Василек

Февраль. Ночь, 23:00

Илья понимает, что проебался. Что слишком сильно проебался. Рядом стоят Ленка и еë извечный друг, напротив, через дорогу, - Черных и компания. Блондин стоит, улыбается, смеëтся. Рвано немного, экспрессивно жестикулирует. У него хорошее настроение, громкий и звонкий голос - даже отсюда слышно. Он в порядке. Конечно же он в порядке. Рыжий стоит, пялится, не в силах отвести свои хвойно-медовые. В груди трещит. По ушам ездит уличный гул ночного Питера, где-то на задворках звучит голос Ленки, что немного встревоженно берëт его за рукав парки. А под глоткой давит. Под глоткой — Василëк.

___

Январь. Утро, 03:57

Илья давно привык к вишнëвому химозному привкусу. Но к кашлю не привык до сих пор. Он думал, злость на собственную беспомощность пройдëт быстро, смирение тоже накатит волной, но нет. Всë лишь усугубляется. После их с Филом ссоры в прошлом месяце они так и не связывались. Да и зачем — Филу откровенно насрать на то, разосрутся они в конец или нет. Черных никогда не испытывал проблем с поиском компании для времяпрепровождения. Ему будет похуй. Илья в этом уверен. Уверен больше, чем собственной паршивой жизни. Сейчас сидит на балконе, укутанный в два пледа, в тëплом тëмно-зелëном свитере, в отцовских шерстяных носках. Сидит, стирает подушечки пальцев о жëсткие струны гитары, которую одолжил у Ленки, промораживает ногти и губы до синевы, смотрит обучяющие на Ютубе, дрожит немного, много курит. Злится. Он уже заебал сам себя своей злостью. Чëртов идиот. Он начал учиться играть на гитаре тоже в прошлом месяце. С подачи Ленки и еë странного друга-француза. Ещë до ссоры с тем дибилом. Хотел было сказать им, что уже пробовал играть, что не пошло, но передумал — лучше ещë раз попытаться, чем забивать с одной-единственной неудачной попытки. (В тайне, правда, сохранил, что давно уже пишет в стол стихи, и что когда-то давно мечтал писать песни). Стихи, кстати, ужас. Простые, достаточно депрессивные иногда, иногда наоборот — чрезмерно жизнерадостные. Илья пишет-пишет, как дурак. Даже спросить критики не у кого. А показывать свои каракульки кому-то постороннему не хочется от силы совсем. Слишком привык, что могут высмеять, наверное. Илья прекрасно понимает, что не умеет любить, но думает, что потихоньку влюбляется в Ленку. А ещë его очень пугает то мелкое жгучее нечто, нечто помимо злости-обиды-ярости, что он испытывает к придурковатому однокласснику.

___

Ноябрь. Утро, 08:11

Рыжий лис впервые пришëл в школу в таком виде. Половина лица синяя, треть фиолетовая, ещë часть — желтая, всë остальное — белее чистого листа. Рассечена бровь, разбита губа. Одно ухо треснуто и на него наложено около восьми швов и неприятная тугая повязка. Отëки сошли, благо, но общей картины это не меняет. Хорошо ещë, что не видно сереющих ссадин на рëбрах и предплечьях. Однако ж и этого хватает, чтобы вызвать восторг одноклассников:  — Ого, нашу рыжую язву неплохо так отмудохали. Чем заслужил? Ехидно, резво. Илья не любит драк, но готов врезать по наглому Артову лицу просто за его интонации.  — Очевидно, выдающимся интеллектом. Такие, как вы, часто брезгуют диалогами в спорах, прибегая лишь к грубой силе в ответ на логичные доводы. Илья не в настроении, но не подъебать не может. Как всегда, сука сукой. Арт перестаëт давить лыбу, неприятно щерится, слегка стискивая зубы. Быстро решает, что лучше на этого рыжего забить, чем слушать этот елейный мерзкий голос. Правильно. Так будет лучше. Так будет лучше для всех. В его тактику молчаливой агрессии слишком чëтко вмешивается Кира:  — Илья, это достаточно серьëзные раны. Точно всë в порядке? Илья немного в сильном, вашу ж мать, шоке, если честно. Глаза раскрывает широко и очень удивлëнно, глядя на неë, как и Арт за еë спиной. Муромов готов поспорить, что челюсти отвисают ещë и у половины класса вдовесок. Прибирает мысли быстро, ориентируется в ситуации тоже:  — Всë не так плохо, как выглядит, — всë ещë хуже, — Не стоит волноваться. Просто, как я и сказал, не получилось разрешить спор словами. Кира смотрит строго, внимательно. Хмурится, но решает поверить (Илья на это надеется). В класс входит историк, люди разбредаются по своим местам. Урок начинается медленно, разогнаться получается не сразу. Его до сих пор слегка штормит. И ещë, бонусом: Илья, на самом деле, обдолбан уже третий день. Не в том смысле, конечно, но всë же — крепко сидит на обезболе, принимая новую таблетку из небольшого блистера каждые четыре часа. Это он на публику такой бойкий и наглый — сам же скулить готов от того, насколько ему хуëво. Ломит всë тело, скрипят все кости, пульсируют горячо синяки да кровоподтëки. Он ужасающий везунчик, чтоб его. Ни дня без приключений на задницу. В четверг — был слишком рад простому человеческому общению, настолько слишком, что не задумался даже хотя бы за угол зайти, чтобы прикурить. Не заметил, как его отец выходил из магазина неподалëку, а когда осознал, то уже было как-то поздновато — рыжий смотрел прямо ему в глаза. Затялуся-поперхнулся-закашлялся. Сигарету сразу, дëрганным жестом, затушил о мусорку рядом. Отец же лишь поманил за собой в сторону дома, вручив небольшой пакет продуктов. Почти всю дорогу они молчали: Илья яростно жевал губы, понимая, в насколько безвыходной ситуации он находится; Михаил, видимо, о чëм-то тяжëлом размышлял, судя по его хмурой мимике в тот момент. Илья был готов к любому вердикту, как ему казалось. Даже к самому худшему. Не был готов лишь к тому, что сделал Папаша: пусть и будучи суровым человеком, на сына он лишь грозно зыркнул да пальцем пригрозил. Мол, чтоб такого я больше не видел, не слышал и не чуял. И матери не попадайся. Вот так. Илья выдохнул тогда судорожно, пытаясь сглотнуть тугой ком в горле, ибо сердце сжалось настолько сильно, что он боялся схватить сердечный приступ. Он не думал, что отец сможет его так легко простить. Он в приципе не думал, что его простят. В пятницу — решил погеройствовать. Слишком воодушевлëнный, слишком голодный до разговоров и банального времяпрепровождения, влез туда, куда не просили. К Ленке тогда подкатывал шары какой-то мерзковатого сорта тип: несколько раз назвал сучкой, шкурой и подстилкой, бессовестно лез руками к чужой шее и талии, недвусмысленно намекал на действа едва ли не насильственного характера. Ленка только огрызалась, зная, что за подобные инцеденты ей полагается моральная компенсация (только в том случае, если не дойдëт до открытого скандала), а Илья, как истинный джентльмен, решил распетушиться. Начал диалог, пусть девушка и пыталась отвадить рыжего от конфликта, пока тот откровенно нарывался. Рыжий был смел и настолько заведëн, впервые, нахрен, в жизни. А у типка была компания, что ждала на улице. Парня, как итог, дëрнули за шкирку, вывели на улицу, зажали в подворотне и, в четыре рыла, отпиздили руками-ногами-палками. Ленка почти всë время избиения пыталась оттащить кого-нибудь из гадов, но ей явно не хватало сил. Хотя, не Муромову об этом судить — Ленка, в отличие от него самого, смогла оставить несколько гематом обидчикам на их лицах и причинных местах до того, как приехала полиция. Их муштровали в участке сутки. Отец поцыкал, когда приехал, мать поплакала. Всех отпустили, что самое стрëмное. Выходные Илья провëл в больнице, как и понедельник, и вторник, и среду. Вышел в четверг. И начались эти чëртовы расспросы.

Утро, 11:23

Муромов уже заебался слушать свист и подколы в свой адрес. Заимев ключ от чëрного выхода (да, этот мелкий, оказывается, ещë и вороватый) и накинув на плечи ветровку, втихую решил свалить за школу, чтобы спокойно перекурить. Ему просто надо, он не может больше терпеть. Ломает, ужас. Привалившись спиной к пошарпаной стене соседнего со школой здания — откидывает голову, смотрит вверх. Пасмурно. Руки орудуют автоматически и вот во рту уже разливается горький привкус, такой необходимый сейчас. В животе урчит. Он не ел сегодня. Не хотел. А теперь захлëбывается слюнками. Вдыхает дым, засмаливая лëгкие, сползает по стене, присаживаясь на корты. Думает, что капец как опозорился перед Ленкой. Стыдно, стыдно, стыдно до ужаса. Стыдно так, что хоть об стенку убейся. Илья настолько сильно погружается в самобичевание и самоедство, что шарахается в сторону и падает на землю, когда на его плечо ложится чья-то рука. Вот теперь спрятаться не получится. Паника затапливает под крышку, что делать он не знает категорически.  — Не знал, что ты куришь. Улыбается ехидно, поправляет шапку и большую модную куртку. Илья жмурится, подтягивая ноги, потихоньку поднимается, зажав сигарету губами, отряхивается от грязного липкого снега. Хмурит брови в защитном жесте, прямо как отец, бурчит что-то невнятное под нос.  — Черных, если ты хоть заикнëшься об этом…  — Ой да остынь, Илюх. Во-первых, я — не ты. Во-вторых, поделись сигареткой… И смотрит выжидающе. Щурится. Илья немного неровно затягивается, копаясь в карманах куртки, выдыхает дым через нос, морщась от того, как слизистую пощипывает. Делится, открывая пачку Красных Мальборо. У Фила кислотно-розовая зажигалка. У Фила пиздец красивый профиль. Эта мысль вспыхивает огоньком и тухнет быстрее спички. Правильный скос лба, широкая переносица, глубоко посаженные глаза, плавный прямой нос, пухлые обветренные губы, строгий подбородок, тонкая шея с выпирающим острым кадыком. Илья смотрит заворожëнно, снова затягиваясь без рук, снова выдыхая дым через нос. Пепел рушится куда-то на асфальт, пуская шëлковые остаточные струйки в воздух. Сердце всë ещë колотится под струнками рëбер. Илья отворачивается ровно в тот момент, когда чужие светлые ресницы поднимаются. И, пока он мнëтся, пытаясь осознать, какого хрена он только что залип на однокласснике, тот произносит фразу, выбивающую из-под ног всю почву: —… И в-третьих, спасибо, что заступился за неë. Илья молчит. У него дежа-вю: он яростно жуëт перебитые губы, понимая, в насколько безвыходной ситуации он находится. Пиздец. Всë же было хорошо, так какого хрена…  — Не понимаю о чëм ты…  — Ага, как же. В субботу меня вызванивает Лена, откровенно негодуя и расспрашивая не пойми о чëм; в понедельник я узнаю, что у меня есть «друг», о котором я, почему-то, слышу уже второй раз, но понять, кто это, мне тупо не дают, и что этот «друг» с какого-то перепуга начал спорить с каким-то дегенератом, домогавшемся до этой идиотки, и отхватил неплохо так; а сегодня в школу заявляешься такой, весь из себя красавец, ты. Я, конечно, не Мегамозг и не Шерлок, но два и два сложить могу, Муромов. Так что спасибо. Она никогда не попросит помощи, даже если нуждается в ней. А ты, оказывается, не такой трусливый, как я думал. Илья готов вскипеть. Он отчего-то очень смущëн. Не знает, что сказать, куда смотреть и как ответить. Да и нужно ли отвечать. Стоит, тупит. Буквально потерялся в шквале непонятных эмоций. На языке резко становится слишком мерзко, и он, сплюнув бычок, притаптывает его носком ботинка. Гадость.  — И ещë, свяжись с ней, а. Она меня за эти дни заколебала уже. Имя не говорит, главное, но спрашивает, как, да как. Где еë логика? Я не понимаю…  — Боги, я там не появлюсь больше никогда. Илья бормочет эту фразу тихо, прикрывая рот холодными пальцами, пока щëки и шея нещадно горят. Фил рядом вздëргивает нос — услышал таки:  — Это ещë почему?  — Уфф. А ты, типо, не понимаешь? Позор какой… Да ещë и в таком виде. Уродство такое, нафиг надо… Снова невнятные речи, что потихоньку сходят на нет и пропадают в гробовой тишине. Илья замыкается на самотравле, абсолютно выпадая из реальности. Фил смотрит на него с прищуром, затягивается последний раз и тушит сигарету о стену, достаëт из кармана телефон, глядя, как сменяются цифры на дисплее — семь минут до конца длинной перемены. Шуршит ещë чем-то на переферии. Пихает Муромова в плечо, заставляя обратить на себя внимание и, пока тот начинает ворчливо разгоняться, протягивает помятую пачку арбузного Орбита, выдавливая пару подушечек на раскрытую им же самим ледяную ладонь. Закидывает ещë пару себе в рот, убирая жвачку во внутренний карман распахнутой куртки. Илья снова виснет на его профиле.  — И всë же сходи. Она волнуется, хочет поговорить с тобой. И ещë — ты не такой уж урод, как думаешь. И подмигивает. Подмигивает, блять. Разворачивается, вышагивает ровным ритмом обратно в школу. Уходит. Пара подушечек Орбита постепенно тает в ладони глупого-глупого, потрëпанного своим же «геройством» рыжего лиса.