learn to live

Обычно это больно. Переходить из одной формы в другую почти всегда больно, но Санс обращался и все, что он чувствовал — это глубокую скорбь. Когда обращение закончилось, Голубика перестал сопротивляться — к великой радости Красного, потому что ему хотелось наорать на этого чёртова безмозглого идиота, кричать, что им ни за что не победить его брата, что они слабы и никогда в жизни ни за что не боролись. Он встретился взглядом с Папирусом — не с тем, который держал его на цепи, с другим. Тот плакал — уже второй раз Красный видел его плачущим — но его руки крепко держали Голубику, и Санс был безмерно рад, что, по крайней мере, высокий скелет все понимает. — Если бы я знал, что будет так просто, то уже давным-давно отправил бы тебя в другую временную линию, — сказал Папирус таким тоном, будто в этом не было совершенно ничего необычного. Красный уставился на него. Даже будучи полностью преображенным, он ничего не мог. Не тогда, когда Голубика и добрый Папирус все еще были здесь, не после того, как он увидел распоротую, опустевшую глазницу Голубики. — Красный… Красный, пожалуйста, не позволяй ему… не делай этого, Красный, п-пожалуйста, — всхлипнул Голубика, слабо извиваясь в крепких объятиях своего брата. — Красный? — переспросил Папирус, дергая за цепь и язвительно улыбаясь. — Что за мерзкая кличка. — Пошел ты, — огрызнулся его двойник. По его обычно спокойному лицу все еще текли слезы. — Тебе это с рук не сойдет. — О? И кто же меня остановит? Уж точно не вы двое. Оба первого уровня, оба слабаки и неженки, форменный позор. Будучи другой версией меня, ты обладаешь большим потенциалом, — высокий скелет вздохнул. — Впрочем, неважно. Эта временная линия теперь моя. — Ты думаешь, нас тут только двое? Альфис и Гвардия тебя остановят. Так почему бы тебе не свалить обратно в свою временную линию и не оставить нас в покое? — прорычал Папирус, но только позабавил этим своего двойника. — Конечно же я знаю, что у вас тут есть Гвардия, но у них ведь нет такого оружия, как у меня, правда? Полагаю, вы не в курсе, насколько силен может быть ваш маленький «Красный» на самом деле, — Папирус слегка дернул за цепь. — Сопротивляйся… Красный, пожалуйста, не дай ему этого сделать… — взмолился Голубика. Красный поднял морду и столкнулся с взглядом его огромных глаз. — Вот уж не думал, что кто-то может быть еще более жалким, чем мой Санс, — бросил Папирус, с презрением глядя на Голубику. — А оказывается, может. — Красный, пожалуйста, ты не заслуживаешь такого, ты можешь его остановить, пожалуйста… — Лучше бы тебе заставить его заткнуться, Санс, или сделки не будет, — зашипел Папирус. — Я убью его. — Не бойся его…. Ты сможешь… Я верю в тебя, Красный… — Заткни его сейчас же, или ему конец. Но Голубика, не отрываясь, смотрел на него широко распахнутыми глазами. Красный перевел взгляд на другого Папируса и увидел, что тот смотрит на него так, как никогда прежде. — Все, что тебе нужно сделать — это попытаться, — тихо сказал этот Папирус. Время замедлилось, когда он выпустил Голубику и внезапно исчез. Красный среагировал молниеносно — он двинулся вперед и вцепился клыками в бедро своего брата с такой силой, что кость раскололась пополам. Мигом позже за их спинами появился Папи и пинком повалил высокого скелета на землю, а когда тот в гневе закричал и попытался полоснуть его по шее — телепортировался в сторону. В глазнице Красного ревела фантомная боль, потому что он понимал, что в случае поражения его ждет именно это. Если он проиграет, его ждет наказание, и те недели, что он провел здесь, ничего не будут значить. Но его Папирус лежал под ним на снегу, и Санс не собирался позволять ему трогать Голубику, или Папи, или кого-нибудь еще в этой временной линии. С силой мотнув головой, он оторвал ногу брата, а затем полоснул когтями по его ребрам и вцепился челюстями в сгиб шеи над воротом брони. Осколки раздробленных костей впились в морду, но ему было плевать. Он не даст Папирусу ранить их. Он больше не будет его бояться. Красный чувствовал, как бьется и мечется скелет под ним в попытках вырваться из его клыков, но это было бесполезно. Оружие, которым Папирус убивал других, теперь обратилось против него самого, и он ничего не мог ему противопоставить. — Слезь с меня… грязное животное. Думаешь, что можешь быть счастлив? Думаешь, что это что-то решит? Я очнусь в нашей временной линии и вернусь сюда. И тогда этой никчемной парочке не видать моей пощады. Красный разжал клыки и выпустил шею брата. А в следующий миг до него донесся крик Голубики и Папи, и, прежде чем они успели что-то сделать, он сжал череп Папируса клыками и раздавил, словно яичную скорлупу.