Фиолетовые небеса

Прикосновение. Невесомое, мягкое чем-то шероховатым и горячим к озябшей коже. Длинные, растянутые во времени интервалы тактильного контакта. Кто-то ловит кончики пальцев, сжимает. По руке бежит волна щемящей, тесно сплетенной воедино с тоской нежности. Кроет, как прибойной тяжёлой волной, чужой, прогорклой любовью. Воспаленной и всеобъемлющей, как сепсис. Ужасающей. Лем? Первая мысль вспыхивает в сознании и гаснет затонувшим в пучинах голодного океана утлым суденышком. Нет. Лиамова любовь была восторженной и чумной, слепой как новорожденные котята, на ощупь ищущие материнское тепло. Безапелляционной и неотвратимой как смертельный диагноз. Но светлой. Не любовь даже, одержимость. Яркая, слепящей белой вспышкой выжигающая сетчатку. Сейчас же Эмерих чувствует что-то старое и глухое, успевшие покрыться хитиновым панцирем, отрастить шипы и жвала, звериные когти, клыкастую пасть. Чувство — монстр, который не рычит даже, глухо рокочет на самой границе перехода в дробящий кости ультразвук. Чужая любовь проходит по коже наждаком широкого звериного языка, слизывая все воспоминания о редких чужих прикосновениях. Ревнивая. Жадная. Едкая, как полынный настой. Эта любовь, жрущая саму себя и саму себя порождающая в бесконечном мучительном цикле, не была похожа ни на что ранее виденное, ощутимое. Она пугала. Она подавляла. Она норовила забраться под кожу и пустить там метастазы. Открывать глаза совсем не хочется. И Эмерих плотнее смыкает веки, вздыхает потрясённо почти давясь очищенным, безвкусным воздухом и лавиной чужих эмоций. Пахнет горькими жёлтыми цветами, что растут на скалах побережья. Их созвездия-россыпи венчают голые уступы ранней весной. Маслянистые, мелкие листочки под пальцами расползаются липкой слизью, только надави. — Мальчик мой, очнись. Глухой шепот, бархатный рык, почти мольба, бьет наотмашь, вынуждая дернуться в немой попытке руку вырвать, распахнуть глаза во всю ширь и от нависшего на фоне белого потолка чудища отползти. — Килгор? Сознание стагнирует, извивается ужом, с трудом прожевывает забивающий легкие ужас. Слабое тело, лишившееся всех ресурсов, исхудавшее и больное отказывается повиноваться. Эм лишь нервно взмахивает свободной рукой, пытаясь отодвинуть от себя нависший над ним кошмар, отмахнуться. Чёрная, с когтями-лезвиями рука бьет темнокожее, с софитами фиолетовых зрачков, лицо по щеке, оставляя глубокие царапины, в дополнение к ровному, уродливому шраму. Он еще совсем свежий. Когда Килгор кривится в гримасе из рваных краёв сочится розовая сукровица, смешивается с тонкими струйками лиловой крови из царапин. — Прочь! Эмерих отползает по резиновому насту, извиваясь оторванным ящеричным хвостом, выныривает из-под тени инопланетянина и забивается в угол у самой стены. — Не приближайся ко мне, урод! До разума с опозданием доходит несколько важных открытий. Он больше не в бункере. Вокруг белые стены, много света, просторное помещение с потолком-куполом и вогнутым в зияющий за стенами каюты космос, обзорным иллюминатором-пузырем. На Эмерихе облепивший словно вторая кожа комбинезон, совершенно не выгодно подчеркивающий непривычную, угловатую худобу. И самое главное, у него опять две руки. Вторая — точно не человеческая. Вжимаясь спиной в теплую, словно живая, стену, парень ошарашенно смотрит на угольно-черную свою-не свою лапу. Длинные тонкие пальцы из-за когтей кажутся еще длиннее. Ухватив край узкого рукава Эмерих, на удивление без усилий, закатывает его выше локтя, обнаруживая границу, где соединяется его плоть и чужая, инопланетная. — Её вырастили из нашего смешанного генома. Проблем быть не должно, ткани срослись почти идеально, если не считать рубцов на кровеносных сосудах. Иногда восстановленная конечность может немного мерзнуть, из-за начальной разницы температур в организмах наших видов, но к этому можно привыкнуть. Эмерих слушал, вглядывался в едва знакомое лицо, покрываясь липкой плёнкой холодного пота. Слушал и пытался осознать. Их смешанный геном? Восстановленная? Сколько он пробыл в отключке? Что еще этот хер успел с ним сделать? Куда ублюдки дели Теха? Ведь и его отправили к колонистам как прощальный трофей. — Ты благодарности ждешь, мудила? Если бы не ты, мне бы и не понадобилась новая рука! Потому что старая была бы на месте! Это все из-за тебя, хер ты космический! Из-за тебя и таких как ты. Даже не суйся ко мне, понял? Не приближайся ни на шаг или я тебе этой выращенной из нашего смешанного генома лапой глотку вскрою! Отчаянье и злость. В запертой комнате с телепатом, на одной постели с врагом, в сотне километров над родным миром, без шанса вернуться. А то, что они тут на местном аналоге просторного ложа расположились Эмерих просек быстро и еще больше от этого взбеленился, совершенно бессильный, загнанный в угол во всех смыслах, полыхающим ненавистью взглядом буравит замершего на самом краю монстра. Он не шевелится. Смотрит в ответ тускло светящимися аметистовыми гляделками, даже стереть кровь со щеки не удосужился. — Эмерих, ты еще слишком слаб. Ляг, пожалуйста, и успокойся. В голосе коммандера укор и ласковая, снисходительная просьба, так уговаривают непослушных, капризных детей. Фиолетовые светящиеся пятна зрачков неотрывно следят за вжавшимися в стену парнем, пресекая на корню любой адекватный план к бегству. И куда бежать? Он на космической лохани, в невесомости, брошенный всеми, отданный врагу. Все, что можно предпринять — по-тихому вскрыться услужливо предоставленными когтями из общего, мать его эволюцию, генома. Вот только шансов остаться в одиночестве на достаточное время нет. По ту сторону чёрного плацдарма сидит монстр, читающий его как раскрытую книгу. Именно поэтому он вдруг так настороженно хмурится, чуть смещает тело, подбираясь словно матерый хищник для прыжка. Урод не даст сделать ничего. Урод свято верит, что трофей принадлежит ему и согласие, смирение, принятие лишь вопрос времени. — Я не лягу в помещении, где находишься ты. Съебись. Проваливай! Слышал?! И еще, я хочу видеть Теха. Что вы с ним сделали, ублюдки? Тоже какому-то уебищу клыкастому в койку подложил? Ему было настолько нечего терять, кроме собственной головы, что все происходящее мотивировалось не храбростью даже или кипящей в венах злостью, а вполне банальным желанием инопланетного кретина довести, вынудить себе свернуть шею и счастливо сдохнуть, избежав куда худшей участи. Ускользнуть из реальности, которую своему трофею готовит он. Выиграть хотя бы так, оставив вражину с носом. Кретин сидел, упираясь коленями в чёрное, прорезиненное плесо овальной кровати, уложив руки поверх бугрящихся продольными мышцами бёдер и решительно, вопиющее не велся. Смотрел фиалковыми тускло-светящимися блымалками, сжав тёмные губы в тонкую линию, с левой стороны переходящую в зигзагообразный, почти успевший поджить разрыв и не собирался впадать в священную ярость. Сука! — Нет, — лаконично гаркнула монстрина и Эмерих переменился в лице. — Что значит "нет"? — Все нет. Ты не останешься один, я никуда не уйду, ты не увидишь своих друзей, пока не научишься вести себя нормально. И эндемик, который прибыл вместе с тобой ещё не обрёл свою пару. Так что нет, Эмерих. Тебе придется привыкнуть к новому положению дел. Привыкнуть ко мне. Несколько мгновений они молча буравят друг друга взглядами. Выцветший до почти жёлтого светло-карий и внеземной, светящийся фиолетовый. Злой и затравленный в настороженный и всепонимающий. — Да пошел ты! — наконец шипит по-змеиному Эмерих и собрав остатки всуе растраченных сил рывком бросается в сторону, прочь с кровати, к противоположной иллюминатору стене, где ряд кожистых, овальных арок вселяют надежду на наличие двери. Побег завершается где-то у самого края, в капкане загребущих, увенчанных когтями лап, которые дотянулись, сцапали, спеленали, вместо желанной свободы подарили тактильное знакомство с рельефной, широкой грудью, лишь отдалённо по строению напоминающей человеческую. Волна чужих эмоций, замешанных на испуге, вине и оглушительной, монструозной любви давит стотонной глыбой, выбивает из глотки сдавленный хрип. Слишком по живому. — Пусти тварь! Отъебись! Убери свои грабли от меня! Исхудавшее тело извивается и бьется, дергается в капкане принудительной близости, заваленное на бок на кажущееся живым ложе, предусмотрено перехваченное за темнокожую когтистую кисть чужой, побольше и посильнее. Вжатый в ненавистное тело чужака, Эмерих окончательно теряет контроль. — Ненавижу! Ненавижу тебя! Почему не сдох на той сраной базе?! Какого хера приебался? Я тебе не баба, липнуть ко мне со своими светящимися зенками! Слышишь? Нихера я на это дерьмо не купаюсь! Ты мне не нужен! Я тебя не знаю. Ненавижу! Отвяжись, мудак! Умостившееся за спиной чудовище молчит. О него можно до сотрясения мозга стучать затылком, чувствуя под ударами упругое, горячее тело. Можно сдирать себе беззащитные ногти уцелевшей руки, пытаясь сбросить оковы объятий, пока более пригодную для этого инопланетную лапу держат в бережных и нерушимых тисках. В ответ лишь молчаливое сопение, носом в макушку, явно запоминая запах волос, наслаждаясь происходящим. Он-то это граничащее с мукой удовольствие чувствует тоже. И разочарование пополам с уже привычной, выжигающей корень языка горечью задавленной вины. — Ты не помнишь. Ты ничего не помнишь. Ты забыл меня, мой мальчик. Ох, Эм… Как же сложно нам будет. Едва различимое бормотание слышится только когда Эмерих окончательно умаялся бесноваться, растратил все те жалкие крупицы своих сил, что еще остались, утих, умолк, уронил растрёпанную русую голову на насильно просунутое под щекой плечо. — Знаешь, я так долго тебя искал. Так много всего совершил, чтобы вернуться. Знал, что будет трудно. Ждал чего-то подобного. Но не такого, не мог даже представить, что ты меня попросту сотрешь из своей памяти. Почему, Эмерих? Почему ты решил все забыть? Я ведь обещал, что мы встретимся. Обещал, что прилечу за тобой. Почему все именно так? Хочешь я верну тебе утраченные воспоминания? Мысли путались, прогибались под натиском чужих эмоций, растекались неясными образами и даже привычная злость, исправно служащая спасением от эмпатии, больше не помогала. Белостенное помещение, с плавными линиями и неясным источником света двоилось перед глазами, норовя в любой момент взорваться радужными пятнами и потухнуть. Сознание извивалось пойманной за хвост змеёй, иступлено пытаясь укусить пустоту. — Верни мне отца, урод. Верни мне мою жизнь. Планету, сука, верни, без ваших ублюдских рож на каждом углу. Можешь? Нет? Ну так нехуй мне зубы заговаривать своей высокопарной хуйней. Я тебя знать не знаю и знать не хочу. Эмерих сдавленно шипит, отчаянно борется за остатки своего здравомыслия и против чужих чувств, накатывающих штормовыми валами, тоже борется, заведомо проигрывая под их хтоническим натиском. — Ясно. Значит, пока еще не время. Поговорим об этом потом. Поспи сейчас. Ты слаб. Да, он слаб. И это хуже всего. Рядом с темнокожей громадиной, которая может просто чуточку сильнее сжать руки и поставить в этой фантасмагории кровавую точку, он котенок, лишенный зубов и когтей. Собственная ущербность режет и колет внутри, почти так же сильно как чужая, нахер не сдавшаяся, любовь, укутывающая вакуумом всепринятия и всепрощения. Эмериху паскудно, хоть вой. А вместо этого он понимает, что неуклонно проваливается в глухой ров сна, готовый его проглотить как голодная пасть. — Сдохни, нахуй. Просто сдохни… — шепчет он в самом конце, прекрасно понимая, что желанию сбыться не суждено.

***

— Сдохни, нахуй. Просто сдохни… — шагреневым шепотом по руке, к которой прижата прохладная щека. Его мальчик вырос. Его мальчик испуган и зол. Он так слаб и силен одновременно. Упрямый, несломленный, готовый выгрызть свою свободу беззащитными пластинками смешных, человеческих зубов, стоять до последнего, умереть, если подвернется хоть малейших способ. По гортани скользит липкий ужас. Мышцы под кожей подрагивают, волнообразно напрягаются, разогреваются, как перед боем, в преддверии атаки, предчувствуя опасность. Одна мысль о том, что обретенному смыслу его существования что-то угрожает, вытряхивает наружу все древние инстинкты, превращает в напружинившегося хищника, готового рвать и кромсать. Вот только некого. Его мальчик готов сдохнуть лишь бы не быть с ним и от этого становится настолько паскудно, что в пору идти на ках-ар вместе с Котой. Русая голова неподвижно лежит, уроненной на плечо, все тело пленника расслабленно, он спит, вновь погружений в глухое забвение телепатической волной притаившегося за спиной коммандера. Почему-то ему казалось, что стоит найти утраченную пару и все проблемы разом решатся. Настанет блаженное единение, обретение, все его ментальные раны, все искореженные контуры личности — исцелятся. Глупо. На самом деле выросший в своём противоречивом и жестоком мире эндемик, взрастил в себе лишь ненависть. Вытеснил все воспоминания о совместном времени, стер его из своего прошлого. Осталась только злость и горечь, да скорбь по отцу. Как на зло вырастивший его пару старик оказался на редкость агрессивным ветераном какой-то из бесконечных людских войн. Вполне закономерно, что он подвергся исправлению. И теперь у Эмериха ещё один повод ненавидеть умаев. Ненавидеть Килгора. Станет ли лучше, когда мальчик все вспомнит? Возможно. Коммандер столько лет жил лишь этими воспоминаниями о прошлых долгих разговорах, о доверчивом взгляде ребенка, о его улыбке и открытой, слепой готовности верить каждому слову. Осталось ли в Эмерихе хоть что-то от того малыша, которого он знал? Или теперь их ждут только молчаливые состязания и попытки не дать паре себе самому навредить? Ответы терялись где-то под сводами увитого светлыми, спутанными прядями черепа, и нырять в глубину этого сознания Килгор никак не мог. То, что он насильно держит ослабшего от всего, что с ним сотворили, мальчишку в бессознательном состоянии, уже причиняло почти физическую боль. Копаться в мыслях своей пары Килгор не мог. Ему для ощущения накатывающей безысходности вполне хватало и лежащего на поверхности, мыслей, которые пленник буквально кричал, искря затравленной агрессией и плохо сдерживаемым ужасом. Возможно, со временем они что-то смогут с этим сделать. Лишь бы время это было. Все, что оставалось коммандеру — лежать, отсчитывая удары сердца в груди своей пары, тесно прижимая его к широкой, темнокожей груди, под обманчиво тонким покровом контактной ткани. Разве не к этому он стремился сквозь парсеки холодного и пустого космоса? Не об этом мечтал?

***

Он просыпался и засыпал. Злость выгорела, как пронзенное молнией дерево. Спустя ещё несколько приступов громких криков и попыток сбежать, все так же задавленных петлями объятий и принудительным погружением в сон, внутри осталась лишь обугленная чернота. Эмерих впал в апатию. Сообразил, что будет засыпать всякий раз, когда попытается свалить от своего тюремщика даже на другой конец кровати, и начал бояться спать. Упрямо лежал, прокручивая в голове воспоминания, погружался в бесконечные попытки найти несуществующий выход, вспоминал последнюю прочитанную книгу или просмотренный фильм. Все, что угодно, лишь бы остаться в сознании. Полная беспомощность в руках монстра пугала до дрожи. Фантазия раз за разом рисовала мерзости, которые мог сотворить этот ублюдок с безвольным телом и, каждый раз пробуждаясь, Эм мучительно к себе прислушивался, пытаясь угадать, где и как к нему прикасался чужак, теперь настолько неотвратимо близкий. Он ел то, что подсовывал пришелец, пил безвкусную воду. Время тянулось бесконечно, казалось, прошли годы. Так или иначе Эмериху со своим вынужденным сожителем пришлось договариваться. Чтобы выторговать хоть мизерные мгновения мнимого одиночества. В душе, здесь больше похожем на замкнутый в прозрачной трубе пылевой смерч, очищающий тело не драгоценной в космосе водой, а какими-то сыпучими смесями, явно подверженными многократной переработке в последствии. В уборной, которой пользоваться пришлось только после подробного инструктажа. Жизнь превратилась в череду уступок и договоренностей. Эмерих сам не понимал зачем этим всем занимается. Потому что не нашёл способа сдохнуть достаточно эффективно и наверняка? Все еще хотел увидеть технопатов и убедиться, что с ними все в порядке? Надеялся на что-то? На что? Коммандер не отходил от найденыша ни на мгновение. Караулил под дверью уборной и душевой секций, готовый в любой момент вломиться и помешать сделать что-то опрометчивое, таскал за собой по коридорам на редкие собрания с советом офицеров, больше напоминающих неторопливую сводку новостей или заседание снобствующих демонов из ада. Все эти клыкастые морды, всех оттенков от белого до чёрного, через разномастные варианты серости, вводили Эмериха в ещё большую апатию. В конечном итоге первым сдался Килгор, вместо привычной попытки вжать пленника в свою грудь и уложится на кровати, способной затягиваться кожистыми, тускло подсвеченным пологом, сел напротив, подогнув под себя колени и тревожно заглядывая в лицо. — Эм? Тебе, кажется, скучно на корабле. Привыкший игнорировать большинство фраз и вопросов тюремщика парень ошарашенно вскинулся, вперил в пришельца подведенные тёмными тенями усталости глаза, от такого обрамления ставшие ещё более яркими, почти светящимися, как аметистовые гляделки умая. — Гениальное наблюдение. Долго думал? За время, проведённое под боком у врага, Эмерих успел понять и смириться с тем фактом, что громадина для него совсем не опасна. Что бы он не говорил. Максимум — уложит спать на своём плече. Не так уж страшно глядеть в перечеркнутую успевшим затянуться шрамом рожу. — Долго, — совершенно спокойно гнул свою линию коммандер, рассматривая его с успевшим набить оскомину вниманием и обожанием тупого фанатка, — И хочу предложить тебе сделку. Эм напрягся, ожидая чего угодно. — Какую ещё сделку? — настороженный взгляд из-под отросших до неприличия русых вихрей. — Один из прибывших с тобой эндемиков, встреча с ним, в обмен на проведённое вместе со мной время. От такой наглости Эмерих почти задохнулся, нервно дернул уголком рта, кривясь в саркастичной ухмылке. — Ты шутишь? Я тут столько времени торчу в этой конуре с тобой наедине, что, по-моему, заслужил месяц отдыха вдали от твоей рожи и этой убогой койки. В ответ на провокацию пришелец даже бровью не повёл. — Это не считается, — невозмутимо заявил чужак, и Эмериху оставалось только презрительно фыркнуть. — Ну естественно. Я даже не сомневался в том, что ты придумал какую-то мерзость, сраный урод. Коммандер тяжело вздохнул, все так же глядя свой паре в глаза почти не мигая, к нечестным эпитетам он давно привык. А вот мысли, которые их сопровождали по-прежнему хлестали словно плети по обнажённым нервам. — Выслушай для начала. Я предлагаю каждую встречу с твоими соотечественниками обменивать на проведенное время со мной вне каюты. На флагманском корабле есть что посмотреть. Тебе понравится. Просто подумай над этим. Иначе мы будем и дальше находится максимально долгое время тут, наедине, без изменений. В предложении точно был подвох. Эмерих это носом чуял, но какой? Перспектива выбраться из камеры заточения все-таки выглядела слишком заманчиво. — И почему же ты раньше не показывал мне все эти охуенные места на вашей херовой космической лохани? Испытующий прищур янтарно-карих глаз вынуждает умая впервые с момента их встречи едва уловимо улыбнуться, бледно и надтреснуто, одним лишь уголком губ. — А ты бы стал смотреть? Брось, мальчик мой. Тебя ж и волоком было не затащить. Все ждал, когда я начну тебя насиловать или убивать. Какие тут прогулки? В ответ на обличительную речь, Эмерих встрепенулся, взгляд его вновь полыхнул ненавистью. — Ой, да ну тебя нахер с такими предложениями. Отъебись! И вместо продолжения диалога парень сполз с кровати, забился в нишу обзорного иллюминатора, отвернувшись к безликим призракам звёзд. Естественно «отъебстись» Килгор не желал, вместо этого подошёл к нише, облокотившись на её край и уставился на парня. — Ты же понимаешь, что пытаешься кривить душой в присутствии телепата? В ответ лишь тишина и сосредоточенное сопение. — Я не буду лезть тебе в голову, никогда, но то, что на поверхности всплывает и читается само, так что я знаю, что ты согласен. — В жопу пошел! — Ох если б, мой дорогой. Но боюсь мы до этого ещё не скоро доберемся… — Да я лучше сдохну! — Не сдохнешь, — Килгор присел у ниши, невесомо прикасаясь к острым коленям. За несколько прошедших дней его пара перестал напоминать оживший труп, но все еще казался удручающе хрупким, бледным и временами злым как вытащенный из гнезда дугору, — Хотя тебе понадобится время чтобы восстановить форму. На умая Эмерих не смотрел, на прикосновения не реагировал и всячески изображал крайнюю заинтересованность изображением на вогнутой линзе размером с добрый аквариум, параллельно очень старательно думая маты. По кругу. Хочется ублюдку мысли его читать, пусть читает. От бешенства и открытых попыток сбежать Эм переключился к более изощренному тихому протесту, все больше стараясь замыкаться в себе. Именно этот факт скорее всего вынудил пришельца сменить тактику, и вместо принудительных объятий и бесконечного сна пуститься в более тонкую игру. Впрочем, ублюдок был прав. Эмерих увидеть нормальных людей хотел, на предложение купился, даже прогулки по кораблю не казались особо высокой ценой. — Если мне что-то не понравится, ты об этом пожалеешь, — сухо, все так же не глядя на громадину, пристроившуюся у облюбованной ниши, выдал вместо ответа эмпат, уже привычно утопая в опостылевшем чувстве любви, настороженной надежды, щемящей под ложечкой нежности. Контактная ткань умайских костюмов, в отличие от человеческой одежды, не спасала от наплывов чужих чувств. Это бесило. На самом деле, Эмериха теперь бесило почти все.