Вампир в Сохо

Всякий порядочный джентльмен имеет ряд обязательств перед обществом и собой. Он обязан обладать безупречными манерами, прилично одеваться и бывать в свете (хотя бы состоять в клубе). Также джентльмену крайне рекомендуется вести личный дневник, чтобы запоминать те аспекты своей жизни, которые следует усовершенствовать, дабы приблизиться к идеалу. Азирафаэль был более чем порядочным джентльменом на протяжении нескольких веков. И, разумеется, вёл дневник. А ещё он вёл двойную* жизнь, поэтому дневников у него было несколько.

* Или даже скорее тройную.

*** Первый дневник всегда рисковал стать достоянием общественности, поэтому в него записывались обычные мирские дела. До 1862 года дневник вёлся безалаберно, с большими пропусками, отмечая в основном события глобального масштаба, да ещё и прерывался за девятнадцатый век раза три из-за запланированого "старения" и "смены поколений" мистеров Феллов. С осени 1862 года в дневнике начали появляться регулярные записи, первой из которых стала: "Был безобразно пьян. Оплатить Эннио витрину", кривоватым похмельным почерком*. Бóльшая часть записей относилась к новым кафе, свежим поступлениям книг, мыслям и идеям, услышанным и обсуждённым в клубах. Изредка Азирафаэль вкладывал между страниц особо интересные заметки из газет, касающиеся открытий и изобретений, которые могли бы пригодиться ему и, возможно, Кроули.

* Следующей за ней, начертанной твёрдой рукой, а впоследствии не менее твёрдо зачёркнутой, стала: "Надо вступить в приличный клуб".

Последний из таких дневников мог поведать историю бонвивана Алана Фелла, который позорно спускал состояние своего почившего отца на карточные игры*, дорогой алкоголь и почему-то на книги, посещал балы, но не имел дамы сердца, а посему не оставил бы наследника. Впрочем, из предыдущего дневника, читатель мог бы почерпнуть примерно тот же набор информации, однако, наследник, как две капли воды похожий на своего отца, каким-то образом всё же материализовался. Возможно, были виноваты птички и пчёлки.

* Единственный раз, когда состояние, пожалуй, увеличилось, случился, когда Азирафаэль выиграл коттедж под Брайтоном, поскольку не знал, как будет объяснять Гавриилу настолько крупный перерасход средств, и потому сжульничал.

*** Второй дневник также был на виду, но никто в здравом уме не смог бы распознать в нём именно дневник. Среди бухгалтерских томов книжной лавки можно было заметить один особенно пухлый. Разлинованный и размеченный по годам и месяцам, он шёл, казалось, с начала времён. В нём были записи текстом, цифрами и какими-то непонятными разноцветными значками, напоминавшими шумерскую клинопись. 48. Исц 500 мл, дост ок.80'000, (ок.1000 мимо) *красная точка, примечание: неточ в расч* 30 май 31. ЖдА дост (примечание: доп. расх) сен 01. Благ и торг.оп. Эд (примечание: 2?) 23 апр 16. УШ дост *синяя, чуть поплывшая от влаги, галочка* 07. Об. г-ва, благ ок.14'000/г май 83. благ: — и следом в строчку убористым почерком имена либералов из Парламента* 14 июля 89. Д. Кр. — изгн ?? 31авг—14 сен 54. Итого: благ 873, исц 1, дост 563 (53 мимо) 25 дек 73. Явл 6 мон (1 прест, доставлен) 11 апр 86 Исц 2, благ 2, прок 1(?)

* И более поздняя пометка: "Больше так не делать".

После тщательного заполнения этого дневника, формировались отчёты в небесную канцелярию. Иногда приходилось прилагать просто неимоверные усилия, чтобы замаскировать "мотивацией" "зависть", "кражи" — "торговыми операциями", "благословение проститутки" — "распространением любви", а также оправдать многочисленные превышения командировочных средств высшим благом. Азирафаэль более или менее справлялся, по крайней мере, осечки происходили крайне редко, но, несмотря на это, он всегда ощущал незримое осуждение пернатых коллег, поэтому старался ограничиваться письменными, а не личными докладами, даже получая задания чрезвычайной важности. *** Доступ к Третьему Дневнику, спрятанному на ином уровне реальности, имел только Азирафаэль. И только он знал о его существовании. Помимо слов, этот Дневник дышал живыми воспоминаниями. К обложке крепились старые обрывки папируса и пергамента с надписями на языках, которые не звучали уже очень давно. Где-то между страниц была закладка из тонкотканной перчатки, снятой с маленькой руки, которую Азирафаэль не видел в такой форме уже где-то шестьсот лет. Один из листов был свёрнут в форме конверта, и в нём лежал ничуть не потускневший за почти два века завитой рыжий локон. С полей смотрели охряные глаза. За девятнадцатый век Азирафаэль заглядывал в этот Дневник едва ли десяток раз. Не было смысла — только горькая досада на свой язык, всегда выдающий худшую формулировку из тех, что вертелись в голове. *** Перелистнув страницу, внизу которой значилось: "Очень славно, что мне удаётся ограничиваться только танцами", Азирафаэль принялся записывать события пятницы, которых было, в общем, не так уж и много. Ангел в размышлениях постучал кончиком пера по носу, а потом, решив не разливаться в длинных текстах, написал: "За неделю не продано ни одной книги". Достаточно нейтральная фраза вышла, на его взгляд. Читатель дневника ни за что бы не распознал в ней искреннее счастье, а только бы пожалел незадачливого торговца без предпринимательской жилки. Свои мысли по поводу слуха об убийстве Азирафаэль записал с особой тщательностью, пытаясь придать им чёткую структуру. Вышло как-то слабо, без намёка на возможность аналитики, потому что не было известно ровным счётом ничего. *** Азирафаэль закончил с бумажной работой и сделал круг по своей лавке. В отличие от его чистого и уютного рабочего закутка, прячущегося за полками, все остальные помещения выглядели недружелюбно. Ангел тоскливым взглядом посмотрел на пыль, осевшую на паучий гамак возле кассы, и вновь отправился куда-то вглубь, на кухоньку. Со вчерашнего вечера в его животе неприятно скреблись и шебуршались воспоминания о Кроули, и сейчас, вертя в руках фарфоровую чашку, Азирафаэль думал о том, насколько проще ему было бы добыть подтверждение или опровержение слухов, если бы демон был рядом. Азирафаэль вздохнул, достал из шкафа вино и, наплевав на этикет, налил его себе прямо в чашку. *** У Азирафаэля совершенно не складывались отношения с девятнадцатым веком. Век был блестящий и стремительный: не успеешь моргнуть, как мир уже другой — шире, быстрее, интереснее, удобнее. А люди... Люди тоже стали быстрее. Из крайности в крайность метались они уже каждый пяток лет, становясь то кроткими и трепетными, то порывистыми и жёсткими, то обращаясь к Богу, то падая в пучину порока. Людей нельзя было винить — они были просто людьми. И Азирафаэля нельзя было винить ни за то, как он ограничивал свой информационный поток, чтобы не захлебнуться в нём, ни за то, как у него тянуло сердце в груди, когда он в очередной раз сталкивался с тёмным проявлением человеческой натуры. Казалось бы, за многие века можно было уже привыкнуть к двойственности человеческой природы, но только в этом столетии Азирафаэль осознал, как давно и бережно Кроули его ограждал от того, что чувствовать было бы особенно неприятно. Тем временем они уже дважды отвергли друг друга за этот век, и ангел не знал, какой из этих раз был болезненнее и для кого. *** Стоял март. Мерзенький, с ветром, наполненным острыми капельками влажного снега. Но это на улице — в книжной лавке за плотно задёрнутыми шторами было почти жарко, как любил Кроули. Азирафаэль сидел тогда в своём только купленном, но уже горячо любимом кресле и перечитывал какой-то сборник стихов. Демон, сидя на его коленях, закинул ноги на подлокотник, а сам, казалось, дремал в тёплых полуобъятьях, тесно обвивая руками его шею. Как можно было спать в такой неудобной позе, Азирафаэль искренне не понимал, но наслаждался ровным тёплым дыханием, скользившим за воротник. — Ааангел, — внезапно протянул Кроули, отстраняясь, чтобы иметь возможность прожигать взглядом своих невозможных кошачьих глаз. — Я так устал. Азирафаэль мгновенно отложил книгу, замкнул кольцо рук вокруг демона и молча кивнул, побуждая к продолжению. — Я устал прятаться, понимаешь? Устал, что ты отказываешься приходить ко мне. Устал жить на два дома, — взгляд у Кроули был совершенно больной, и ангел прижал его к себе, то ли чтобы успокоить, то ли чтобы самому не видеть посеревшее лицо. Демон резко выдохнул в его шею. — Дорогой мой, ты же понимаешь, что безопаснее для тебя будет приходить сюда. — А для тебя? — А меня не уничтожат, если увидят в твоей компании, — отрезал Азирафаэль. — Ты не можешь знать. Сколько ты уже не был на небесах? — ангел поджал губы. — То-то. Парламент тебе хоть простили? А, не важно. Давай уедем и не оставим адреса? Люди сами справляются... — Мы не можем, — перебил ангел. — Нас найдут, и мы... и я не переживу, если с тобой что-то случится. Всё-таки у наших контор есть какой-то прогресс во взаимном принятии. Давай подождём немного. Пожалуйста. Кроули вновь отстранился, но его глаза в этот раз были закрыты. — Сколько? — сказал он и даже сильнее зажмурился в ожидании ответа. — Я не знаю, — ответил Азирафаэль, покачал головой и поднёс руку демона к своим губам. — Но нам нужно держаться вместе и помогать друг другу. Ощутив поцелуй на пальцах, Кроули выдохнул полной грудью, оттолкнулся от спинки кресла и встал. — Нет. Я не хочу полумер. Будем держаться друг от друга подальше, — Кроули медленно провёл свободной ладонью по лицу ото лба, сильно сминая кожу. — До встречи... не знаю когда. Напоследок демон не удержался и сжал руку Азирафаэля в своих холодных пальцах. *** 17 март 02. Д. Кр. — изгн *** Второй раз вышел ещё больнее. Кроули был слишком холоден, а Азирафаэль слишком неосторожен в подборе слов, что вылилось в сущий мрак, который и стал нынешней жизнью ангела. *** Третий Дневник. 4 сент 62. Кажется, это конец. *** Азирафаэль допивал остатки бутылки вина из своей тонкостенной чашки, когда в дверь лавки кто-то осторожно постучал. Присмотревшись, для чего понадобилась немалая концентрация, ангел увидел женский силуэт и решил открыть. Вечер всё равно не задался, неужели он может стать хуже? По пути к двери Азирафаэль протрезвел и открывал замок уже потирая языком об нёбо, чтобы растворить неприятный кислый налёт. — Здравствуйте, мистер Фелл! — приятным голосом поздоровалась женщина. Ангел отошёл с прохода и махнул рукой, приглашая пройти внутрь. *** С год назад Азирафаэль, возвращаясь с танцев, услышал шум и крики в подворотне и поспешил на помощь — Сохо уже был не тем местом, где тебе помогут на улице, и он решил, в какой-то мере, исполнить свой ангельский долг. Его взгляд тут же выцепил скрюченного ребёнка, ревущего у стены, а неподалёку какой-то мужчина бил невысокую женщину по лицу. Благодушное настроение мигом испарилось. Ангел сам не понял, что сделал, но уже через пару секунд мужчина, спотыкаясь, убегал куда-то вдаль. Азирафаэль прочувствовал состояние женщины и ребёнка (серьёзное сотрясение мозга и сложный перелом руки, соответственно), наскоро подлатал их и отвёл к себе, чтобы успокоить за чашкой чая и, возможно, долечить более серьёзные, уже душевные, травмы. *** Эрин, крепко держа своего сына Джека за руку, зашла в книжную лавку. Она заходила через день после их спасения и принесла тогда с собой в благодарность чудесный яблочный пирог. Присмотревшись к букинисту, она призналась, что работает проституткой и зовут её Энн, а Эрин — это в своём роде "творческий псевдоним"* для привлечения клиентов в её нехитрый бизнес**. Они мило поболтали о пустяках и разошлись.

* Если бы она ещё знала такие слова... ** При дневном свете и в спокойном состоянии ей сразу стало понятно, что мистер Фелл не станет её клиентом ни при каких обстоятельствах.

Но потом Эрин заходила снова и снова, поскольку с мистером Феллом было легко и приятно общаться, да и смотрел он на неё не как на кусок мяса, а просто как на живого человека. В последний раз из мужчин на неё так смотрел отец. Иногда мистер Фелл играл с её сыном, и тот даже стал немного говорить, хотя до этого только мычал. По виноватому виду Эрин, Азирафаэль понял, что присказка о том, что единожды сделанное добро заставит возвращаться к тебе за помощью снова и снова, весьма правдива, поэтому сразу спросил о цели визита. Женщина впервые обратилась к нему с необычной просьбой: ей выпал шанс крупно заработать, но четырёхлетку было не на кого оставить на всю ночь, — и Азирафаэль согласился приютить Джека, понимая, что теперь он, скорее всего, обречён. *** Ангел совершенно не умел обращаться с детьми — эту сторону жизни тоже оттягивал на себя Кроули, — однако Джек всегда был довольно спокойным ребёнком, очень восприимчивым к эфирному воздействию, чем нравился Азирафаэлю. Они провели вечер в тихих играх, выпили шоколада, а потом мальчик незаметно заснул на кожаном диване, и его оставалось только разуть и прикрыть одеялом. Сохо никогда не спал по-настоящему, но ночью всё же становился немного потише. Кафе закрывались, люди с узких грязных улочек прятались по домам, и только изредка были слышны чьи-то нестройные шаги. То ли Азирафаэль зачитался, то ли жизнь совсем замерла, но в книжной лавке было слышно только тиканье часов, шелест страниц и сопение спящего Джека. Прошёл час-другой, как вдруг мальчик проснулся с громким, полным страха, рёвом. Азирафаэль подскочил от неожиданности, но быстро успокоил ребёнка. В воцарившейся тишине он услышал какую-то возню у себя на заднем дворе и подумал, что его опять собираются грабить. Выйдя во двор Азирафаэль увидел Смерть, прислонившегося к стене и читавшего Times.