Wild Hunt / Дикая Охота

— Почему ты её не казнишь? — настойчиво бубнил Каро с набитым ртом, поглощая десерт из мягкого сыра с ягодами. Его рога только начали отрастать, очень медленно, чистые и прозрачные, без дымчатых вкраплений. Правда, не такие, как прежде — не бесцветно хрустальные, а голубоватые. — Ты должен её казнить. Это предательство, почти как государственная измена. Ну, на уровне не страны, а твоего герцогства. Тоже немаловажно. Гаспард предпочитал улыбаться и не отвечать, покрывая шею оборотня поцелуями. Каро съел очередную пригоршню черники, слизал сок с фиолетовых пальцев и не думал униматься: — Она хотя бы в застенке? В твоей подвальной камере пыток? Томится, страдает? Там достаточно сыро, чтоб у неё болели суставы? Кто будет её судить? Ты ведь высший закон в своих землях? Ты прикажешь отрубить ей голову? Гаспард горячо водил языком по одному его оголенному плечу, почти не скрывая… чего, собственно, желал бы после трапезы. Они были одни за главным пиршественным столом в тронном зале, но юноша всё равно покраснел и попытался прикрыться. — Ты меня для разнообразия слушаешь? Она колола тебе сок волчьих ягод и болиголова, выданный хитрым похотливым шарлатаном за чудодейственное колдовское снадобье! Ты мог умереть от этого, то есть любой бы умер, давно в земле покоился бы, это чистый яд, это верная смерть! А ты бессмертен, как… бессмертен по чистой случайности! То есть я не знаю почему, Гаспард, а ведь причина есть, всему есть причина. — Каро, — прошептал охотник хрипло, снова стягивая с одного плеча обеспокоенного подростка серую тунику и прижимая его всего к себе. — Ты слишком возбуждающе ешь. — Ну я толком не кушал, пока болел, — хмуро признался Каро, не отрывая взгляда от пылающих глаз герцога. — И вообще мне как-то не до еды было: тебя травил непонятно кто, до состояния живого мертвеца довёл, и каждый встреченный тут проходимец врал в лицо, чем он в твоём Замке занимается, то есть должен заниматься, а сам вместо этого безобразно пьянствовал, бездельничал или предавался разврату, — он тяжело вздохнул, принимая ещё один обжигающий поцелуй, в опущенный уголок рта. — Тебе следовало бы быть серьёзнее. Ты сумасброд, а не правитель. Если бы я знал, кто ты, когда ты за мной охотился… — То что? Выставил бы меня из лесу улаживать ленные дела и разбираться с крестьянами-бунтовщиками? А сам бы травку на лугу щипал? — Фу, не люблю я луговую траву, солнцем пережжённую. Ну… — оборотень взлохматил себе волосы, задев ненароком шишечки новых рогов, поморщился. — Прости, но такое ощущение, что тебе бессмертие дали, только чтоб ты не убился раньше времени, сиганув в пасть очередной ловушки. А если б я оказался гадом? Тебя одна слабая плюгавая девчонка чуть в могилу не свела, а что если их придёт две? То есть… ну пойми же, я хочу сказать: то, что ты жив, не твоя заслуга, а счастливая случайность. А удача не может быть вечно на твоей стороне. Я волнуюсь. Как тебя тут бросать, Гаспард? На день оставлю, утром вернусь — и какой-нибудь новый искатель наживы или пиявка, охочая до изысканной голубой крови, облюбует твой Замок, вотрётся в доверие, пользуясь твоим добрым сердцем… — Значит, не оставляй? — герцог усадил его спиной к себе и жадно зарылся в тёмную шевелюру. — Ты видишь меня таким открытым и уязвимым теперь, после всего. Но я только с тобой — такой. Безжизненной статуэткой я поднял тебя и не предал ни в чьи руки, боясь, что кто-то навредит тебе больше… чем это уже сделала Клодия. Она причитала в ужасе, быстро растеряв всю злобу и поняв, что не желает никакой мести, что не сделает хуже, чем есть, — если я хоть на кончик мизинца ей дорог. И вот так, не выпуская тебя из рук ни на минуту, я занимался расследованием, два дня и две ночи, пока ты не пошевелился, отмерев из статуэтки обратно… в мальчика. Но пока твой дух почивал или витал где-то отдельно от тела, я прошёл с инспекцией через весь замок, нашел трупы девушек-плакальщиц — их злой бес, которым одержима Клодия, приносил в жертву, чтобы обеспечить себе молодость и свежесть лица. Так как, похоже, он очень стар, морщинист и уродлив, и это, несмотря ни на что, проступало сквозь данную Господом девичью красоту. Других плакальщиц я отправил домой, горького пьяницу Руже велел прилюдно высечь и разжаловать до свинопаса, а аббат Монтень, предвидя, что я откажусь дальше финансировать пирушки в его монастыре, сам вызвался принести покаяние и сесть на недельный хлеб и воду. Воду с вином, как доложил мне один усердный и исполнительный послушник… так что это вино ему ещё сильнее разбавили водой. И ещё разок о Клодии — я упомянул о гнездящемся в ней бесе. Он уж пятьсот лет как поселился в ней… и жил не только в ней, не только в её теле. Мы дважды прошли мимо неё сегодня утром: она подметала двор, ты не узнал её, за два дня превратившуюся в дряхлую старуху. Ты точно хочешь для неё виселицу или острый топор палача? Ведь такая казнь станет ей легким избавлением, спасением от горя поражения и угрызений совести. Резко развернувшись, Каро некоторое время со смешанным выражением таращился в чуть насмешливое лицо Гаспарда. А потом легонько боднул шишечками рогов в шею. — Я думал, ты не умеешь быть жестоким. И кровожадным. — Иногда умею. — Я так не вовремя потерял сознание от боли. Могу до бесконечности оправдываться, что ломание рогов поспорит с муками живорождения, что у меня не было выбора и я покинул место финального сражения против собственной воли. Могу, но не буду. Меня просто снедает любопытство о том, чего я не увидел. Что же ты сделал с преступной племянницей в момент, когда вернулся в мир живых? Клянусь, в моем воображении ты дюжину раз свернул ей тонкую цыплячью шею голыми руками и ещё столько же — швырнул об стену, размазав в кровавый блинчик. — Кстати, Каро, хочешь блинчик? — Гаспард! Не скажешь мне? Что произошло. — Когда? — В момент твоего воскрешения! — Да… м-м… не помню. Возможно, я до чрезвычайности хотел зажаренного целиком барашка, пирог с жирной олениной и бочонок вина, и три графина терпкого мёда, и кувшин с элем, поскольку не ел и не пил с конца апреля, а сейчас заканчивается июнь. — Ну Гаспард! Ты встал со смертного одра и?.. — И все виновные обратились в крошечные, трусливо убегающие тени, — закончил он вдруг сурово, сдвинув тёмно-красные брови. — Мне не пришлось и пальцем шевелить. Одного звука моего голоса было достаточно, чтобы всех приструнить. — Ты врёшь. Преувеличиваешь. Так ведь не бывает. Не так легко. — А когда огненные копья летали над твоей головой — я их тоже преувеличивал? Или у твоего страха глаза были велики? — Я не боялся, — задиристо ответил оборотень. — Когда ты носишься со смешным и надменным видом или властно трогаешь меня — никогда не боюсь. Боюсь, когда прекращаешь. То есть боялся тогда… когда ты несколько ночей не выходил на охоту и я впервые примчался в Замок, выяснить, что стряслось. И ещё боялся, когда твой огонь погас. — А сейчас чего-нибудь боишься? — Что Клодия обманула тебя показной капитуляцией, сыграла опять на струнах доброго сердца и битва с ней далеко не окончена. — Если бы рога у оленей не имели обыкновение отрастать заново, она собственноручно выкопала бы себе скромную могилу на краю монастырского кладбища. Но раз твою очаровательную твердолобость опять будут украшать дивные хрустальные наросты — пусть она мирно помахивает метлой во дворе. И только если сильно постаревшая племяшка захочет чего-то большего — к её же собственной безопасности ей лучше сесть на эту метлу и улететь куда подальше отсюда. Каро захихикал, представив в красках этот полёт, но быстро опять помрачнел: — За пятьсот лет тот злой бес мог припасти беды, о которых ты не подозреваешь. А вдруг твоё бессмертие — его рук дело? И если он исчезнет, ты тоже… — Зачем гадать? Когда можно всё это выпытать. Клещами вытянуть, если придется. Скушай пока этот блинчик. А я пошел в подвал готовить «железную деву», горячие гвозди, жидкий свинец и крепкие колья. И всякий, кто не расколется по-хорошему сразу — пожалеет, потому что мне понравится развлекаться со снятым нимбом, зажатым под мышкой. Потом, когда я… войду во вкус. — Изверг! — мягким голосом, не сочетавшимся с высказанным словом, припечатал Каро и положил на блинчик следующую горсть фиолетовых ягод. — Сладкая жертва! — крикнул Гаспард довольно, спускаясь по винтовой лестнице в подвальные помещения. — Кстати, ты следующий! Не забудь спрятаться в спальне! — Нет, какая спальня?! На балконе! Не скажу в какой башне! Не найдёшь! — Вот противный! — Поохоться на меня хорошенько! — Внутри замка?! Ладно! — он засыпал углей, разжигая огонь под решетчатой жаровней в центре застенка. — Черт возьми, неисправимый. Ох уж это дикая охота…

24.04.2017