Василек

Январь. День, 16:17

Ленка вытаскивает рыжего из дому уже третий день подряд. Она быстрее всех выцепила его состояние, поняла, из-за чего и почему. Молчит на запретную тему. Илья так благодарен ей… Так благодарен, что не оставила такого проблемного и стервозного его. Илья смотрит на еë морозный профиль украдкой и внутренне тихо кричит. Почему. Почему так… Они заходят в какое-то скромное кафе с фисташковыми шторами и запахом паприки и пряностей. Лена говорила, мол, хочет познакомить кое с кем. Говорила серьёзным тоном, строго смотря своими светлыми глазами в воспалëнные хвойно-медовые Ильи, немного нервно прикусывала губу, разглядывая буроватые просохшие разводы на чужом подбородке, да дрожащие ледяные руки и яростно-синие мелкие цветки, зажатые в них. Явно не хотела говорить, но будто чувствовала, что должна. Кому и что — хрен еë проймëт. Муромов не вникал тогда, его просто захлестнуло дикой и слишком буйной волной паники. В кафе немноголюдно. Рыжий непроизвольно оглядывает интерьер заведения, отмечая довольно приятную цветовую палитру, мягкую ненавязчивую музыку, рождественские ароматы. Ленка ведëт его к занятому столику у окна. Ведëт, прицокивая каблуками, теребя пальцами бежевый тëплый шарф. Когда она подаëт голос, он кажется слишком надтреснутым и неуверенным. Илья даже не сразу признаëт, поражëнно уставившись на светлый припорошенный затылок. — Привет. Мужчина, к которому она обращалась, отрывается от написания заметок в стареньком смартфоне, поднимает тяжëлые тëмные глаза. Илье неуютно. Мужчина выглядит… Как ветеран, может? На его лице, конечно, шрамов нет, однако есть какой-то такой, жуткий отпечаток, явно связанный с чем-то военным. Его голос тихий, но звучный, пробирает до одной особой струнки души: — Здравствуй, Лен. Давно не виделись. Иди-ка сюда. Мужчина разводит крепкие длинные руки в стороны, приглашая в объятия. Ленка чуть криво улыбается, уже увереннее подходя ближе, нагибаясь и обнимая знакомого крепко-крепко. Муромов не может понять, где приличия этого мужчины, ведь обычно люди встают, чтобы обнять, а не заставляют наклоняться, а потом, хмурясь, присматривается и… И понимает. Правой ноги у этого мужчины нет.

___

Декабрь Утро, 07:58

Ленка дрейфует перед мутноватым взором рыжего в огромной мужской толстовке почти ей до колен. Она наливает в заварник кипяток, зевает широко и блаженно, напеват тихонько какую-то из мелодий Ребекки Шугар. Качает бëдрами. По комнате разносится аромат мандаринового чая. Солнце, раннее и морозное, мажет теплом по лбу, рыжей чëлке, сухим губам. Илья очень неудобно лежит на диване, скрутившись в странный крендель. Его штаны висят на спинке слегка этого самого пошарпанного дивана, рубашка расстëгнута нараспашку, на коленях разлëгся кто-то ещë, а живот и самое дорогое закрывает мятый и мягкий плед песочного цвета. Рыжий только успевает повернуть лицо в сторону, чтобы понять, где он находится, так сразу мычит пиздец хрипло и замученно — голова разрывается, раскалывается просто на части. Приятный напевающий милую мелодию голос на задворках разума обрывается, Ленка начинает хихикать, достаточно злобно, если уж честно. Пока Муромов хватается за голову и пытается унять резь в сухих глазах, она копошится у столешницы, наливает чай, подходит к дивану и нагло сдвигает страдающего к мягкой кожаной спинке, ставя на столик рядом три горячих дымящихся чашки. — Ну ты дал вчера жару, Рыж. Я, конечно, знала, что в тихом омуте чертей до пизды, но такое… Ты на танцы ходил, чтобы такие флипы выдавать? — Тормози, Лен… Я сейчас не настроен на восприятие информации. Он кряхтит хуже старого деда. Ленка благополучно и весьма красноречиво затыкается, улыбка с её моськи так и не сходит, и, смачно щёлкнув «приёмник», заставляет Муромова чутка приподняться. Тот, воюя и проигрывая, подтягивается болезненно к подлокотнику, щурится, щерится, хмурится. Осматривается осторожно, чтобы не слишком сильно тревожить вопящую голову. Место абсолютно незнакомое. Сине-дубовая палитра, чëрные шторы, кирпичная стенка. Места совсем немного. Это явно не та убер-огромная квартира, с барной стойкой на кухне, свето-шумовой комнатой и панорамными окнами. На Илью медленно но верно накатывает тошнота. — Держи. Мой собственный рецепт. Похмелье полностью не снимет, естественно, но тебе точно станет лучше. Муромов принимает в сухие руки горячую чашку. от сладковатого запаха воротит ещё сильнее, в нос тут же забивается тёплый и влажный пар. Мдэ. С почином, как говорится. Ленка хрипло смеётся, глядя украдкой на то, как кривится уцелованное солнцем лицо, пихает второе тело, ранее придавившее рыжему колени, заставляя человека утробно вымученно застонать. Из-под пледа медленно показываются сначала лохматые черные вихры, затем бритый затылок, а уже потом красные и опухшие раскосые глаза. Джек. Джек?.. Рыжего флэшбэком по голове торкает, перед глазами пролетают неловкость-алкоголь-музыка-флирт-поцелуи-танцы-ванна-такси и чужие горячие руки. Рыжий давится кипятком, едва проливая чай на свой живот и чужой плед, ставит резко, звонко чашку на столик. Его рассматривают с любопытством и вниманием две пары глаз, пока на него волнами накатывают неприятие, стыд, ярость. Елово-медовые распахнуты в ужасе. Рыжий стонет мученически, изламывая брови. Блять. Блять… Илья отпихивается, брыкается, забивается в угол, поджимая затёкшие ноги под себя. Закрывается, складывая руки на груди; путаясь в пальцах, пытается застегнуть рубаху. Понимает панически, что на ебучей рубашке и поговиц-то нету. Лишь ободранные нитки. Муромов злится. У него внутри всё дрожит и вибрирует от страха и отвращения, под глоткой всё стягивает в тугой жгут. Его бесит этот страх, бесит до кипучей кислоты на языке, поэтому он и злится. «Дебил. Зачем пошёл? Нахуя? И что теперь? Целовался с придором. Заебись. Молодец, Илья, ты просто лучший! Мало было тебе приключений на задницу, так теперь нашёл их буквально??!» Он истерит. Дышит, как выдранная сука, глаза блестят, абсолютно невминяемые. Матерится, вскакивая на ноги, ибо те подкашиваются. «Это не моя вина, так ведь? Да, точно не моя. Он сам полез ко мне. Да. Да, так и было, так и… Блять, я ведь мог уже тогда его отпихнуть… Пидор рыжий, даже не сопротивлялся…» Слишком многое всплывает в памяти помимо вчерашней ночи. И оскорбления за хилое телосложение. И упрёки за своеобразную манерность. И все те «педик» и «рыжая педовка», что брезгливо кидают в него до сих пор. Муромов не придавал никогда значению этому, его в разы больше задевали слова про «язву», «ботана», «стукача» и «задрота». Но теперь… Его будто затриггерило на этом. Сука. Ещё одно разочарование в копилку. Если родители узнают, ему точно пиздец. Ленка наблюдает за его метаниями внимательно. Слишком внимательно. Пока Муромов пытается устоять на своих двоих и судорожно ищет свои шмотки, пока на его лице пляшут паника и гнев, они с Джеком смотрят за этим Шапито не отрываясь. Такой озлобленный лис. Такой пугливый. Такой… Забитый? Ленка буквально смотрит на себя в юности. Улыбается краешком губ, собирается утешить и успокоить. Видит, как мелкий встрёпанный Рыж что-то бормочет себе под нос, готовый едва ли не заорать. Размыкает сероватые губы, втягивая воздух через рот, сиплым, сухим жестом: — Илюш, ты слишко… И не договаривает. Давится. Сама обливает мандариновым кипятком руки, пока пытается отставить свою чашку. Француз, что валялся за её спиной, тут же подбирается, похмельный расфокус в его глазах сразу сходит на нет; Илья тушит свою бессильную и беспомощную ярость о чужие выхрипы, пока тот факт, что он бухой сосался с парнем, уходит куда-то на задворки. Илья подхрамывает на негнущихся к Ленке, придерживает её за локти, пока она давится приступом. Её серые глаза воспалены, но слёз нет — лишь абсолютно апатичный, уставший, заёбанный взгляд. «Выгорела.» В лодочку своих ладоней она выхаркивает четыре мелких ромашки и полстопки тёмной, густой крови. Тишина длится минуты три. И прерывается хриплым женским: — Блядь…

___

— То есть это можно ещё и подавить? Илья остыл. Сидит на том же диване, слева от блондинки, задаёт абсурдно-любопытные вопросы. Лена отвечает. Джек молчит, развалился слева от неë, играется с её немытыми волосами, заплетает тонкие косички. Ленка рассказала, что «болеет» уже полгода. Что не знала о том, что настолько сильно любит, пока не начала кашлять. Что сигареты притупляют и боль, и прогрессию, разрастание ебучих цветов. Что всё проходит, кто бы что ни говорил. Цветы завянут, рано или поздно. — Ну, косвенно. Блокаторы капец дорогие. И, говорят, на эмоциональное состояние влияют неплохо так. Так что я пока что по-старинке. — Вот как… Илья немного расстроен, наверное. Он не совсем понимает свои чувства в данный момент времени. Раздрай в эмоциях, недомогание физическое и всë в принципе как-то слишком резво летит непонятно куда. Он прикусывает отсохшую кожицу на нижней губе и всë же не может справиться со своим любопытством: — А… А какой он? Человек, которого ты… Любишь? Выговаривает с паузами, но поразительно спокойно. Ленка смотрит полуприкрытыми глазами куда-то между потолком и окном и на губах еë расцветает нежная тоскливая улыбка. — Он дурак. Очень темпераментный и вспыльчивый — мы поэтому серьезно поссорились несколько лет назад. А сейчас у него… Непростой период в жизни, скажем так. Когда мы встретились спустя эти годы и я увидела его настолько… Уставшим? Я не знаю, меня перемкнуло будто. Мне просто захотелось его порадовать, увидеть улыбку, разозлить, как в старые добрые. Растормошить. И уже позже я начала кашлять. Как-то так. Под конец она пожала плечами и перевела светлый взгляд на рыжего. На рыжего, которому всегда было любопытно, а какого это. Он поджимает пальцы на ногах, отводит глаза, ведя их по всей комнате. Внутри что-то невнятное трепещет и урчит. Ленка рядом хихикает хрипло. Кладет ладонь на его плечо, слабо треплет. — Илюш, вот что скажу. Не стоит переживать так сильно из-за того, что было вчера. У нас есть локальное правило, да, Джеки? В голосе еë доброта и ободрение — уводит тему подальше от своих тревог, возвращает Илью с небес на землю. Ему сразу становится в сто крат неуютнее. А Джек рядом улыбается до ямочек на щеках, мурчит своим осыпшим голосом: — Что было на пати — остается на пати~ — Ага. Не загоняйся. Никто ничего не вспомнит — а если вспомнит, то не расскажет. Это уютное гнездо для релакса, никто не хочет его терять. Так что, Илюш, выдохни. Хорошо? Рыж таки поднимает стыдливые глаза. Он нахрен забыть не сможет, кажется, никогда. Его перетряхивает до сих пор просто оттого что он относительно рядом с Джеком сидит, а тут… Но он всë же слабо кивает. Не хочет докучать Ленке, не хочет разочаровывать еë, поэтому решает притвориться сильным. Ленка в ответ улыбается насмешливо-заботливо, как любит это делать, ворошит его рыжие вихры до состояния апокалипсиса, встаëт с диванчика и идëт куда-то в сторону кухни, как успел понять Илья. Где-то в его мозгу колышатся мысли по-типу: «Надо домой возвонить», «Меня наверное мать уже потеряла», «Боже, голова всегда так наутро болит?», «Сколько ж я в чера выпил…», «Где я всë таки?» — и все эти червячки неизбежно сползаются к тому, что было прошлым вечером. И Илья ой как не хочет об этом думать, осмысливать или говорить. — Да, кстати, насчёт вчера… — Илья готов раздавать себе фейспалмы ежеминутно, но Ленка таки начала этот разговор. Его перетряхивает всего в ознобе, он готов оправдываться всеми неправдами, но, — Я и не в курсе была, что ты так клëво поëшь. Знаешь что-нибудь из нейбов? На гитаре играешь, м? Она выглядывает с кухни с гитарой в руках. Недавнего приступа как небывало, — видимо, рутина, — глаза сверкают любопытством и энтузиазмом, сама вся так и светится озорством. Рядом Джек хлопает в ладоши и сипло одобряет любой движ. А Илья бы и поотнекивался, да вот только гитара… Это что-то новенькое и, блин. Он не знает, стоило бы попробовать, или нет, но он неловко улыбается на один бок, жмет плечами и отпускает поводья. Почему бы и не попробовать, да? Прекрасный способ отвлечься и не думать ни о чём. В особенности о том, почему он так отчëтливо помнит вкус апельсинового ликëра, при том что всю ночь глушил смешанную Джеком виски-колу.