learn to live

— Ну же, Санс, ты можешь и лучше. Или, вообще-то, нет. Ты ведь у нас пустое место. — Пожалуйста… Я делаю все, что могу, босс, я…. Цепь на шее затянулась туже, когда брат дернул Санса вперед, едва не оторвав его голову. Он взвизгнул и вцепился в звенья, но даже с настоящими когтями это ничем ему не помогло. — Ты делаешь недостаточно, неблагодарная псина. Когда я говорю трансформироваться, это не значит наполовину, как ты делаешь все остальное. И без того уже мерзко, что мне приходится тебя заставлять, а потом смотреть на твои жалкие потуги. Может, тебе не помешает небольшой стимул? — Н-нет, пожалуйста… Я пытаюсь, правда, но больше не могу, мне больно, Папирус, прошу тебя… — Мне плевать, больно тебе или нет. Сегодня ночью мы идем в набег на Водопадье, и на двух ногах мне от тебя никакого прока. Тебе лучше обернуться, и сделать это побыстрее. Папирус еще раз дернул за цепь, и дрожащая мерзость перед ним снова растянулась на полу. Обращение застряло на половине — не совсем скелет, но еще и не оружие. Санс едва мог дышать, каждая косточка болела и молила прекратить, но если он не превратится, его ждет наказание. И он не был уверен, что сможет его вынести. — Я вернусь через час. И если тогда ты все еще будешь выглядеть так, жди последствий. Папирус вышел из комнаты, но Санс этого даже не заметил. На него волнами накатывала боль, он судорожно хватал воздух ртом. Он не хотел обращаться. Не хотел идти в набег и убивать других монстров. Но пронзительная боль в глазнице напоминала, что у него нет выбора и ему придется делать то, чего не хочется. Он попытался подняться, но ломкие, чувствительные кости не выдержали, и он снова рухнул на твердый, холодный пол. Из глаз катились крупные слезы, от чего становилось еще труднее найти опору. Он вцепился когтями в морду — в глазницу — зрение расплывалось, а тело протестовало против каждого движения. Он ненавидел это. Ненавидел все на свете. А особенно быть этой чёртовой тварью. Все чего ему хотелось — чтобы это закончилось. Он стиснул клыки и сделал последний рывок, он кричал и извивался в агонии, но этого хватило. Когда Папирус вернулся, то увидел полностью сформированное оружие.

***

Санс вынырнул из сна слишком поздно, чтобы это остановить. Накатила паника. Он не смог сдержать всхлипа, когда схватился чудовищно острыми когтями за слегка вытянутое лицо. — Нет, нет, нет, не здесь, пожалуйста, — взмолился он, но молить было некого. Он сполз с дивана и тяжело повалился набок, едва не сломав зачаток хвоста, который вырастал из спины, хрустя и потрескивая. Не нужно было ему тогда думать об этом. А теперь они начнут обращаться с ним, как с животным, как и его собственный брат, они вышвырнут его восвояси и ему некуда будет податься… — Черт… черт, нет, нет, нет, нет… — скулил Санс, прижимая голову к полу и выгибая спину, в тщетной попытке справиться с болью. Звуки, которые он издавал, казались ужасными даже ему самому. — Красный? В чем дело, ты в поря?.. Дальше Санс не расслышал, потому что его вырвало. Тело исторгало липкую жидкую магию — излишки трансформации, которую он не мог себе позволить, но не мог и прекратить. Он упал на спину и попытался вести себя как можно тише, потому что слышал шаги Голубики и очень не хотел, чтобы кто-нибудь увидел его так. Это было омерзительно. Он был омерзителен. — Папирус! Папирус, помоги! — донесся до Санса крик. Он открыл глаза и увидел над собой маленького скелета, в его глазницах стояли слезы. — Не… не смотри… уходите… — выдавил Санс, но тут новая волна боли от смещения костей прокатилась по телу, и слова превратились в крик. — О Боже… Боже мой, Красный, что происходит… я не понимаю, что происходит… Папирус! — Слышу, бро, я… — Папирус, какой-то кошмар, Б-Боже мой, Папи…. Красный ощутил прикосновение чьих-то рук и провыл что-то, чего даже сам не мог понять. Кто-то схватил его за голову, и он оказался лицом к лицу с Папирусом. — Красный, послушай, с тобой все будет нормально. Глубоко вдохни. Расслабься. — Лицо скелета было спокойным, но руки дрожали. Санс его не понимал… Тут не было ничего нормального. Он никогда не был нормальным. Но он так ослаб, и то, как высокий скелет поддерживал его голову, делало волны агонии немного, но терпимее. — Я блядь… б-блядь, не могу…. — прошипел он и попытался стряхнуть руки скелета, когда ощутил, как позвонки начали смещаться, перестраиваться. — Можешь. Послушай меня, Красный, все закончится быстрее, если ты не будешь сопротивляться. Ты должен успокоиться. Ты в безопасности. Здесь тебя никто не обидит. Все нормально. — Больно… пиздец как больно, — прорычал он, хотя в боли не было ничего нового. Он продолжал биться, а Папирус продолжал говорить. Санс ощутил, как нежная рука погладила его по голове. — Я знаю. Знаю, что больно…. Это и со мной бывает. Все будет хорошо. Ты в безопасности. Мы рядом. — Я не могу… контролировать это, не могу, блядь… — проплакал Красный, прекрасно понимая, что он рыдает и что его сопротивление слабеет с каждой секундой. Агонизирующий разум не мог ясно мыслить и не давал услышать слова Папируса. — Все хорошо. Все хорошо, Красный, ты в порядке. С тобой все в порядке. Голос Папируса звучал ровно и спокойно и, хотя Санс изо всех сил пытался отгородиться от всего вокруг, он пробивался сквозь пелену в сознании и помогал бороться с приступами боли. В любом случае, все почти закончилось — стоило обращению начаться, и оно не занимало много времени. Он ощутил, как кости лица сместились и сформировали знакомую морду. От этого к горлу Санса снова подкатила тошнота, но он сдержался, лишь плакал и извивался. Призрачная синева его магии освещала комнату вокруг словно какой-то сюрреалистичный ореол. Обращение заняло всего несколько минут, но этого времени хватило, чтобы высосать из тела всю энергию до последней капли. Красный расслабился и обмяк, у него больше не осталось сил даже на попытки поддержать себя. Он дрожал и всхлипывал и ему не хотелось шевелиться, потому что тогда ему пришлось бы думать о том, какой тварью он является. — Тише, Красный, все хорошо. Все закончилось. С тобой все в порядке, Красный, я обещаю. — Я хочу сдохнуть нахуй, — взвыл он, зажмурившись до боли в глазницах. — Я так не могу. Я, блядь, не могу. — Шшш… ты в порядке… — Папирус едва ли не ворковал над ним, и в любое другое время Сансу стало бы противно, но сейчас, будучи жалкой, трясущей кучей костей, он не стал возражать, когда Папирус положил его голову к себе на колени и начал поглаживать по черепу. По телу прокатилась еще одна волна боли, куда легче предыдущих, но для его истерзанного, слабого тела это было сродни удару дубиной. — Простите, простите, п-простите, — причитал Санс. За что он извинялся? Он и сам этого не знал. За все. За все, что бы он ни сделал, чтобы заслужить это. — Все нормально… Красный, все нормально. Мы здесь. Мы с тобой. — Он меня заставлял… заставлял меня. Он заставил меня убить их, я, блядь, этого не хотел… мне жа…. мне так чертовски жаль, это он меня заставил… — Тише…. все хорошо, Санс, все будет хорошо. — Я не хотел… не хотел этого делать, он меня заставлял… заставлял… Я-я совсем не хотел… нгх… — бормотания Санса оборвал резкий стон. — Тише-тише, я с тобой. Тебе больше не придётся этого делать. Теперь ты в безопасности. С тобой все хорошо. — Я такой же, как он… я не сопротивлялся этому… Боже, черт возьми, я больше не могу этого делать, могу я просто сдохнуть нахуй и оставаться мертвым, прошу… пожалуйста… Санс почувствовал, как чужие руки обняли его, Голубика уткнулся ему в грудь и расплакался в голос. — Н-нет, Красный, пожалуйста, ты не такой, как он…. Пожалуйста, хватит Красный. Все в порядке. Я больше не позволю ему обидеть тебя. — Мне так блядски жаль. Прости. Прости, о мой ебаный бог, прости, Синий, п-п-прости меня. — Все хорошо, хорошо, я прощаю тебя. Я давно тебя простил… все в порядке. Пожалуйста… Пожалуйста, держись, Красный… У Санса не было сил сказать что-то еще. Он всхлипывал, лежа на коленях Папируса, пока высокий скелет гладил его по странному вытянутому черепу, а Голубика, свернувшись калачиком, плакал, обнимая его узкую грудную клетку. Но Санс думал. Он думал обо всем и особенно о том, как чертовски ужасно это все было. Эмоции и переживания, которые он всегда сдерживал, выплеснулись наружу, и он уже не мог сдержать их поток. — Пожалуйста, не бросайте меня, — прохрипел он. — Простите. Я могу вернуться… могу… — Не смей… Даже не смей, Красный, — перебил его Папирус, и только тогда исковерканный монстр, ставший оружием, заметил, что высокий скелет тоже плачет. — Мы никуда не уйдем. Тебе больше не придется оставаться одному. Теперь ты с нами. Все нормально. Неважно, какой ты, понятно? Мы останемся с тобой. Санс разрыдался. Он плакал долго и надрывно, даже когда его тело исчерпало запас магии, и он снова стал скелетом — голым, дрожащим и напуганным. Голубика завернул его в одеяло и все время сидел рядом, нежно поглаживая, пока Папирус прижимал сломанного монстра к своей груди. А Санс все рыдал, словно какой-то ребенок. Ему хотелось, чтобы они не отпускали его… Впервые в жизни ему хотелось, чтобы кто-то был рядом. Так что, когда Папирус поднял его и усадил на диван, а Голубика обнял, Санс, дрожа всем телом, потянулся к их теплу. Ему хотелось, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Он долго не отпускал их. В их объятиях он чувствовал себя в безопасности. В безопасности… интересно, хоть когда-нибудь он чувствовал себя так? Был ли он хоть когда-нибудь в безопасности? От этих мыслей его дыхание сбилось, а тело содрогнулось. — Тише, Красный, мы с тобой, — сказал Голубика, поглаживая его по черепу мягкой нежной рукой. — Теперь ты с нами и мы не допустим, чтобы с тобой что-то случилось. Ты в безопасности. Тебе больше нечего бояться. Санс вслушивался в звук мягкого голоса скелета, прижимаясь к его источнику так крепко, как только мог. Ему было не важно, что он слаб. Его это больше не заботило, потому что это было не важно для них. Потому что они все еще были рядом… даже после всего, что произошло, они все еще были рядом. Рядом.