Василек

Декабрь. Вечер, 16:39

Илья впервые покупает вишнёвые Ричмонд. Покупает всё в том же табачном, выходит, сжимая широкую пачку крепко, свежая упаковка хрустит под узловатыми пальцами. В нём эмоций — выбито, в голове — вакуум. Тихая злость урчит где-то в горле. Он расстроен. Разочарован, может. Пусть и не понимает, в чём и почему. Ему откровенно плохо — но только внутренне. Его воротит от химозного сладкого привкуса, но он сразу выкуривает три штуки подряд. Стоит под навесом, ждёт когда ему доделают его шаверму с двойным сыром, смотрит на грязный рыхлый снег. Потёртую же пачку Красных Мальборо, в которой осталось ещё четыре сигареты, он не думая выбрасывает в урну.

___

Ноябрь. Утро. 10:14

Рыжий подросток выкурил первую пачку в 14 лет. Спонтанно купил, спонтанно зажëг, затянулся тоже — спонтанно. Закашлялся, плевался от удушливого дыма, утирал слезливые глаза. Быстро привык. Быстро, даже слишком. Как и прогуливать два-три урока в неделю. Как и тайком нарушать школьные правила (таскать из автомата в столовой батончики можно, если знаешь как. И если тебя не видят). Илья Муромов — паинька и прилежный ученик, с крысоватым характером. Кто ж знал, что он ещë и лицемер. Илья сбегáет в туалет на втором этаже прямо во время урока, а пачку прячет под пряжкой тяжëлого ремня. Каждый раз сердце колотится, как бешеное, но стоит только зайти в дальнюю кабинку, так сразу попускает. Защëлкивая на замок дверцу и опираясь на неë же костлявым плечом, достаëт примятый коробок, вытаскивает из него дешëвую пластиковую зажигалку кислотно-зелëного цвета и одну сигарету. Он сбежал, сославшись на головную боль. Ему поверили, ведь он же не будет врать учителям. Хитрый рыжий лис (глупый, глупый, глупый — на самом деле). Илья немного выпадает из реальности, задумавшись о разговоре одноклассников (о Стасике, Алине и маргаритках). Задумывается о своих мыслях, о вбитых в голову установках, о кислой жажде — хочется, чтобы также. Также карёжило в приступах чувств, которых он не ведает. Потом одёргивает себя — не хочет, чтоб карёжило, но хочет, чтоб взаимно. Чтоб без цветов (но любопытно), без кашля (но подмывает), без боли (но пронизывает чем-то напоминающим предвкушение). Никотиновая палочка безвольно повисает на нижней губе, а пачка выскальзывает из холодных хило сжатых пальцев, падает на пол с тихим шуршанием, отлетает за пределы кабинки. Илья не замечает этого от силы совсем. На автопилоте щëлкает зажигалкой, проворачивая колëсико раза три-четыре, как только появляется огонëк — подносит к лицу, чутка щурясь. Первый затяг за весь день — сладкий до ужаса. Разносится по телу приятной тяжестью, заставляя довольно выдохнуть и прикрыть глаза. Горько. Но нравится. Илья думает, что симпатия — очень странная штука. К примеру, на данный момент он симпатизирует девушке из табачной лавки. Она продаёт товар без припирательств по поводу возраста с вечной издевательско-заботливой полуулыбкой, с шутками и вопросами на счëт его «друга» Фила. Эта девушка просила называть себя Ленкой, а еë грубоватый голос каждый раз заставляет заслушаться, засмотреться. Зависнуть. И, несмотря на все гвоздики о том, как должна выглядеть «нормальная» девушка, как «должна» себя вести и прочее, Илья думает, что Ленка прекрасная и жутко нестандартная партия, что человеку, которого выберет она, очень повезëт. (Почему-то он даже не думает, что сам мог бы стать такой партией. Всë та же извечная догма лишь покрывается пылью). А ещë он довольно долгое время симпатизировал одной шайке одноклассников. Заглядывался, наблюдал. Изучал, может. Пытался влиться даже, но не сошлось. Слишком разные характеры, слишком разное воспитание. Его не приняли, и он открыл в себе новую сторону характера — он мстительный. Жутко мстительный и саркастичный крыс. Столько нервов попортил, и себе, и им. Илья смотрел на них, на их взаимоотношения, поддержку и преданность друг другу, и завидовал. По-чёрному завидовал — у них было то, чего никогда не было у него. Его выжигало изнутри. Его убивало. Помимо всего прочего у них была ещё и смелость. Смелость. Смелость возразить, поставить на место, дать сдачи. Илья же — трус. Трус и крыса. И даже сейчас он слишком уж нервно дëргается, когда открывается дверь в сортир. Мысли сразу вылетают, взгляд резко фокусируется на наполовину истлевшей сигарете и тут же падает вниз, куда полетела недавно пачка. Он не видит её. Зато слышит шаги. Слышит, как слишком уж знакомый голос напевает какую-то попсовую мелодию. Илья не матерится в повседневной жизни, но блякает себе под нос раз десять. Только этого здесь не хватало. С Филом у них слишком уж натянуто-странные отношения. Нейтралитет, перебивающийся слишком уж жесткими подколами. Безразличие с периодическими выбросами ненависти — если утрировать. Этот не станет церемониться, если обратит внимание, — моральные принципы не его сильная сторона, сдаст учителям и не подавится. Возможно, ему даже скажут спасибо. Человек двадцать. (Весь его класс). Илья понимает, что суетиться сейчас — себе дороже, весь туалет и так провонял табаком, да и затушить сигарету он не успел. Остаëтся только ждать и надеяться на лучшее. Илья слышит, как парень по ту сторону двери вытаскивает из тугой петли джинс пуговицу, как расстëгивает молнию. Старается абстрагироваться, и не слушать журчание, старается заглушить колотящееся сердце — будет тот ещë пиздец, если Фил догадается, кто именно здесь надымил. Парень заканчивает со своими делами, заправляется, моет руки. Насвистывает уже тему из Звёздных Войн. Илья чертыхается, вынимает подрагивающими пальцами сигарету, сбрасывает пепел в дырку в полу, которую почему-то называют унитазом. Замирает, а по шее ползут холодные мерзкие черви-мурашки — Черных подходит к кабинке, в которой забаррикадировался глупый-глупый лис. Стоит, смотрит, как к потолку вьются слабые дымные кольца. Он хмыкает. (А он вздрагивает). Наклоняется, поднимает пачку, шелестит ей, копошится. Проходит секунд десять. А потом чёртов одноклассник отходит к окну, кладëт на обшарпанный подоконник коробок (Илья на это, блин, молится), разворачивается и уходит. Илья не успевает выдохнуть в облегчении, как в уши вклиниваеися голос Фила, по манере очень и очень напоминающий Ленку:  — Спасибо за сигаретку~ Дверь закрывается медленно, со скрипом. Илья решает, что в пределах школы он больше никогда курить не собирается.

___

Ноябрь. День, 14:23

Фил стащил одну сигарету, когда неделю назад едва не спалил Илью. Это, вроде, нормальная ситуация, вроде, хорошая даже — получилось «откупиться» за его молчание, пусть и весьма косвенно, но… Илье не даëт покоя мысль, что Черных выкурил его сигарету. Из его пачки. Всë это существует в его голове и слабо вибрирует где-то под коркой черепной коробки. Муромов снова прогуливает. На этот раз последний урок — физкультуру. Сидит на лавочке, на аллее, напротив табачной. Сюда он тоже уже привык приходить. Приходить, злиться, ныть про себя, беседовать с самим собой, обсуждая хуëвое настроение преподов, или же новые закидоны одноклассников. Он может часами сидеть здесь, морозить зад и руки, поигрывая в телефоне в какую-нибудь простенькую по графике стратегию. К Ленке же он тоже заходит стабильно раз в неделю, в пятницу. Сегодня четверг. В пачке ещë шесть штук. На вечер-утро-день должно хватить. И на ночь тоже, если он сегодня опять не сможет уснуть. Илья выдыхает горячий воздух — белые клубки дыма уносятся ветром куда-то вбок, слабо согревая краснющий нос. Он заработает себе что-нибудь похуже простуды, если зачастит с такими проморозками, ей богу. Глаза слегка пощипывает на морозе, а на рыжих ресницах оседают мелкие редкие снежинки.  — Ты смешной, ты в курсе? Илья вздрагивает очень крупно, резко оборачивается, да так, что аж один наушник вылетает из его уха. Сердечко колотится по-дурному, глаза по пять рублей. Ленка же, укутанная в широкий сиреневый шарф и в своëм чëрном тëплом пальто, стоит за скамейкой, опираясь о еë спинку локтями. Снова улыбается. И взгляд хитрый-хитрый. Их диалоги всегда ограничивались еë вопросами про Фила и их «дружбу», его шаткими ответами, просьбой одолжить зажигалку иногда, типичным говором покупатель-продавец. Они слишком плохо знают друг друга, чтобы испортить впечатление. Это даже хорошо, с одной стороны. У них всё просто. Было, по крайней мере. Ленка впервые вышла к нему из своей лавки, впервые сама начала говорить. Она обходит скамью, пока Илья убирает наушники во внутренний карман куртки, и садится рядом, широко раскидывая длинные ноги. У неё весьма изящные сапожки по щиколотку и тёплые узорчатые вязаные гольфы с яростно оранжевой юбкой ниже колена. Мило. Илья встряхивает чёлкой, пытаясь вспомнить, что только что сказала девушка.  — И почему это? За час, что он здеть промораживается, голос чутка охрип. Муромов прокашливается неловко. Глаза тут же отводит, уставляясь себе под ноги.  — Да так. Сидишь тут почти каждый день по нескольку часов. В твоëм возрасте обычно в компашках тусуются безвылазно. Странный ты.  — Не странный. Мне неинтересно со сверстниками, вот и всё.  — Во-о-от как~ Так лукаво тянет гласные, что не по себе становится. Те же нотки, что и у Фила. Они, случаем, не родственники?.. Глупый-глупый лис недоверчиво косится в сторону девушки и до него только спустя секунд восемь доходит смысл собственных слов. Он же прикинулся «другом» Фила. Мм, молодец, чего уж. Ему пиздец.  — Я не совсем это… Я хотел сказать… Перебивают тут же:  — Да ясно всë с тобой. Не принимают родители, недолюбливают одноклассники, тяжело сходишься с людьми. Мне это очень знакомо. Ты в этом плане не одинок. Она тычет локтëм куда-то ему под рëбра, заставляя парня опять дëрнуться, снова повернуться к ней изумлëнным лицом. Теперь смотрит своими хвойно-медовыми на еë точëный профиль. Она не злится на него за очевидную ложь, не ругается, не истерит. Лишь достаëт старенькую Зиппо, тонкую чëрную сигарету из пафосной пачки Блэк Джарум с ментолом, мажет по фильтру лиловой помадой, затягивается долго и до упора, прикрывая светлые, почти стальные глаза. Илья смотрит и видит почти себя. Видит уставшего, (не)много одинокого человека. Видит круги под еë глазами, умело замазанные лиловыми тенями, видит несколько насечек над видимой бровью, видит неровно заживший прокол от индастриала — под верхним шариком штанги чëтко виден кожистый бугорок. Видит тонкие морщинки у краешков губ и в уголках глаз. Понимает, что светлые пепельные волосы у неë ничуть не крашенные — слишком чëтко видно это по корням.  — Знаешь… Я спрашивала у этого блондинистого придурка про тебя. Радуйся, я мастер консперации, имя не выдала, но всë же. Видел бы ты его недоумение. Дурак дураком, ей богу. Она смеëтся. Низко, хрипло. Красиво, наверное. Илья знает толк в искусстве, благодаря родителям. Если бы он был художником — непременно бы зарисовал. Умел бы играть на гитаре — попросил бы спеть.  — А ты, раз торчишь тут без дела, можешь и в лавке сидеть, чтоб не мëрзнуть. Посетителей днëм не так уж много, да и выговор мне вряд ли сделают. А мне хоть будет с кем поговорить. Трещать с пепельницей как-то не алë, знаешь…  — А вы с Филом кем друг другу?.. Он подаëт голос, перебивая тихую не особо связную речь. Ленка снова затягивается, делая паузу. Откидывается на спинку скамейки, поднимает глаза к облакам. Вытягивает губы и пускает несколько красивых рваных колечек вверх.  — Друзья, я думаю. Мы с ним познакомились на его прошлой подработке. До сих пор не пойму, как его взяли работать в алкомаркет. Он забавный, хоть и ленивый. У него наверняка отбоя нет от девок, с его-то харизматичной внешностью.  — С чего ты взяла?  — Ну… Он умеет быть обаятельным. Пусть зачастую сам этого не понимает. Хотя тупенький он, как хлебушек. Она улыбается своим словам и мыслям. Рыжий впервые за долгие-долгие годы хочет поддержать диалог. Хотя бы постараться. Изо всех сил.  — Это да… У него неплохо с химией, что удивительно. Не ходит на олимпиады, жаль, ведь мог бы столько медалей и грамот заработать. Благосклонность учителей и прочее.  — Шарит за химию? Кто ж знал! Она переводит взгляд на парнишку, приподнимает светлую бровь в неверии. Интонациями подливает чего-то живого под рёбра Муромову.  — Ага. С историей у него тоже ничего так, гробит всë лишь своей безалаберностью.  — Ха! Дятел дятлом. Помню, как-то раз он… Они разговаривали ещё долгие часы. Смеялись (вместе), шутили (вместе). Кто ж знал, что говорить о ком-то третьем в хорошем ключе, да и в клёвой компании, будет так весело и интересно. Они переместились в лавку, когда Ленка начала подмерзать. Они попрощались, когда Ленке нужно было закрыть табачный на ночь. Они разошлись лишь на станции метро — разные ветки, разные стороны. Выходя из метрополитена, Илья был немножко счастлив. Илья улыбался. Искренне, впервые за долгое время. Ему сводило скулы слегка, когда он решил выкурить одну сигарету (последнюю) перед тем, как отправиться домой. Жаль правда, что он не заметил выходящего из круглосуточного на углу отца.