Фиолетовые небеса

Он уснул. Впервые за долгое время сам. Не потому, что пришелец решил погасить беспокойство, агрессию или излишнюю конфликтность своего питомца самым гуманным на его взгляд способом. Просто уснул. Естественным путем. Совершенно вымотавшись, истратив себя, расплескавшись по отцовскому дому как кипучая, солёная вода прибоя, вдруг решившая выйти из берегов, обрести плоть, растворить в себе все оттенки чужого горя, утраты, обретения и надежды. Эмерих не хотел помнить свой последний день на Земле таким. Не хотел чтобы этот последний день был. Не хотел уносить к чужим звёздам образ отца, поднимающего парализованного Сэма с пола его спальни, усыпанного стеклянными осколками. Но это всё, что у него осталось. Всё, что ему оставили и Эммерих мог лишь цепляться за острые грани травмирующих воспоминаний, срезая подушечки пальцев по кусочку, гранатовым конфети расслоенной на волокна плоти. Пока Килгор цеплялся за него с тем же рвением, только в реальности. Чужие пальцы на плечах ощущались даже сквозь сон. Странным образом они удерживали на самой кромке бездны, не давая в неё провалиться и исчезнуть окончательно. Почти прожигали дыры в стынущей, бледной коже. Всё из-за разницы температур. Умай горячее на несколько градусов, твёрже на ощупь. Его гладкая серая кожа — среднее арифметическое между кипящей ртутью, шагренью и дельфиновым плавником. Если совсем забыть к чьей груди жмётся щекой Эммерих, можно наконец-то расслабиться и себя, измученного отпустить. Пусть пришелец осторожно льнет щекой к макушке. Пусть перебирает через ублюдский белый комбинезон выпирающие бугорки позвонков на ссутуленной колесом спине. Пусть. Если ему так нужно. Лишь бы не тревожил и ничего не говорил. Не лез в голову. Не будил. Эммерих спит, тревожно и перепуганно. Нервно донельзя. Но спит. Коричные ресницы вздрагивают от бегающих под веками зрачков. Вместо сновидений — невразумительное месиво из отцовских криков, Сэмовых рук и губ. Даже это лучше опостылевшей яви, в которой нужно что-то думать, осознавать, переваривать. Нахуй. Лучше прятаться в объятиях коммандера умайского флота, забивая собственные эмоции и ощущения его, как забивают палкой новорождённых котят. С чавканьем, писком и клочками пестрого меха, разбросанного по сырому асфальту. Путь наверх прошёл мимо. Эммерих большую часть его проспал, прижатый к горячей туше коммандера, укутанный его руками, разгрузочной сеткой поверх, мегалитическими чувствами умая, как всегда обернутых вокруг спесивого эндемика в сто тысяч слоёв. Эдакий защитный кожух, словно Эммерих радиоактивен. Урановый стержень на коленях коммандера. Коммандера, тратящего совсем немного внимания на управление их шаттлом и всё доступное внимание на наблюдение за человеческим детёнышем, свернувшимся в его объятиях угловатым, уродливым клубком. Эммерих просыпается от глухого толчка. Пытается проморгаться, уткнувшись носом в жилистую, грифельно-серую шею. Заполошно дышит, продираясь сквозь собственные кошмары и еще более кошмарные воспоминания. В голове — прелая, гнилая вата. На языке — желчная горечь и с трудом проглоченный стон. И пальцы Килгора в волосах, скребущие кончиками когтей затылок, успокоительно-теплые, по умолчанию заботливые, совершенно непрошенные, но нужные. Потому, что эмоциональный фон умая сейчас как волнорез, отсекающий бушующий где-то внутри шторм. Лучше так, чем наедине с собой. — Мы вернулись. Тебе тут помогут. Держись Эмери. Ещё чуть-чуть… Мягкий, виноватый шелест стрянущего под кадыком голоса. Коммандер даже не разговаривает. Он шепчет и придушенно хрипит в макушку, цепляя губами медово-русые, непослушные прядки. В ответ Эм тупо молчит. Сказать ему нечего. Говорить незачем. Можно просто закрыть глаза и позволить себя вытащить из шаттла, как куль с сырым мясом. Потому, что нет никакой уверенности в собственных ногах, в способности ходить самостоятельно. Пусть так. Пусть как угодно лишь бы не думать. Не сейчас. Эммериху критически нужно время, пауза на то чтобы собрать себя по ошметкам, свалить в нелицеприятную кучу и как-то замаскировать эту развалину видимостью разумной жизни. В посадочном ангаре их уже ждет медик и Лиам. Совет офицеров, извещенный о том, что ближайшие сутки руководство экспедиции будет осуществляться без видимого участия коммандера, спешно перекраивает планы. За спиной эмпата маячит Маар, которому тут делать, вроде бы, нечего. Но синеглазая образина деловито топорщится короткими хи, временами укладывает длиннопалую лапу на плечо альбиноса, обозначая своё присутствие. Эта инь-янь парочка кажется неразделимой, как симбиотический организм и, в кои то веки, не бесит. Эммериху просто похуй. Этот вселенский «похуй» накатывает волной, накрывает войлочным одеялом и баюкает. Явно не естественно. Очевидно же, источник штиля стоит напротив, медленно лупает клубничными зенками на бесцветным лице. Безымянный медик что-то стучит на желейном узле белого цвета, оплетающем его запястье. Но ни экранов, ни символов на инопланетной хреновине нет. Просто ком белой кожистой плоти, обёрнутый вокруг чёрной кисти чистокровного умай-тэ. — Эндемик стабилен. Но лучше поместить его в биогель для полного восстановления. Говорит грей, конечно же, для Эммериха. Килгор и так в состоянии считать данные с диагностического узла. Или мысли медика напрямую. Но господа умаи дохера вежливые. Они раз за разом всё повторяют для землян, как для клинических дебилов. Спасибо, хоть не медленно да по-слогам. — Даже не думай, — сквозь восхитительный, умиротворяющий «похуй» производства Лиама, безжизненным голосом шепчет Эм. — Только рискни, я тебе этого не прощу. В аквариум из лечебного желе Эмериху не хочется настолько сильно, что даже объятия Килгора не напрягают. А, может, они сейчас не напрягают благодаря стараниям альбиноса радом. Думать, что после приступа и откровений Сэма в близость коммандера он сам, добровольно прячется, сейчас лишнее. Думать в принципе не лучшая затея и выяснять что-то парень не пытается. Ему уютно в этой хлорированной вате дареного спокойствия, в горячем кольце когтистых рук. Так что остальное не существенно. В ответ на очередной ультиматум пары, Килгор глубокомысленно молчит. Делать это с очень серьёзным, возвышенным хлебалом умайский коммандер умеет просто мастерски. И медик сваливает, оставив землян на попечение своих пар. Ангар они покидают пёстрой четвёркой. Лиам старается держаться поближе к коммандеру, точнее к эмпату на его руках. Маар старается шагать поближе к Лиаму, время от времени поглаживания по плечу, словно альбинос — нервное, редкое животное, что-то ему хмуро шепчет. Эммерих не старается ничего, ему всё так же похуй. — Тебе нужно начать работать над контролем способностей, — участливым, жалостливым тоном гундит непрошенную проповедь альбинос. Со своим выбритым виском и глазами цвета клубничной жвачки он похож на хипстера с тонкой душевной организацией и каким-то чокнутым хобби, вроде коллекционирования перьев крячек, или борьбой с глобальным потеплением. Или даже на ангела-наркомана, подсевшего на молитвы верующих внутривенно. Так и хочется куда-то его сдать. В ГринПис, диспансер, центр реабилитации неудачно воплотившихся мифических тварей. Непрошеный совет Эммерих воспринимает нейтрально. Смотрит на мутанта с праздным интересом жертвы лоботомии, обдолбанной морфием. Сейчас он всё что угодно воспринимает на уровне тихоходки в кислотном супчике. Никаких бурных реакций. Просто ленивое шевеление и мутный взгляд из-за шеи Килгора на источник шума. — Нахуя? Философский вопрос стирает с бесцветного лица Лиама ровно половину участливости. Остаётся в основном удивление. Затем концентрация похуизма в черепе Эмериха заметно падает и проповедь выходит на новый виток. — Ты же понимаешь, что чуть не умер там? Эмпатический резонанс опасен. Он перегружает мозговые центры, организм реагирует как на внезапный шок. Твоё сердце могло не выдержать. Не выдержало бы, но коммандер вовремя вмешался и новая модель контактного комбинезона помогла ему минимизировать ущерб. Когда альбинос начал говорить техническими терминами и титулами греев? Половым путём дурная привычка передаётся, что ли? Эм предпочёл думать об этом, а не об упущенной возможности сдохнуть. Всего то нужно было снять чёртову белую шмотку и позволить Сэму чуточку больше. Так просто… Не зря эта белая херь изначально ему не понравилась. Над самым ухом с шипением выдохнул Килгор. В уже привычной маниакальной манере вжал в свою грудину Эммериха сильнее. — Я не позволю тебе умереть. Никогда. Даже не надейся. Рычащего обещания достаточно, чтобы Эм провалился в притихшую было бездну отчаяния. Она голодна и не менее жадно обволакивает, чем объятия коммандера. Виски стискивает свинцовым обручем. Под ребрами лениво шевелится комок проржавевших пил. Ужас и горе Килгора такие же безграничные, как и его полубезумная любовь. Где-то рядом кричит Лиам. Слов не разобрать. Уши конопатит шум. Эммерих чувствует как меняются руки, которые его куда-то тащат. Дышать становится ощутимо легче. И вместо безграничной, тяжёлой, как падение сквозь сингулярность любви, его опять окутывает хлорированное, тихое спокойствие. С толикой сожаления. С отголосками понимания и всепрощения. — Маар прав. Ты его угрробишь, — кто б знал, что тихоня Лиам умеет так чеканить слова и шипеть их чистым, настоянным на осуждении ядом? До смысла сказанного Эммериху дела нет. Он просто плывёт в бесцветном спокойствии, как окоченевший труп чайки в антарктической, тёмной воде среди мелкого крошево льда. — Так нельзя! Парень перенёс резонанс, а ты вместо того чтобы успокоить, добавляешь своего помешательства сверху. Интересно, его сейчас тащит на руках Лиам, или Маар? Открыть глаза, чтобы посмотреть даже не лень. Это просто не имеет смысла. Какая разница? Эммериха даже обсуждение своей персоны сейчас не тревожит. Он ведь обледенелый труп в океаническом супе. Ему глобально похуй. — Что такое, этот резонанс? Голос Килгора скребет по подкорке дурными предвестиями. — Эмпатический резонанс, — поправляет коммандера голос вечной мерзлоты. — Обычно мы закрываемся от чужих эмоций. Более или менее успешно. Эм выставлял блок через собственную злость. Но когда эмоции исходят от близкого, важного эмпату человека, блок выставить не получается. И собственные эмоции накладываются на чужие, многократно усиливая друг друга. Я такое пережил, когда Эфемерида была совсем юной. Она призналась мне в любви, это было ужасно. Военные врачи неделю продержали меня под полной блокадой препаратами. Эф успела за это время полностью отключить свои эмоции. И она стала той, кого ты встретил в бункере. Я же стал сильнее. Потом на базе появился Аллулим и всё усложнилось во много раз. Повисла пауза, во время которой Эммерих почти успел опять уснуть. Едва ощутимый толчок, от того что его опять передали из рук в руки, вынудил парня все-таки разлепить веки. Три лица на фоне светящегося потолка явно тянули на апокалиптическое видение. Черное как смола, с синими глазами. Тёмно-серое с фиолетовыми. И красноглазая, белее молока, постная морда Лиама, которого единственного Эмерих был рад видеть хоть сколько-нибудь. Троица молча пялилась на него. — Очень круто. Сейчас расплачусь от трагической истории йобнутой Эф, которой не дали поебаться с эмпатом в нежном возрасте. Но можно мне эту пургу в уши не вливать? Ваша рыжая команданте поехавшая, что с эмоциями, что без них. Не говоря уже о её ручном чудовище. Если это вся важная информация на сегодня, уроните меня где-то в углу и съебитесь нахуй все трое. Я бы ещё последнюю сигарету, положенную каждому смертнику попросил, но эта страхолюдина, которую все почему то считают дохера важной, всё равно ведь не даст. Так что просто отъебитесь. Пожалуйста? Можно? Последнее слово получилось как-то даже жалостливо. Белая рожа над ним хмуро причмокнула, проглотив какие-то очередные увещевания. Переглянулась со своим обожаемым Мааром и действительно съеблась. —Завтра приходите к нам в каюту. Обговорим график тренировок. И найди ему хорошего умай-ар в учителя. Телекинез тоже нужно брать под контроль. А то в следующий раз твой возлюбленный просто сдохнет не дождавшись моей помощи. Лем все таки не сдержался и проповедь свою дочитал. Но это Эммериха уже не тревожило. Успокоившись окончательно на руках у Килгора, он опять провалился в пустоту тяжёлого сна, спеша проделать это до того, как навеянное Лемом спокойствие окончательно рассеется и он опять обретёт способность чувствовать, думать и вспоминать. Не сейчас.