Василек

Декабрь. Вечер, 19:15

Здесь странно. Илье не то, чтобы неуютно, однако явно непривычно. Приглушëнный свет, громкая музыка, удушливый запах благовоний и алкоголя, люди-люди-люди. И все они тоже странные, по меркам самого Ильи. Столько тату и пирсинга на человеческих телах он видит впервые. У кого-то здесь даже глаза чëрные или неоновые, у некоторых эльфийские уши или нарощенные клыки, у кого-то импланты на лбу в виде рогов. Яркие дреды в виде пальмы; лысые, но полностью забитые головы; бирюзово-кислотные волосы. И почти все здесь полураздеты — девушки в одних цветастых лифчиках, шортах или юбках, парни — только в джинсах или трусах. Свингер-пати, блин. Илья не в своей тарелке. Его подпихивают под лопатки Ленка с Филом, он не особо и дëргается. Внутри него лишь тихонько шипит что-то похожее на предвкушение. И любопытство. Он впервые на подобной тусе. Это пугает и подстëгивает одновременно.  — Давай, матрос, шагай быстрее. Здесь кусаются только если попросишь. Ленка заплывает в чужую бурлящую квартиру так уверенно, что Илья в тысячный раз немо восхищается ей. Сегодня у неë буквально радиационный макияж — всë светится зелëным, отливает чëрным, стрелки, как и губы, — ядерно розовые. Она обходит Муромова, на ходу стягивая пальто и бросая его в большущую кучу верхней одежды, стаскивает абсолютно мужским жестом чëрную футболку, оставаясь лишь в одном леопардовом лифчике и в такой же расцветки юбке в пол, что низко-низко висит на еë спортивных бëдрах. Сапожки по щиколотку летят к входной двери следом. Илья не знает, куда себя деть. Он судорожно отводит взгляд от чужого тела, от упругой женской груди и плоского живота, пока всë нутро перетряхивает, переворачивает. Куда он, сука, попал. На что, блять, согласился… Фил, видимо чуя напряжение и сквозящую панику, вмешивается в поток несуразных мыслей в рыжей голове — он аккуратно кладëт руку на чужую горячую шею, на загривок, немного сжимает, требуя обратить на себя внимание, наклоняется и говорит чëтко, громко, чтобы было слышно за фоном рычащей музыки:  — Эй, Илюх, не боись. Ничего, рейтингом выше твоего возраста, здесь не будет. Здесь все свои, никто не обидит. Просто расслабься. Тебе понравится. Илья поднимает зашоренные хвойно-медовые, смотрит совсем недоверчиво. Фил непроизвольно тянет лыбу, ещë раз сжимает легонько чужую шею и убирает руку, тут же скидывая с себя шмот — к концу всех телодвижений он остаëтся босым, в своих джинсах с высокой талией и коричневым кожаным ремнëм и заправленной в них белой майке с офигеть широкими рукавами и горлом. Муромов пялится на чужие рëбра и едва видимый ореол соска, как дебил. Рыжий в таком культурном шоке, что сейчас вслух заматерится. Фил снова мельком бросает на него взор и тут же разражается громким хохотом, слегка заваливаясь в бок. Он смеëтся так звонко, так искренне… Рыжий вновь залипает на чужих светлых ресницах, скулах, клычках. У него паника, чистой воды паника, но Фил и то, как он забавно морщится, смеясь, заставляет немного успокоиться. Черных открывает свои невыносимые ехидные глаза, утирает кончиком пальца уголки глаз. Снова наклоняется:  — Максимум, что тебе светит здесь, это поцелуй. Такие правила. И нет, это не притон извращенцев. Я слышал об этой тусовке несколько раз, и здешняя политика мне нравится. Здесь не думают, Илюха, здесь тупо кайфуют. Хитрый-хитрый взгляд, от которого по коже бегут горячие мурашки. Фил снова улыбается, хлопает по плечу, разворачивается на пятках и громко произносит: «Ну что, народ, кто тут ждал Короля?» На него тут же обращают внимание несколько ребят, что стоят достаточно близко (Илья узнаëт парня с параллели, которого видел в компании Алины пару раз), облипляют блондинистого стайкой и, под уже совместный весëлый клëкот ни о чëм, уходят куда-то в дебри здешних помещений. Илья остаëтся один. На пороге. Его подламывает смыться, но проëбывать шанс побывать на таком «эксклюзивном» меропреятии… Он решается поразительно быстро. Расстëгивает куртку, кладëт еë на более-менее свободный участок пола, предварительно забрав из неë кошелëк, телефон и ключи — мало ли, перепутает кто, нацепит его куртку и домой рыжий не попадëт при всëм своëм желании. Подражая своим светловласым друзьям, стягивает кофту, оставаясь в одной красной фланелевой рубашке и брюках. Оглядывается на шум человеческих тел и тяжело сглатывает. Такое бесстыдство… Он расстëгивает свою рубашку примерно на треть, когда из толпы выпархивает Ленка, цепко хватает его за локоть и утаскивает куда-то в сторону кухни. Илья, опять-таки, не собо дëргается. Они движутся сквозь толпу плавно, обтекая ненужные проблемы и знакомства. Лена, вроде, что-то говорит, но рыжий не может разобрать и слова — полубоком плохо видно губы, чтобы по ним прочитать, а слышимость просто отвратная. Муромов не жалуется на музыку, что удивительно. Весьма в его вкусе. Однако ж громкость выбивает все мозги через уши — в эпицентре импровизированного танцпола находиться невозможно чисто физически. Ленка крепко держит его за запястье, вытаскивая из свето-шумовой комнаты и громко показательно выдыхает. Машет рукой кому-то у барной стойки, — здесь ещё и, мать вашу, барная стойка, — а ей отвечают широкой улыбкой и руками, широко раскинутыми в преддверии объятий. Она пару раз подпрыгивает на месте, невнятно вереща нечто на другом языке и бежит навстречу кремпким медвежьим объятиям. Илье неловко. Однако, когда Ленка вспоминает о нëм, оборачивается и подзывает к себе рукой — он покорно подходит к ней и еë компании. Илья в тихом ужасе. Дело в основном в том, что его родители — расисты, гомофобы и сексисты. Ну, не агрессивные, конечно, но достаточно радикальные. И, что ясно, воспитывали его достаточно строго и однобоко, с подобными антитолерантными замашками. И пусть у него к своим четырнадцати получилось подтереть хотя бы сторону сексизма, чему непосредственно поспособствовали одноклассницы, в том числе небезучастная Кира, да Ленка, то вот остальное — шиш и фига.  — Это тот самый Рыж, про которого я говорила. Мой храбрец, хоть и мелкий ещë. Да, Илюш? Ленка с размаху залепляет ему ладонью в спину и Муромов от неожиданности делает несколько мелких шажков вперëд.  — Рады познакомиться. Мы благодарны, что ты вступился за эту дурочку. С жутким итало-французским акцентом.  — Эй! И не «мы», а «я». Нашелся мне тут, вельможе. Их словесная перебранка умилительна. Но Илья всë ещë в ужасе. Уж простите его за невежество, но он впервые так близко к подобному. Тощий, парень (наверное), с явным макияжем на лице, бритыми затылком и висками и чëрной неряшливой чëлкой, косыми кудрями свисающей на лоб. На нëм лишь майка, явно размера XXL, черный обтягивающий топ и Илья молится, чтобы были ещë и трусы. Муромов мажет взглядом по всему этому странному оппоненту и замирает, откровенно пялясь на чужую слегка пухлую тощую грудь. У него фишка сегодня — на грудях залипать. У парня напротив сквозь топ просвечивает гребанный пирсинг -- проколоты оба соска. Пиздец. Пиздец. Полный и кромешный. Именно у него в объятиях не так давно была Лена. Именно он сейчас смотрит на Илью и ждëт ответ на какой-то вопрос.  — Ч-что, простите?  — Говорю, что я — Джек. И подаëт узкую ладонь для рукопожатия. У него длинные чёрно-бардовые ногти. Илья теряется, но находится достаточно быстро:  — А, д-да. Приятно познакомиться. И жмëт протянутую руку. У парня поразительно крепкая хватка. Рыжий едва успевает выправить всю свою мизерную толерантность, вот только взгляд падает ниже, от лица и груди на живот и майку, и его бьëт поддых финальная, самая крепкая установка. На футболке нового знакомого написано: «улыбнись, если ты гей». Контрольный, нахуй, в голову. Он реально уже хочет развернуться и уйти, но сзади подходит пиздец странный человек, что проводит руками по бокам рыжего, заставляя вспискнуть, вздрогнуть и отшатнуться. Он оборачивается, пока по спине и рëбрам ползут черви-мурашки.  — Ооо, Фил, это запрещённый приём!  — Я знаю. Но ты только посмотри на эту моську, как его не поддразнить? Фил откровенно издевается. Проходит вальяжно к холодильнику, неосознанно виляя бёдрами. Салютует на ходу Джеку, берёт какой-то дорогой ликёр и уходит обратно в свето-шумовой ад. Рыжий немного в ахуе. По телу всё ещё разносится остаточная слабая дрожь.  — А этот малыш ещё тот милашка~  — Ага. Илья улавливает этот тихий говор краем уха и тут же заливается краской. Он очень, очень сконфужен. Яшу вашу, он реально просто… Он не знает, как говорить, что делать с такими людьми, как Джек. Рыж уверен на все 248%, что этот парнишка с акцентом — гей. В нём всё об этом прямо-таки кричит: и макияж, и стрелки, и пробитые соски, и его жесты, движения, как он держится, как говорит, в конце-концов, его сраная майка. Муромов сейчас окуклится тут. Нахер надо. Ему немного неприятно даже. Его учили ненавидеть таких. -…Герой-любовник. А ты всë не перестаëшь таскать на эти тусовки школоту, да? Джек говорит всё это Лене, улыбаясь и щуря свои раскосые глаза. У него острые вздёрнутые брови. Он весь выглядит острым.  — Ой, да завали ты, всего лишь второй раз. Я хотела порадовать его, да и извиниться, что он теперь на карикатурную мышь похож. Из-за меня же. Илья возмущённо втягивает продымленный благовониями воздух и решается повернуться. Ленка и Джек будто в своëм мирке. Не слышат, не видят — просто мило беседуют, абсолютно не обращая внимания на всю эту пургу вокруг. Илья даже подостывает. Не получается у него злиться. Но вот мышь… Его треснутое ухо полностью заштопать не получилось и теперь у него не хватает крошечного фрагмента наружной кромки ушной раковины. Небольшой почти треугольный срез смотрится не то, чтобы плохо, но явно необычно. Мышью же его назвали впервые. Да ещё и карикатурной. Приплыли, блин. Приехали. А ещё — в груди заворочалась дремлющая доселе совесть. Уйти сейчас — значит не принять извинения. Мдэ. Дилема. Рыжий, выдохнув, всë же решается взять яйца в кулак. Он пришëл развлечься и идти домой сейчас не в его планах. Он развлечëтся. Да так, что утром охуеет. (Он обещает себе это, нервно сглатывая, натягивая на лицо улыбку и всë же подходя к этой калоритной парочке).

___

Ночь, 23:04

Его первый коктейль — в бокале из-под пива. Второй — в чужом пластиковом стаканчике. Третий — снова в бокале. Рыжий сперва мнëтся и теряется — он не пил и не планировал начинать пока что, однако у судьбы на него другие планы. Стекло приятно холодит ладонь, люди рядом постепенно перестают казаться ужасающе нелепыми. Илья плевался с первого глотка намешанной Джеком виски-колы, однако сейчас ему очень даже нравится. Ему жарко, тесно в одежде — расстëгивает, распахивает рубашку до конца, оголяя худое туловище, стеснение быстро уходит на второй план. Он с кем-то говорит, что-то отвечает, смеëтся. Запрокидывает голову, допивая остатки ласкового пойла, улыбается. Ему хорошо. Ленка бдит рядом, изредка поглядывая в его сторону (как мама-птица) — они развалились на большом диване, на котором ещë сидит человек пять. Илья в жизни не разговаривал со столькими людьми за раз. Илья в жизни не испытывал такого чувства беспечной, живой свободы. Он замечает краем глаза, как по углам этой огромной квартиры сосутся парочки. Как девушки с девушками, так и парни с парнями. Гетеро же лишь милуются, трутся носами, держатся за руки. Илье странно видеть это. Странно понимать, что здесь это нормально. Странно быть пусть и мизерной, но всë же частью этого безумия. Он смотрит на трëх парней у панорамных окон, у одного из которых до боли знакомая майка с широкими рукавами и светлые, уже растрëпанные волосы. Он смотрит-смотрит-смотрит и внутри жгучее, жгучее и тяжëлое что-то сворачивается, скручивается. Он проводит языком по кромке суховатых губ. Он видит такой завораживающий расслабленный профиль, сильную стройную фигуру и…  — Ты так внимательно наблюдаешь за своим другом~ Илья вздрагивает. Слегка затуманенный разум всë же подтормаживает, он не сразу понимает, кто с ним говорит. Отворачивает медленно голову от такого красивого Черных и направляет свои хмельные хвойно-медовые на внезапного собеседника. Этот парень, Джек, смотрит так лукаво, так хитро и по-свойски манерно, что Илья не сразу понимает, о чëм вообще речь. Он наклоняется чуть ближе, впиваясь взглядом в чужие тонкие губы, силясь хотя бы по ним прочитать и понять, что от него хотят. Басы отдаются в грудной клетке ритмичной вибрацией, виски-кола, которую Муромов точно уверен, что уже допил, плещется в бокале, слегка выливаясь за края и облизывая сладкой алкогольной плëнкой пальцы, кружа мысли и путая голову. Ему уже успели подлить, видимо. Илья смотрит так сосредоточенно, что Джек, вроде, смеëтся даже, вроде ещë что-то произносит. Илья честно пытается разобрать, но откровенно не может. Он так разбит, расслаблен сейчас. Он действительно впервые пьëт. Поэтому, наверно, его так легко уносит. Парень напротив поддевает своими паучьими пальцами подбородок рыжего подростка, направляя и заставляя, наконец, того оторваться от разглядывания чужих губ. Илья в расфокусе, румяный, пьяный. Рассеянный отчасти. Джек улыбается. Наклоняется медленно, тягуче, будто у него не тело, а желе. У рыжего перебивкой идëт дыхание, когда новый знакомый произносит ему на ухо, едва опаляя губами мочку:  — Ты слишком очарователен. Отчëтливо слышен французский акцент. Муромов шипит невнятно, закрывает ухо красной горячей ладнью, щурится, глядя на то, как Джек снова разливается в громком игривом смехе. Они, в какой-то момент, пересекаются, цепляются друг за друга взглядами. Рыжий хмурит свои брови, залипает на узких кошачьих глазах с тëмной подводкой и острыми стрелками тëмного прозрачного цвета. Муромов ловит себя на до боли абсурдной мысли — этому парню идëт. Идëт, как Ленке, как любой девушке. Но только как парню. Так глупо — в нëм всë внутри ворочается от противоречий. От привычного — это неправильно, до банального — а не похуй ли? Илья хочет поржать над собой — такой дурак, о таком и думать бессмысленно, бесполезно. Он продолжает бездумно рассматривать острое, хитроватое лицо напротив. Делает несколько смачных глотков, обжигая язык кисловато-сладким. Гул в ушах и голове такой приятный. Рыжий возвращается плывущим взглядом к французу (как сказала Ленка, Джек приехал на учëбу по обмену из Франции), неосознанно улыбается надписи на огромной майке и снова залипает. Такой тормоз. Оттенок радужки схож с чем-то, что всë вертится на языке. Вертится, вертится, поддразнивая вкусовые рецепторы. Илья слегка раздражëн своей промороженностью, он к такому вообще не привык. А новый знакомый перебирает серьги в левом ухе одной рукой, пока второй тянется к шее Муромова, мягко обхватывая еë сзади, проглаживая выпирающие позвонки, и давит. Илья бездумно, иррационально и глупо подчиняется, наклоняется. Илья полностью упускает момент, когда его собственные губы встречаются губами другого парня. Зато, когда чужой язык проскальзывает к нему в рот, он сразу вспоминает то, что так долго вертелось, так долго ебало мозги. Цвет хитрых раскосых глаз. Крепкий хороший виски и ледяная ванилла кока-кола. И вкус, и цвет, и способность опьянить — всë сходится. Всë взаимопроникает, переплетается. Плавит внутренности. Горячо… Влажно, слюняво. Электричество в неожиданных соприкосновениях ощущается слишком жидким, слишком неправельным. Муромов пытается отобразить, что и почему происходит, но лишь устало прикрывает глаза. На периферии мелькают возгласы, свист, музыка. Так приятно… Илья неумелый, в отличии от брюнета. Ему быстро перестаëт хватать воздуха, но он не пытается отстраниться — рука на шее слишком приятно греет. Илья, почему-то, вспоминает, насколько сухой и горячей была широкая ладонь Фила, когда тот положил еë рыжему на загривок. Когда тот его успокаивал и говорил, что ему просто нужно расслабиться. Что здесь не думают, а кайфуют. Что ему понравится. От воспоминаний его кипятком прошивает дрожь. Он мычит в чужой рот, жмурится, пока юркий язык Джека проходится по чувствительному нëбу. У него под кожей всë жужжит, бурлит, гудит… Джек отстраняется первым. Выглядит при этом, как сытый довольный кот. Облизывается даже, смотря на то, как поплыл подросток, смачно чмокает его в уголок влажных распухших губ и снова шепчет на ухо: — Прости, малыш, не смог удержаться. Рыжий поднимает тяжëлые веки, сглатывает горький привкус Апероля. Он такой спокойный. Такой умиротвореннный. Дышит рвано, долго, приходя потихоньку в себя. Он прослеживает смену эмоций на остром лице, от довольства до изумления и постепенно накатывающего веселья. Илья не догоняет, почему именно такая последовательность. А потом его резко вздëргивают за плечо и грубо волочат через толпу к окнам в пол и стеклянной двери на длинную узкую лоджию. Илья от резких телодвижений даже включается. Хочет начать возмущаться, но это желание сразу пропадает, как только на плечи ложится тëплая куртка, а в лицо въебывает свора острых снежинок. Он делает пару шагов вперëд, жмурясь и продрагая насквозь от такого холода. Дверь же за ним закрывается, глуша гул Sweater Water Нейбов. Он трезвеет на удивление быстро. Рука, в которой всë ещë зажат полупустой стеклянный бокал, постепенно каченеет.  — Ну ты даëшь, Муромов. Я с тебя пиликаю. Это Фил его отволок продышаться. У Фила голос хрипит просто жуть. Он подходит, обëрнутый в свою дутую куртень, пихает локтëм в бок, достаëт сигарету и опирается о бортик распахнутого окна. У Ильи спазматическая дрожь по всему телу, а ледяной ветер холодит его бледный голый живот. Он кутается в свою (ну надо же) куртку и благодарно кивает на протянутую пачку. Хихикает дурно от того, что замечает на чужой голове небольшую пластмасовую корону. У Ильи не сразу получается прикурить, колëсико розовой зажигалки всë соскальзывает. Не даëтся. Черных фыркает, зажимая между зубами сигарету, отбирает зажигалку. Всë делает сам. Курят они в тишине. Илья осознаëт, что только что творил очень и очень медленно. Порциями, так сказать. И если ему сейчас заебись, то завтра его ëбнет по черепушке его же установками, стереотипами, правилами. Он целовался с парнем. Ого. Вау. Странно ощущать не ужас от этих мыслей. Странно ощущать лишь удовлетворение. Рыжий переводит взгляд от ночных питерских огней к Филу. Фил задумчивый, тоже румяный, тоже растрëпанный, тоже пьяный. От него жутко несëт спиртом, цитрусом и никотином. Он замечает взгляд, устремлëнный на него, тянет уголок губы в полуулыбке, приподнимает вопросительно бровь. Рыжий щурится. Тоже лыбится, вспоминая, насколько сильно был сам огорошен, когда Фил впервые сделал подобный жест. В хмельной голове всплывает такая дурная мысль, кто бы знал. Хитрый-хитрый лис… Илья затягивается, выдыхает кружевными облачками табачный дым, тушит сигарету в переполненной синей пепельнице. Вздëргивает нос, уверенный почему-то в своëм превосходстве, ловит скептично-удивлëнный взгляд. И подмигивает. Торжественно и глупо мстит. Упивается чистым шоком на чужом лице, смеëтся сипло, от холода. Щëки сводит от собственного довольства. Рыжий видит сквозь слабый прищур вытянутое лицо, приоткрытые перетресканные губы и широко распахнутые ресницы. Видит, как чужие гудроновые зрачки затапливают собой буйный морской оттенок глаз. А когда таки опускает свинцовые веки  — электричество в неожиданных соприкосновениях ощущается слишком жидким и слишком правильным.