Wild Hunt / Дикая Охота

— Что это? — Вешенки. — Ве… что? — Грибы такие. — А почему они похожи на прошлогодние, несколько раз пережеванные сливы? — Они сушеные. Никто их не жевал. Сушились на солнце, разложенные вон там, на старых мельничных жерновах, — Гаспард указал на другой конец пшеничного поля. Он объезжал владения на крепкой белой лошади, привычной к английской грязи, держась в седле без стремян и поводьев, потому что передал всё это Каро и придерживал его ещё одной рукой, предупреждая падение. — Это была дурацкая идея, — пожаловался Каро. — Я же олень и… олень верхом на лошади?! — Ты человек. — Скажи это моим рогам. С тех пор, как меня истыкали стрелами твои придурошные егеря, рога больше не исчезают, когда я превращаюсь. Гаспард поймал в задиристом тоне нотку упрёка и подумал, что какая-то высшая сила оберегала все его огненные копья от попадания в нежную своенравную добычу… и что, оставаясь невредимым, оборотень хранил верность чему-то большему, чем просто своему звериному облику. И если бы не вынужденный плен герцога в объятьях летаргии, Каро не пришлось бы, рискуя жизнью, пробираться в Замок, чтобы узнать, почему никто не возвращается в лес и не делает ему некоторые странные и нескромные предложения. На этом месте Гаспард плотоядно улыбнулся: он был рабом своих привычек и не считал пылкость и фривольность чем-то зазорным и недостойным дворянина его кровей. Однако он вернулся к началу мысли о рогах. Каро сетует на их тяжесть? Или, может, на экзотический внешний вид? Он очарователен с этим массивным украшением на голове, притягателен и сладостно богохулен: поскольку рога среди прочего носить полагалось Сатане в геенне огненной, но никак не обычным благочестивым людям. Аббат Монтень при виде Каро точно начал бы молиться и осенять себя крестным знамением. Это же… забавно. И для себя он находит это красивым и волнующим. К тому же прикосновение к живому хрусталю у основания рогов делает капризного Каро куда более податливым, глубоко и волнующе дышащим, чувствительным ко всем другим прикосновениям ниже лица и шеи… Так в чем же проблема? Нужно вернуть всё как было? А при чём тут тогда грибы? Герцог запутался. И ненароком покрылся мурашками, когда оборотень выпалил ему в самое ухо: — Я хочу попробовать. Конечно, он перво-наперво не о том подумал… но, к счастью, быстро нашёлся, оттолкнул от себя хищные фантазии и ответил: — Это крестьянская пища. К моему столу собирают чёрные и белые трюфели, почему не начать с них? Каро… Зачем ты пытаешься слезть с лошади, когда она идёт аллюром? Нужно сначала её остановить: корпус назад, поводья на себя, и если не повинуется сразу — тормозить трензелем. — Хочу грибов, — вредным голосом оповестил Каро, не слушая, и спрыгнул с лошади прямо в груду вешенок. — И в кого в своей оленьей семье ты такой противный? Ладно, хочешь — ешь. — Моя семья — это ты, забыл? Я изгнанник из родного стада, хотя всё еще могу побыть шатуном и одиночкой, если поселюсь ближе к горным отрогам. Грибы, кстати, вкусные, зря брезгуешь. — При всём уважении к твоим здорово лягающимся копытцам — по лесу шататься в одиночестве не пущу, опасно это. За вешенки — очень рад, но, спасибо, сам не олень и не голоден. И хоть бы среди них мухоморов не оказалось… — пробормотал Гаспард, припомнив, как сам впервые ел грибы, отбившись от кавалькады отца и заплутав в чаще. — Что? — Если почувствуешь себя нехорошо, прошу, не убегай в лес. И если вдруг перестанешь меня узнавать в лицо — распознай хоть по голосу, что я друг. Я отнесу тебя домой… Возможно, обойдёмся даже без травм, — он спешился, отвязал поводья и хлопнул послушную лошадь по крупу, отпуская ненадолго попастись. — Домой — это в Замок? — Каро, опять по рассеянности пропустивший всё мимо ушей, озорно зацепился за одно слово. — Домой — это домой. За глубокий ров и две высокие зубчатые стены, в центральное крыло Ррейнкасла, в мою опочивальню, за крепким засовом, где ты будешь в безопасности… от самого себя. — А почему сразу туда? Что ты там со мной делать будешь? — Каро зажмурился, хотя больше хотел закрыть уши — на этот раз потому, что боялся и стеснялся услышать ответ. — Лечить. Непривычно холодный голос герцога приправила ирония, но оборотень, успевший отведать среди вешенок также вдоволь разных других грибов, её не уловил, посчитал такое развитие событий огорчительно скучным и решил подлить масла в огонь: — Ты же не лекарь и не травник. Не умеешь лечить. — Хочешь, проверим, что именно я умею? — Ой, нет, — Каро с комично преувеличенным усердием вернулся к угощению. Но минуту спустя всё равно был уже сыт или скорее пресыщен, объевшись, а в его хрупком разомлевшем теле отчётливо ощущалась слабость. — Можно я прям тут полежу? Спать захотелось зверски просто. — Тут? Я не могу тебя оставить в чистом поле под звёздами. — Какие звёзды? Кстати, ты у меня в глазах троишься. — Так. А что-нибудь ещё троится? — Ну… — Каро приподнял свою руку, повернул так и эдак, потешно свесил перед лицом и часто поморгал, — пальцев, кажется, шестнадцать…

* * *

В Замок Каро приехал лёжа поперек седла и беспрестанно хихикая. Раздеть и причесать длинные смоляные кудри дал с переменным успехом, а вот в кровать уложить… — У меня кто-то на спине сидит, — испуганным шёпотом сообщил оборотень, был раскручен и внимательно осмотрен со всех сторон, успокоен, что на спине никого нет, но всё равно лечь отказался. — И в кровати твоей сидит кто-то! Ты что, не видишь? Там, под балдахином. Оно не смотрит, синее, безглазое, но напрыгнет на меня, едва я на подушку головой упаду! Ложе пришлось перетряхнуть, все простыни и покрывала — дважды перестелить, а подушки — заменить валиками овечьей шерсти, обтянутыми сатином. — Здесь никого нет, — сказал Гаспард, теряя терпение: он с переменным успехом заворачивал нервного голого юношу в пуховое одеяло и мог с уверенностью сказать, что в жизни ни с кем так не нянчился. Правда, когда прошлой зимой его любимая вороная кобыла ожеребилась и занемогла, тоже пришлось повозиться, чтобы не потерять приплод… Тоже, но не так! — Как ты себя чувствуешь? — Не знаю. Холодненьким. Зябко. От стен дует, аж ковры шевелятся. Это хоть видишь? Как ты здесь целый месяц в летаргии провалялся и не подхватил чахотку? Гаспард, возможно, хотел грубо отмахнуться, с окончательно лопнувшим терпением, но Каро, будто почувствовав это, выпростал из одеяла руки и трогательно протянул к нему. — Зуб на зуб не попадает. Согреешь меня? — А ты угомонился? На спине у себя никого не нашёл опять? Оборотень надулся, спрятал руки и показал ему остренький язык. Охотник с ухмылкой ответил ему тем же и сгреб в объятья вместе с одеялом. Говорить больше ни о чем не хотелось: Каро в момент раскраснелся, когда крупные ладони сомкнулись на его голых бедрах, медленно погладили их, вызывая всё больше и больше румянца на щеках, затем слегка раздвинули, чтобы удобнее прижать всего юношу к торсу мужчины. — Почему ты такой алый? — нехотя спросил Гаспард, смягчая охрипший голос, когда ему показалось, что от сильнейшего прилива смущения Каро вот-вот отправится в обморок. — Мы ведь уже занимались этим. — В лесу… а не здесь, — еле выдавил Каро, превозмогая онемение губ, да и всего лица. — И во время перемирия. И после сладких пирогов, а не грибов. Не смотри на меня так, я же сейчас сгорю! — Ты сказал, тебе зябко. — Мало ли что я там сказал… Когда это вообще было… — он задохнулся и прикрыл глаза, не стерпев жара, разлитого в теле до самых рогов. Ладони герцога ласкающе скользили по его дрожащим ногам, постепенно забираясь на внутреннюю сторону бедер. — Я тебя боюсь. Ты изверг. Вот… — Я постараюсь справиться с этой печальной новостью и жить дальше, — фыркнул Гаспард, выгибая юному любовнику шею. Покрыл её быстрыми короткими поцелуями, двигаясь снизу, укусил за дёрнувшийся подбородок и затем приник к приоткрытому, жадно ловившему воздух рту. Каро застонал, не справляясь с собственным дыханием и тяжестью надвинувшегося сверху тела, но уже на третьем его задушенном вздохе Гаспард перевернулся, раскрываясь из слишком горячего одеяла, и оборотень неожиданно для самого себя оказался лежащим на герцоге в довольно развратной и крайне компрометирующей позе. — Между нами всё ещё война? — Не война, а охота. Погоня… Но, если присмотреться, между нами сейчас… — Каро стыдливо прикусил губу. Ему безумно сложно было объяснить, что он здесь делает, почему полудемонический человек и хищник притягивает его — настолько, чтобы поддаться искушению разделить с ним еду, питье и постель, ответить на плотское желание, позволить распробовать все соки тела… ну почти все. Он снова невыносимо покраснел, представив, как оправдывался бы перед семьёй, перед чрезмерно заботливой матерью и суровым отцом. И он ведь не только в отношении личных запретных связей виновен — позволил неправильным вещам зайти так далеко, чтобы вовсе распрощаться с родичами. Но всё же… ради чего? Может, Гаспард на манер съеденных сегодня грибов затмил его обычно ясный разум, одурманил сознание, усыпил бдительность? А чем еще это может быть? С его лица сошел весь яркий румянец. — Нет. — Что «нет»? — встревоженный охотник силой удержал его на себе, неловко пытавшегося встать и вывернуться из объятий. — Я что-то не так сделал? Каро всё ещё ничего не мог себе объяснить и вдруг залился слезами. «Проклятые грибы! Помню-помню, черт возьми, как сам от них сначала смеялся, словно буйно помешанный, а потом рыдал без остановки», — подумал герцог сердито и рывком уселся на постели — в горизонтальном положении возникшую проблему решить уже не получалось. Со всей нежностью, на какую был способен, окутал юношу теплом рук и уложил его рогатую голову себе на широкую грудь. — Прости, — проговорил он, пытаясь не быть резким и больно бьющим по ушам своим расстроенным, но по-прежнему очень властным голосом. — Опять я виноват. Из-за меня ты не можешь вернуться в семью, Каро. — Да забыл я сто раз про семью! — вспылил Каро. Осторожно шмыгнул носом, вдохнул и выдохнул, беззвучно проглотил слезы и кашлянул, чтоб не звучать жалобно. — Это всё я! И я не понимаю… ничего не понимаю! — Что ты не понимаешь? — Почему я голый тут сижу! Почему… почему хочу, чтоб ты мне говорил «хочу». То есть… почему мне это нравится, — он снова шмыгнул носом. — А ведь не должно. И почему мне страшно, но на самом деле я как будто только того и жду. И мне опять холодно, особенно ногам, но внутри всё горит. Здесь, — он приложил руку к сердцу, — и здесь… — та же рука сползла по плоскому животу далеко вниз. — Ты допытал племянницу? Это она натворила? Заколдовала лес, тебя, меня… и наложила проклятье, чтоб ты гонялся за мной? — Это не она. Бес, что сидит в ней, во всём сознался. Легендарная ведьма из Анси заколдовала лес, заколдовала замок, подарила оленям человеческий разум и умение ходить на двух ногах, меняя их с четырёх копыт, когда им вздумается. Но остальное — мы сотворили сами. Никакая сила свыше не принуждала тебя выйти из тихой заводи во второй раз, когда я подстерёг тебя купающимся, подойти ко мне и засветить мне фонарь под глазом. И завопить возмущённо, что я подсматриваю, — герцог подавил улыбку. — Ты вел себя там не менее возмутительно! Заявил, что я некрасивый! И зачем тогда пялился? — Потом я признался, что соврал в растерянности, не зная, что и думать и как вести себя с обнажённой и беззаботно плещущейся в пруду дичью. Ты очень красивый. — Ты добавил: «для оленя»! Красивый я — для оленя! — Господь всемогущий, Каро, я гонялся за тобой семь недель. Гонялся бы и дольше, если бы долг хозяина не позвал меня обратно в Замок. По-моему, я немножко болен, раз очаровался маленьким противным оленем и ради него забыл обо всём на свете. И даже не спросил его имя. Ты не находишь? — Спросил! Ты много чего пытался у меня выведать, не только имя. — Но перестал допытываться, напоровшись на отчаянное сопротивление. И перестал на чем-либо настаивать. Отдался тебе, на твою волю, так, как ты… не отдался мне. — А вот об этом я ничего такого не говорил, — упрямо проворчал подросток. Кулаками вытер глаза. — Теперь я точно некрасивый, даже для оленя, с опухшим после плача лицом. — Меньше волшебных грибов надо было трескать, гадость моя, — миролюбиво прошептал Гаспард, совсем чуть-чуть поддразнивая, услышал недовольное сопение и обнял оборотня за шею. — Желаешь что-нибудь ещё найти между нами? — Ну… между нами всегда будет что-нибудь стоять, — протянул Каро, снова вспыхивая малиновым цветом, — и упираться мне в бедро, как сейчас, например. Грибы, кстати, лопать больше не буду, ну их к мельнику в мельничный жернов. Голова от них болит. — Сейчас перестанет… — Гаспард притянул его к себе поближе в тесный плен, обнял худенькое мальчишеское лицо в ладонях. — А всё, что тебе до этого нравилось, — нравиться не должно? Ты решил? — Решил. Должно. Ну, я всё равно чувствую себя странно. Неправильным. Порченым. Немножко. Не больше, чем на треть… — он наконец придвинулся сам, усаживаясь на охотника повыше и обхватывая его торс длинными тонкими ногами. — Допортишь меня до конца? — Эм… — Это был не вопрос, если что. — А звучал как вопрос. — Не придирайся, я вообще ни с кем о таком не говорю! И не заговорю! Это в первый и последний раз. — Ты невыносим. — А это — то, что, по-моему, нравится тебе. Фонтан дальнейшего ночного пост-грибного красноречия выключил язык, глубоко воткнутый в соблазнительный мальчишеский рот. Каро облегчённо промычал что-то вроде «давно пора, к лешему, помолчать и заняться делом», что звучало всё равно как «засунь ещё раз, почему ты раньше этого не делал?..» Ну, а все последующие его возбужденные и отрывистые стоны переводу на язык придворных поэтов и трубадуров никак не поддались. Ночь, что всегда в таких случаях пролетает, нещадно пожирая время, отведённое на отдых и досужие размышления о вечности и бытие, с боями уступила место утру, и уже оно расставило вещи по своим местам. Охотник и его дичь спали, крепко сплетясь в районе… очень крепко сплетясь и потеряв где-то валики подушек, а также деликатно избавившись от использованного не по назначению одеяла — оно нашло себе пристанище на холодном полу и мечтало вскоре отправиться на реку к прачкам. Новый управитель Дидье, что на цыпочках пробрался в хозяйскую опочивальню сообщить о внезапном прибытии королевского гонца и застал эту премилую картину, мучительно изменился в лице, неповоротливым пушечным снарядом выкатился обратно в тронный зал и сообщил нетвёрдым голосом: — Приём никак не возможен, наша герцогская милость изволил ещё до первого крика петухов отбыть на… на охоту. — А когда он вернётся? — высокомерно вопросил гонец. — Боюсь, он не вернётся. Не сегодня. Сегодня никого не принимает. — А завтра? У меня важные вести от короны! — Они подождут. — Что может быть важнее приказов короля?! — Новое одеяло! — неожиданно отрубил Дидье, не вытерпев заносчивости государева посланца, вздёрнул нос и куда более спокойным шагом направился обратно в спальню молодого господина. Подойдя к порогу, он притормозил, заслышав тихий сонный голос: — А теперь я отдался тебе так же, как и ты мне? Больше не будешь упрекать? — Я не упрекал. — Но винил же про себя… — Ты слишком много думаешь. — Думаю столько, сколько хочу, но зато слишком много говорю. — Намекаешь на способ, которым хочешь, чтоб я затыкал тебе рот? — Надеюсь, это не вопрос. Хочу, как ночью… — Сейчас? — Да. Поохоться на меня хорошенько. — Что? То есть теперь это охота в… постели?! — Да почему я всё ещё болтаю? — Каро, ты… Спор увенчался скрипом толстых бревен, в очередной раз прогнувшихся под массивным альковом герцога, а также чрезвычайно волнующим стоном, буквально вырванным из худенькой мальчишеской груди. О том, что «охота» в разгаре и более чем удалась, благочестивым ушам управляющего доложил не только этот отдельно взятый стон, но и последовавший за ним всхлип, оборвавшийся так сладко и остро, что возникло опасение определенного толка… Не могли ли некоторые в высшей степени непристойные звуки ненароком поднять из родовой усыпальницы два десятка упокоившихся с миром де Лоррейнов? Ересь ересью, а стоило бы проверить, не откладывая. В крайнем случае, если мертвецы не потревожены — подыскать себе ещё массу других неотложных дел среди живых. «Зайду поменять одеяло попозже. И, наверное, прихвачу вдобавок свежие простыни. И новую дверь в герцогскую спальню у плотника надобно заказать. Завтра. Нет, сегодня. Этим и займусь… Святой Густав и пресвятые угодники, прямо сейчас, от греха подальше! Надеюсь, на первом этаже их никто не услышит… — Дидье попятился назад, уловив тяжёлые ускоряющиеся вздохи и нарастающую волну собственной паники. Обнаружил, что за полторы минуты насквозь пропотел до исподнего, попятился ещё — и спиной натолкнулся на ветвистые оленьи рога, в ассортименте украшавшие стены длинного замкового коридора. — О, а вот это давно пора снять».

26.04.2017