Василек

Январь. Ночь, 23:55

Мама улыбается, радостно щебечет, накладывая в тарелки родственникам домашний душистый рулет. Отец спорит с бабушками, какая из наливок всë-таки лучше. По телевизору вещают в преддверии обращения президента. Дом украшен скромно, но празднично — гирлянды на окнах, на кухонных шкафчиках (на их ручках) — маленькие новогодние игрушки, вместо ëлки — большая настоящая еловая лапа, поставленная в вазу с водой — покупать целую елку никто так и не захотел, а с искусственной праздник не тот. Лапа тоже украшена игрушками и мишурой. Когда часы бьют двенадцать раз Илья вместе с родителями выпивает шампанского. Но уже через считанные минуты бежит в ванную. Ему плохо — сердце колотится неимоверно быстро, голову будто сдавило прессом, лëгкие буквально горят. Он закрывается в комнате с ледяным кафелем и закашливается настолько сильно, что в глазах темнеет. И он думает, что его сейчас вывернет наизнанку — но нет. Его отпускает. Потихоньку, но легче становится и он смотрит в зеркало, на своë отражение, и… Он смотрит на кровь на губах несколько оледенелых секунд. Судорожно включает кран с холодной водой, чтобы умыться, — пульсируют виски, горит-горит-горит горло, — опускает испуганные красные глаза в раковину, а там василëк. Маленький. В розоватых разводах, ободранный. Судьба решила посмеяться над ним, вручив ироничный прекрасный подарочек под новый год.

___

Февраль. Вечер, 20:26

Фил позвал выпить. Илья заебался от учëбы, от людей и видеть бы его глаза не видели этого блондинистого мудака, но — он согласился. С вишневых сигарет, он перешëл на Шоколадный Чапман — после того, как они вдвоëм зашли в табачку, Черных смотрел на выбранные рыжим сигареты как на что-то очень странно-интересное. Как в прошлом веке на уродцев в цирке смотрели — вот так это ощущалось. Как только за спиной захлопнулась тяжелая дверь, рыж неспешно закурил, шагнул из-под навеса и развëл руками, подняв глаза на Фила: — Веди. Я не знаю, где ты хочешь выпить. — А-Ага. Фил шмыгнул носом. Как-то стушевался, замешкался на секунды, закусил губу и отвернулся. Они двинулись куда-то к набережной и Черных минут пять щëлкал колëсиком зажигалки — то ли нервничал, то ли руки не из того места — фиг пойми. И шли они довольно долго. Долго хрустел под ногами подмëрзший слой слякоти, долго кричали проезжающие машины (особенно у сломанного светофора). Илья на время их прогулки будто бы вошёл в спящий режим — нет мыслей, чистая автоматика. Шаг-шаг-шаг, хруст-хруст-хруст. По ощущениям он успел немного задремать… Но при этом Илья намеренно не шëл рядом с внеплановым собутыльником. Брëл чуть позади, ступая чуть ли не шаг в шаг. Смотрел на чужой затылок, на воротник дутой куртки, на неясный силуэт спины, на шикарную поджарую задницу в грëбаных обтягивающих джинсах (грёбаной зимой), на пятки ранее белых кроссовок. Смотрел на рваные жесты — Черных то доставал телефон из внутреннего кармана, что-то судорожно ища в нëм, либо написывая кому-то, то убирал, доставая зажигалку и щëлкая ей (все-таки нервное). Рыж шагал нарочито громко, чтобы Фил слышал. Чтобы не оборачивался посмотреть, не отстал ли. Илья успел замëрзнуть, а живот уже ноет от голода. Если он выпьет на голодный желудок, насколько быстро его унесëт?.. — Пришли. Фил достаëт ключи, открывает дверь парадной, приглашая Илью пройти первым. Впервые, после табачки, смотрит в глаза. Растерянный, но будто бы к чему-то готовящийся. Илья поднимает брови, губы сами тянутся на один бок (любимое сучье выражение лица). — Не похоже на бар, Черных. А если очередная вписка, то я всë больше сомневаюсь в твоей адекватности. Насмешливые нотки, гадкий прищур почти лаймовых в свете фонаря глаз. Фил сжимает губы, но смотрит твëрдо, уверенно. Жестом вновь просит пройти, карикатурно делая реверанс. Так нелепо, что Муромов хихикает — под глоткой снова давит, снова хочет вырваться напоминание невыносимо-синего цвета, что именно сейчас перед ним человек-причина. Причина смеяться, злиться, любоваться. Курить, выпивать, веселиться и, конечно, страдать. Причина влюбиться. Илья делает шаг в парадную, а в голове всплывает всполохами воспоминание о том моменте, когда васильки появились в первый раз.

Ночь, 21:40

Фил предложил на выбор: коньяк, водка, виски. Вскрытым был бутылëк с виски, поэтому Илья указал на него. Фил сказал, что хочет «серьëзно поговорить». Илье тошно от тона, желудок сводит и вот они уже полчаса сидят на кухне дома у Фила и молчат. Просто молчат. Долго молчат. Сначала блондин сделал голодному бутерброды с брынзой, потом просто сел напротив. Его мимика выразительна до ужаса — рыж видит всë его смятение, как тот закусывает и жует губы, как тот теребит собственные пальцы, как бегает его взгляд то по всей комнате, то по мирно ждущему начала действа Илье. Рыжему даже немного смешно — он давно успел пригубить терпкого виски, вприкуску с бутербродами и сейчас в нëм существует только интерес. Что же будет? О чëм этот «важный разговор»? Почему Фил так медлит? И прочие мысли — надоедливый дурной рой в рыжей дурной голове. Муромов ловит каждую морщинку на чужом лице и всматривается очень внимательно. И застывает, когда чужие губы размыкаются, а на нижней из тонкой трещины начинает слабо сочиться кровь: — Я очень хотел извиниться. Ну, за всю эту ситуацию, за атмосферу в школе. И тогда, в прошлый раз я не должен был так… агрессивно? В общем, я не должен был на тебя выплëскивать своë раздражение. Мне жаль. Его голос сухой, осипший, промороженный. Он смотрит на свои руки, на пальцы что крепко сжимают друг друга. Не может посмотреть в лицо. Рыжий молчит. — И мне… Прости за то, что назвал педиком. Это было неуместно и… Прости. Он тушуется, не может подобрать правильных слов. Под столом слышно, как от нервов он ритмично стучит пяткой. Рыжий молчит. — И мне жаль, что накричал на Ленку, когда она попыталась разрулить всë между нами. Блять… Блондин немного задыхается. Матюкается, резко поднимается из-за стола, подходит к шкафчику и достаëт кружку. Садясь обратно, подхватывает бутыль и наливает себе виски, опрокидывая полстакана в себя разом. Сразу закашливается, морщится, прикрывая рот и нос, из глаз непроизвольно брызжет несколько слезинок. Рыжий молчит. Подливает и себе, но сам пьëт не так резво — по глоточку. Если честно, бутербродов было мало. В голове туман, невнятная багровая дымка, а взгляд сфокусирован на оппонентском треугольнике глаза-губы. Глаза тёмные, дикое буйное море, серый шторм, а губы явно щиплет от выпитого алкоголя — Фил проводит по ним языком раз за разом, морщится вкусу, а кровь всё сочится. — Кароче, я не хотел, чтобы так получилось. Мы только начали ладить и тут вся эта… Чехарда. Я испугался и вспылил. Вот за это и извиняюсь. — М-м-м Илья натурально мычит. Невнятно абсолютно. Пялится на этот, сука, рот, что не умеет затыкаться, но молчал столь долго совсем недавно . Не может не смотреть. Не может не облизать свои. Он помнит. Помнит это чувство. Помнит, как залипал на губах Джека на той неоновой тусовке — пытался разобрать, что тот говорил, но едва ли мог. Помнит, что последовало за этим — смех, улыбка, кокетство и флирт, поцелуй приторно сладкий, рука на затылке… Помнит это электричество в воздухе, в теле, на кончиках пальцев и губ. А ещë он помнит немного иные ощущения — более грубые, спешные, помнит кислый поцелуй, помнит тëмные голубые глаза на фоне морозного города. Помнит, как его целовал Фил на том узком балконе и как их там смачно застукали какие-то девчёнки. — Илья? Ты слушал? Муромов выныривает из внезапных воспоминаний, по телу пробегает тёплая волна и он немного ëрзает на стуле, складывая ногу на ногу. Черных уже очухался, смотрит наконец в лицо. Что ж ты не всегда такой смелый, а? Илья моргает несколько раз, встряхивает головой, пытаясь чутка протрезветь. В голове звёзды и песни Цоя всплывают. Виски слишком хорошо дал в голову. После, опомнившись — пару раз кивает. — Что-то мне нехорошо… От долгого молчания выходит хрипло — Фил сразу поднимается (его тоже чутка пошатывает), подходит к Илье, берëт его под руки, проводя горячими ладонями по рëбрам и спине — так, что рыж открывает рот в беззвучном стоне. Черных осторожно поддерживает его, пока ведëт в свою комнату — от чужого веса слегка тяжеловато дышит куда-то рядом с плечом, очень близко к чувствительной шее. Облегчëнно выдыхает, укладывая рыжего на кровать, садится рядом и ведëт себя так заботливо, что даже не верится. — Так лучше? Прости, я подзабыл, что ты не особо устойчивый. Надо было купить тебе пива или сидра… — Нормально. Так лучше. Илья всë ещë держит в ладони чужое крепкое предплечье, чувствует горячую голую кожу под рукавом в ¾, слышит пульс — свой и его. Муромов прячет глаза в сгибе своего локтя, откидывает голову, пытается отвернуться, а на губах цветëт пьяная, диковатя улыбка. Илья возбуждëн. Взбудоражен. Он хочет. Хочет поцелуй. Хочет больше. Хочет того, что выяснил, блуждая на просторах интернета, когда понял из-за кого эти васильки. Боги, он хочет Фила. Фил был прав, назвав его педиком, чëрт возьми. Почему-то от этого осознания кровь кипит. И как-то зло становится внутри. Очень, очень зло. Илья хихикает, сжимая зубы, сжимая пальцы на чужой руке — Фил ойкает, тянет руку на себя, что-то щебечет. Но: — Знаешь… Лучше мне станет пожалуй только после этого-- Илья подрывается с места резко, так же резко тянет Фила за руку на себя — они едва лбами не бьются, лишь чудом промахиваются мимо друг друга. Блондин не удерживает равновесия, падая прямиком на Муромова, проезжается носом по худой грудной клетке, а тот, судорожно втянув воздух, подхватывает, подтягивает и целует. Целует кусаючи, обиженно. Долго-долго. Наконец обсасывает губу, на которую пялился полвечера, сдирает с неё остатки кожи так, что Черных в поцелуй шипит. Муромов слизывает раз за разом чужую кровь, такую сладкую сейчас. Едва не задыхаясь целует, не замечая даже, как они постепенно меняются местами, как уже Фил лежит на кровати, а рыж на его груди. Не замечая, что задыхаются, захлебываются в этих нескончаемых поцелуях они оба. Не замечая, что уже перешëл границу, что начал тереться возбуждëнным пахом о чужое бедро. Илья замечает это лишь тогда, когда тяжело вдыхает раскалённый воздух, отстраняясь. Когда звон в ушах сменяется жарким быстрым дыханием, а картинка перед глазами наконец складывается, фокусируется — Фил растрëпанный. Губы выспухли, измазаны розоватыми слюнями. Зрачки огромные, влажные, на щеках румянец такой, будто тот марафон бежал. Фил под ним такой красивый. Дышит затраханно, ноги жмëт и елозит всем телом, явно смущаясь, явно пытаясь прийти в себя и хоть попытаться кое-что скрыть. Но по телу рыжего проносится горячая волна, ведь он чувствует. Поднимает брови, тянет губы в любимом сучьем выражении, прижимается гораздо теснее. Хитрый рыжий лис. Он очень четко ощущает чужое возбуждение, что упирается ему в живот. Он нарочито притирается, пока Фил вздрагивает и пыхтит возмущённо. Но: — Я же говорил. Стало лучше. И, походу, не только мне~ Рыжий улыбается возбуждëнно, немного счастливо. Внутри всë немного игриво и зло. И хочется напакостить, поиздеваться, отомстить. И не только — ему просто, просто хочется. Илья действительно безумно хочет. Безумно хочет, и в глазах напротив видит взаимность.