своей комнаты Ал был не намерен, пока они не разберутся во всем. Пока всё не решат. Пока она не примет тот неоспоримый факт, что теперь принадлежит ему полностью и безоговорочно. Отступать поздно. Отступать бессмысленно. Он свое не отдаст и не упустит. Мысли в голове сумбурные, они там путаются и натыкаются друг на друга, как слепые осы. Под костяным куполом черепа стоит размеренный, монотонный гул. Ал шагает, совершенно не разбирая дороги, неся перед собой нагруженный пластиковыми боксами поднос и больше не глядя по сторонам. Попытка убедить себя, что иного выхода не было, натыкается на неожиданный факт: ему ведь уже всё равно, был тот мифический выход хоть когда-нибудь или нет. Моральные терзания отступили на второй план перед необходимостью принимать решения прямо здесь и сейчас, распутывать какие-то маленькие, сиюминутные проблемы, перед странно приятными мыслями, о том, что его возлюбленному божеству понадобится новая одежда, когда она проснётся, и Ал обязательно её найдет, и принесёт, и, возможно даже, поможет одеться. А потом, скорей всего, опять разденет, только на этот раз медленно и нежно. Собственное застарелое помешательство, всплывшее на поверхность, как апокрифический Левиафан, не пугает и не беспокоит хоть сколь-нибудь. Он давно его принял, понял, полюбил. Оно давно стало неотъемлемой частью исковерканной личности. Подавляющей частью. Необходимой, важной, самой ценной и целостной в уродливом, кровожадном нутре. Потому что Эф — всё, что осталось от его человечности. Потому что она единственная грань, которая отделяет от безраздельного, кровожадного безумия. И это ведь так естественно, что ей же и приходится ощущать на себе весь груз неподъёмной вины, всю тяжесть своей ноши. Он любил её слишком давно и слишком сильно. Это не могло не превратится во что-то титаническое, ужасающее и уродливое. Просто потому что по-другому Алулим не умел. Он сам давно стал таким: титаническим, ужасающим и уродливым. Дверь её комнаты всего в паре метров от его собственной. Естественно. Как бы их предусмотрительный, расчётливый лидер следил за своим бесноватым собратом? Алулим криво ухмыляется, распахивая незапертое бронированное полотно. Старая, облупившаяся краска обнажает лист стали, проклёпанный по периметру. Видимо, по плану безымянных строителей бункера, здесь должен был обитать кто-то важный. Не достаточно, чтобы устроить бедолаге комфортабельную обстановку и отдельный рабочий кабинет, но достаточно, чтобы запирать его на все замки. Комната Эфемериды вылизана и буквально блестит чистотой. Белые стены без каких-либо украшений. Рабочий стол с печатной машинкой и старым, военного образца ноутбуком, упакованным в несъёмный бронированный кейс. Кровать сколочена из сосновых досок, не железная как у него, явно новая, покрыта белой матовой краской, отчего текстура древесины напоминает гипсовый слепок. Или кости выеденные солёными ветрами. Алулим невольно замирает на пороге, прижимая к груди поднос. Он здесь никогда ещё не был. Эф не приветствовала встречи на личной территории. Для этого существовал командный центр, зал для брифингов, спортзал, что угодно, лишь бы не подпускать его ближе. Оставив завтрак на прикроватной тумбочке Ал идет к шкафу, с интересом в нем ковыряется, перебирая совершенно одинаковые майки и скудный ассортимент рубашек, штанов, горчично-зелёных курток с отпоротыми опознавательными знаками и нашивками. Белье в ящике всё как на подбор одинаковое, серое от времени, безликое как хлорированная простынь в морге. В нем даже не пришлось ничего выбирать. Просто потому, что выбирать было нечего. Ухватил первое, что попалось под руку. Вытащил с полок приблизительно такой же комплект тряпья, который вчера срывал с Эфемериды, и перекинув добычу через плечо, собрался уже выходить из комнаты прочь. Но рассеянный взгляд еще раз мазнул по рабочему столу. Почти пустому. Там на краю сиротливо ютились рядом друг с другом всего лишь два конверта, словно жертва у алтаря, перед хромированным монолитом запертого ноута. Он попросту не мог оставить их без внимания. Не мог. И не хотел. Первый конверт, не запечатанный, подписанный «Лему», становится чем-то средним между выстрелом в висок и мучительной, изощренной пыткой. То, что на втором значилось его собственное имя уже не исправляло ситуацию. Любовное послание? Пальцы сами скребут по бумаге, отворачивают треугольный, сухой язык, вытряхивая на ладонь сложенный втрое лист бумаги. Напечатано на машинке. Ровные, аккуратные рядочки слов. Чёрно-серый взгляд бежит по ним, вбирает в себя, прожигает насквозь, воруя всё то, что предназначалось не ему, другому. То, что должен бы читать Лем. Если бы всё случилось так, как рассчитывала Эфемерида. Если бы Ал был именно тем, кем она его считала. Глупая, наивная девчонка, свято верящая в собственное всеведенье. Её прощание с трудом втискивается в готовую расколоть надвое голову. Второе письмо кажется изощренным издевательством. Насмешкой. Ал не верит. Не способен понять и пропустить сквозь себя то, что в нём написано. Просто стоит, глупо и зациклено раз за разом перечитывая въевшиеся в мозг строки. Запоминает их, выжигает кровоточащей клинописью поперёк конвульсивно сокращающихся извилин, щупальцами брошенного на сковородку осьминога, шевелящихся под костяным сводом черепа. Руки дрожат. В глазах расплываются ползущие по бумаге насекомые. Жаль, что их нельзя ухватить за чёрные тонкие лапки, выдернуть с чистого листа. Передавить. Уничтожить. Жаль, что он теперь никогда не сможет забыть прочитанного, никогда не сможет его из себя вытравить, выблевать, извергнуть бурыми комками прокисшей крови. Ему страшно. Искромсав письмо Лема на сотню грязных ошметков, он швыряет их себе под ноги, едва сдерживая порыв растоптать. Свое прячет в карман. Оно там ждёт своего и жалит. Подхватывает на ходу поднос, едва не уронив с него закрытый крышкой стаканчик чая. Ал вылетает из комнаты, словно за его спиной скалят голодные пасти все ужасы мира. Его личные ужасы, тщательно и скрупулёзно подобранные. Хорошо, что его комната совсем недалеко. Желание крушить и рвать на части становится таким же сильным, как и бежать, сносят на совсем пути всё и всех. Мимо проскальзывают плоским трафаретом две безликих двери, скрывающих, кажется, нежилые помещения. Поднос приходится поставить на пол, чтобы вытащить ключ и с третьей попытки попасть им в скважину. В их личной вселенной без изменений. Всё осталось точно также. Эфемерида спит в саване скомканной простыни, с вздернутыми к решетчатой спинке кровати руками. Волосы-протуберанцы разметались по покатым плечам и съехавшей в сторону подушке. На её посеревшем лице веснушки почти вылиняли, стали похожими на налипшие хлопья пепла. Мягкие черты заострились. Их прочертили сизые тени. Ал почти крадется, бесшумно ступает, неся перед собой поднос, с перекинутыми через плечо вещами, о которых уже успел забыть. Поставив завтрак на бок перевернутой тумбочки, сбросив ворох одежды у изголовья кровати, Ал грузно осел на пол, уткнув локти в колени и обхватив трясущимися руками голову. Маслянисто-чёрные, лоснящиеся, словно всклокоченный мрак, волосы заползли между растопыренных пальцев. Он вцепился, ухватил, потянул в разные стороны, бессмысленно стараясь содрать собственный скальп, обнажить сочащийся алым, костяной купол, под которым сейчас всё бурлило и вспенивалось, мучительно вывариваясь в собственном соку, в собственном ужасе. — Нет. Нет. Нет… — Бормочет, начав медленно раскачиваться из стороны в сторону. Как болванчик, готовый кивать головой, стоит его щёлкнуть пальцем. Как неумолимый маятник, с лезвием на конце. Разномастные глаза истерически впаялись взглядом в спящую, отслеживая каждый её слабый вдох, каждый судорожный выдох. Убеждая себя в том, что она жива. Жива. Всё ещё жива. Ничего не случилось. Ничего не произошло. Он этого не сделал. Хотя предсмертные записки всё ещё копошились перед внутренним взором фантасмагорическим сочетанием прощания и прощений, напутственной проповеди, непререкаемых наставлений, приказов и просьб. Эф пришла сюда умирать. Она думала, что не доживет до утра. Она просила его остановиться, прекрасно зная, что это ничего не даст. Как такое могло случиться в сознание Алулима не вписывалось, не втискивалось. Он затравленно смотрел на покрытое ссадинами и синяками тело, отстранёно отмечая, что не помнит когда именно оставил вот тот отпечаток зубов на её шее, что иссиня-чёрные браслеты на её запястьях не сошли несмотря на то, что он отсутствовал некоторое время. Но она жива. Жива ведь? Может ему только кажется? Новый укол животного ужаса подстегнул разрядом электрического тока. Ал вскочил, влез с коленями на кровать, склонился над Эфемеридой, мучительно вглядываясь в её лицо. Дышит. Всё ещё дышит. Теперь страх увидеть её мёртвой в своей постели станет его неотъемлемой частью. Один раз представив нечто подобное, его уже из головы не вытравить, не вытряхнуть, не изжить. Пальцы бьёт мелкая дрожь. Они упрямо тянутся к впалой, болезненно бледной щеке. Гладят прохладный, гладкий бархат кожи, сползают на шею, продавливают, ищут пульс. Хотя всё очевидно, её веки трепещут, под ними быстро и хаотично шевелятся слепые зрачки, уставившиеся внутрь собственного сознания. Потом он вдруг по-настоящему вспоминает про путы и слишком торопливо начинает их распускать, обламывая об пряжку ремня ногти, почти сдирая кожу в кровь. Шипит, дёргается, горбится побитой псиной, выпуская таки на свободу тонкие ручонки. А она всё ещё не просыпается, несмотря на его близость, несмотря на шум и возню. — Эф? Милая, открой глаза… Эф? — Он зовёт, тормошит за обнажённые плечи, лишь со временем, далеко не сразу, добиваясь реакции. Расфокусированный, подёрнутый дымкой непонимания взгляд выхватывает перекошенное страхом лицо, плотно сжатые яркие губы, чёрные, хищным разлетом ястребиных крыльев брови сведены к переносице. Пару блаженных мгновений она не помнит, что произошло, растерянно смотрит в знакомое лицо над собой. Затем память ублюдочно подсовывает обрывки вчерашнего кошмара, вскипает на костях жжёным молоком, грызёт затылок судорогами животного ужаса. — Нет! Не надо! Уйди! Прочь! Оставь меня в покое! — Она кричит, сорванным, надломленным голосом. Трепыхается, в кольце уже слишком хорошо знакомых рук. Безрезультатно. Бессмысленно. Алулим все равно не отпускает. Улыбается, притягивая поближе, впаивая в свою грудь без шанса на помилование. Гладит растрёпанную, шелковистую копну холодного огня, запускает изломанные дрожью пальцы поглубже, к цветочному стеблю шеи, режет острыми подушечками вдоль бугорков позвонков, стекает между, приподнятых в напряжённой попытке спрятаться, лопаткам. — Всё, всё хорошо. Не бойся. Всё в порядке. Слышишь? Доброе утро, — глупо, упиваясь собственным облегчением, бормочет Ал, вжимаясь губами в одуванчиковый пух её волос, пока Эфемерида прячется от него у него же на груди, скребёт беззащитными ноготками по мягкой ткани серой, с зелёными пятнами майки. — Доброе утро, Эф, — повторяет он, как что-то сакральное. Что-то мифическое. То, чего никто из них не надеялся услышать и сказать. — Расскажи мне, милая, кто и как поселил в твою гениальную, чудесную голову этот ужас? Кто сказал, что я могу тебе навредить? Ты ведь вчера шла сюда умирать? Да? Правда? Ты думала, я могу совершить подобное? Правда могу? Это Мбози? Он? Очередное очень точное и прекрасно интерпретированное пророчество на его шакальей шкуре? Ты ведь будешь не против, если я его убью? Правда? Скажи, что да? Она молчит, упрямо пряча лицо, свернувшись угловатым клубком в его руках, словно вырванный из материнской утробы эмбрион. Чтобы заглянуть в янтарь обожаемых глаз приходится выискивать в этом коконе подбородок на ощупь и вздёргивать его вверх, вынуждая выпрямиться, поднять голову, посмотреть. — Что ты от меня хочешь? — едва слышно шепчет она, наконец-то глядя в чёрно-серые, леденящие звериной преданностью глаза. — Правду. Расскажи, как такое могло произойти? — Такое? — Ты правда думала, что я тебя убью? — Думала. Но вариант быть затраханной до смерти как-то в голову не приходил… Даже сейчас она всё равно способна язвить и огрызаться. Алулим улыбается, целует кончик вздёрнутого носа, придерживая второй рукой растрёпанный затылок, чтобы его пленница не отшатнулась. — Глупенькая… — Отпусти меня, — говорит плотно зажмурившись, отчаянно пытаясь сползти с его колен. И самое удивительное, он действительно отпускает. Почти в тот же миг, когда руки перестают её чувствовать, когда кожа остывает в тех местах, где её касалась кожа Эф, внутри вскипает бешенство. — А теперь объясни мне, почему все произошло именно так? Что тебе наплел Мбози? Или ты сама додумалась? Эфемерида отползает на самый край кровати. Спиной вперед. Пятится, не сводя с него глаз. Чтобы забиться в угол между стеной и металлической спинкой, подтянув простыню до самого подбородка. Тёплые, светло-карие глаза неотрывно следят за каждым его движением. Как животное — вдруг осознает Алулим. Эф напоминает загнанного в угол мелкого хищника, у которого больше нет сил на достойное сопротивление и осталось лишь, в упрямой попытке продать свою жизнь подороже, улучить момент и вцепиться в глаза обидчика. — Ну? — Требовательно спрашивает он, стараясь лишний раз не шевелиться, не пугать её. Смирно сидит, с коленями взобравшись на кровать, сминая ногами заляпанную кровью и спермой простынь. — Это был самый приемлемый вариант, — начинает Эф осторожно, шёпотом. — Кто-то из нас троих должен был умереть. Либо я, либо вы оба. Ты дошёл до точки кипения. В сложившейся ситуации попытка тебя ликвидировать стоила бы жизни слишком многим. И Лему в том числе. Вы для сопротивления важнее, чем я. Мои прогнозы не столь точны и вариативны как у Мбози. Ты же наша ударная сила. На Леме держится вся внутренняя обстановка. Убери его — сдерживающий фактор — все тут друг другу в глотки вцепятся через пару дней. Так что я приняла единственно верное решение. Думала всё будет быстро. Свернешь шею, расплющишь о стену и дело с концом. Я не рассчитывала на такое… Всё это неправильно. Ты не должен был. Ал терпеливо и внимательно слушал. В пол оборота к ней, исподлобья наблюдая за тем, как на лице Эфемериды страх сменяется непониманием, настороженность — усталостью. Он помнит выражение её лица в тот момент, когда вжал свою нежданную гостью в стену. Помнит этот затравленный, искренний ужас, при виде вытащенного из кармана ножа. И её вечные просьбы: «Пожалуйста», «Заканчивай это всё». Она просила себя убить? В самом деле? — Значит, ты правда верила, что я могу? — Еще как можешь! — Огрызнулась она, подавшись вперёд, упираясь одной, изрисованной потемневшими кровоподтёками рукой в кровать. — Стоило мне сказать пару лишних слов, и ты бы от меня мокрого места не оставил. Мбози не ошибается! Никогда. Не лги хотя бы сам себе. Мне нужно в мою комнату. Нужно узнать, что случилось. Возможно, теперь всё изменится в ещё худшую сторону. Тебе стоило меня всё-таки прикончить, Ал. И убери, наконец-то этот чёртов колпак. Мне больно. Сдерживать Алулиму себя приходится из последних сил. Сцепив челюсти, на пару мгновений прикрыв глаза. Вдох и выдох обжигающей серной кислотой по гортани. Она его провоцирует. Упрямо и глупо, пытается вынудить сделать что-то совершенно немыслимое. Ещё более немыслимое чем то, что уже произошло. — Нет, — коротко и ёмко выдыхает, вставая с постели. — Я не позволю тебе нарастить силу и выкинуть какую-то глупость, посидишь так. Травмы не критичны. Заживут своим ходом. Хочешь поговорить с этим сукиным сыном, отлично. Я тоже хочу. Но даже не пытайся выкинуть что-то. Слышишь? Тебе то я ничего не сделаю, но каждого кто к нам сунется в фарш перемелю. И твоего обожаемого Лема в первую очередь! Так что думай кому и что говоришь. Думай, что именно делаешь. И даже на шаг от меня не пытайся отойти. Уяснила? Больше никаких сомнений, никаких игр в дистанцию. Мы вместе. Если для этого мне придётся держать тебя под колпаком до конца наших дней, ничего не имею против. Меня всё устраивает. Он подбирает ворох принесенного тряпья, бросает его на укрытые простынью колени. — Одевайся, любимая. Или я тебя одену сам. А потом ещё и с ложечки накормлю. Это ведь так романтично. Это ведь всем нравится. Собственная злость становится чем-то средним между фантомной болью и попытками не сорваться в истерику. Алулим отходит к стене, упирается в неё лопатками, чувствуя, как затылок жжёт проступающий из глубин клокочущего нутра ужас, как картины не случившегося, невозможного, всё более отчетливей занавешивают внутренний взор. Эфемерида с распоротым горлом. Эфемерида задушенная в его кровати. Эфемерида с огромной раной вместо живота. Он мог её убить? Действительно мог? Или пророк сыграл с ними в злую шутку, преследуя свои, непонятные пока цели? Узнать достоверно ничего не получится, пока Ал не доберется до Мбози лично, пока не выдернет из раздутого брюха его кишки и не исхлещет сизыми червями ещё теплых потрохов маленького серого кардинала по его лживой морде. Он не мог. Нет. Кого угодно. Всех! Каждого на этой треклятой базе. Но только не её. Эфемерида корчится под простыней, натягивая на себя одежду. Заворачивается в клетчатую, зелёную рубашку, застегивая её до самого горла. Приподнимает воротник, пытаясь спрятать синяки на шее. Тщетно, естественно. Но ему плевать. Отпечатки собственных рук на её коже греют чувством сопричастности, жаркими, удушливо откровенными воспоминаниями. — Вот, выпей. Ты охрипла, — говорит он, протягивая ей тёплый бумажный стакан, когда Эф встает с кровати, уже выковыривает из скомканных штанов стоптанные ботинки. Непонимающий взгляд из-под упавших на лоб осенним пожарищем волос царапает что-то мягкое и трепетное внутри, саднит на языке придушенным в зародыше чувством вины. Она, кажется, теперь всё время ожидает саркастического хохота, издёвки. Так до конца не может поверить, что всё это было. Что всё это он. Но подстраивается. Инстинктивно. Молча. Выпрямляет ноющую спину, берёт подношение и опрокидывает в себя, глотая залпом. Был бы там кипяток, даже не заметила бы. Алулим смотрит как дёргается едва различимый кадык на тонкой шее, как потом она садится на край кровати и обувается. Всё кажется таким обычным, простым, понятным. Если бы не разгромленная комната с наживо вывернутыми дверками шкафа и глубокими оспинами вмятин в стенах от его кулаков, можно было бы на мгновение поверить — у них все случилось совсем не так. Чуточку, самую малость более правильно. По-человечески. — Пошли, — командует Эф и он готов расхохотаться. Даже сейчас она подспудно пытается перетянуть одеяло управления ситуацией на себя. Алулим покорно идет вслед ссутулившей плечи фигуре. Захлопывает дверь, чтобы сразу же приобнять и впечатать острым плечом себе в бок вмиг напрягшееся тело Эфемериды. Не дёрнется теперь. Не сбежит. Идти ведь всего — ничего. Пара метров мимо слепых дверей. К оставленной без присмотра комнате Эф. Где уже орет телефон. Он убирает сдерживающую руку только за запертой дверью, позволяет подбежать к горланящему куску военизированного пластика. Связь между бункерами проложена по-старинке. Медные провода, архаичные кабели в резиновой обмотке, на сотни километров во все стороны. Надёжные. Их так легко не отследить, и не заглушить, если не знать в каком именно месте следует искать, вгрызаться в каменистую породу, вылавливая спасительную пуповину говорящего металла. Эф подносит к уху тяжелую трубку, выдыхает короткое: — Алло? И превращается в слух. Он так и стоит за её спиной, слушает трескотню помех, кашель и хрипы. Едва уловимо раскачивается с мыска на пятку, дыша запахом её волос. Таким уже знакомым. — Ал? Тебя… — как-то слишком придушенно шепчет Эф и Алулим выходит из своего транса, перехватывает нагретую её ладошкой трубку, прижимает к уху, почти рычит в раструб микрофона. — Что? — Ал? Это Мбози, слушай меня внимательно. Времени осталось не так много. Она сейчас под воздействием твоих сил? Не прекращай его. Если не хочешь, чтобы ваши дети исчезли так и не родившись, не отходи от неё ни на шаг. От этого зависит ваше будущее. Всех вас. Когда родятся близнецы наш вид получит шанс на свободу. Настоящую. Так что сделай всё, что от тебя зависит, чтобы помочь им в этом. Знаю, ты хочешь меня убить. Имеешь право. Но не успеешь. Мне осталось несколько часов, а у вас будут сейчас дела поважнее, чем убивать умирающего. Зури закончит книги и передаст вам их, когда всё уляжется. Пока что инструкций и без них хватит. Просто защити Эфемериду, хорошо? И, мужик, на самом деле ты должен быть мне благодарен. Было чертовски нелегко выстроить именно этот вариант, в котором у вас есть будущее. Теперь только от тебя зависит каким оно будет. Постарайся всё не испортить. Я верю в вас. В трубке пролаяли гудки. Алулим ещё пару минут стоял, глядя в стену перед собой, не замечая, что вжимает стоящую перед ним девушку в свою грудь одной рукой чуточку сильнее, чем следовало. Впрочем, она паре новых отметин на плечах уже даже не противилась. Стояла, опустив голову, переваривая услышанное. Что-то свое, такое важное, решая. Выходит ими сыграли, расставили как пешки на доске и позволили совершить заведомо известные шаги. Что было бы не отправься она вчера в комнату Алулима с упрямой готовностью умереть? Покорная. Надломленная. Просто оставь она его одного? Или придя, скажи что-то свыше уже произнесенного? Варианты не случившегося будущего громоздились над ними грудами фарфоровых пирамид. Тронь основание — и всё разлетится на снег хищных, голодных осколков, с грохотом и перезвоном разрушая их мир. — Ал? Эф с трудом могла сказать, что именно сейчас хотела услышать. Но молчание под громогласный клекот его сердца с спину оказалось тяжелее, чем все что она испытывала до этого. — Да, милая. Словно дожидаясь отмашки, психопат с разномастным, потерянным взглядом уткнулся лицом в её волосы, шумно засопел. Он так и стоит, заслоняя, обеими руками обнимая, едва заметно раскачиваясь, словно маятник. Передавая это неторопливое движение пленной. — Нам нужно будет о многом поговорить, но пока что постарайся быть поближе и просто держи своё поле. Хорошо? Нужно объявить общий сбор. Всё решится сегодня. — Хорошо. Ему было на самом деле плевать на восстание и прогнозы. Даже на дохнущего где-то в сотне километров от них пророка тоже плевать. Дар Мбози давно выел его изнутри, кожа, отражающая картинки будущего, оплыла и постоянно разрасталась, складками и лентами сползая с изможденного тела. Её не успевали срезать. Раны не успевали заживать. Их величайший провидец не прожил и тридцать лет, за это время умудрившись создать всё то, что их окружало сейчас. И, возможно, всё, что будет потом. Люди, ресурсы, планы. Даже их с Эфемеридой дети. Не рожденные ещё. Невозможные по своей сути. Но упрямо существующие как прощальный подарок его безумию. Эф служила лишь символом и талантливым управленцем. Их истинное божество, давшее шанс всем выродкам рода человеческого на спасение, сейчас где-то там подыхало в муках. А Алулим даже не удосужился поднять голову, зарывшись носом в рыжие лохмы. Он улыбался, впервые за многие годы спокойно и искренне. — Пошли, устроим эту чертову революцию, — прошептал, не открывая глаз.