Wild Hunt / Дикая Охота

В Замковом дворе герцог столкнулся со столпотворением самой разной живности: волки, лисы, зайцы, кабаны, косули и даже супружеская пара медведей — все смешались, хищные, травоядные и всеядные, заключив вынужденное перемирие в страхе перед чем-то, что творилось в лесу, за зубчатыми стенами. Найдя мышиный выводок у амбаров под «охраной» нескольких сов, наступив на сонных ужей и споткнувшись о круглые гнёзда каких-то совсем уж крохотных птичек, Гаспард заключил, что к нему, невольно уподобляя его патриарху Ною, сбежались все живые твари. Кроме оленей. Колдовство, наделившее их человеческой сущностью, человеческими страстями и гордостью, очевидно, одновременно лишило мозгов и чувства самосохранения. — Дидье, — он поймал управителя, бешено носящегося по двору, за рукав камзола для верховой езды, — ты куда-то собрался? — Ваша герцогская милость уезжает на верную смерть, я желаю сопровождать. — Чтобы тоже сыграть в ящик? Ты остаёшься здесь и обеспечиваешь все эти голодные пасти и клювы кормом. И следишь, чтоб они друг друга не сожрали. Распорядись набрать из колодцев воды в дождевые бочки, а затем закрой наглухо. Дождь, который прольется вскорости над этим местом, не должен попасть в питьевую воду. — Ваша светлость, я вас не отпущу, я не могу! — Ты прямого приказа моего ослушаться не можешь. А в остальном — валяй, хоть плачь, хоть пей, хоть в часовне за меня молись. — Гаспард Аделард Жоффруа лер де Лоррейн! Вы вынуждаете меня нарушить последнюю волю вашего отца! — Ты хороший слуга, Дидье, самый верный. Но ты не угонишься за мной ни на одной лошади. Аббату Монтеню закажи мессу и литургию, а со стен крепости сними весь гарнизон. Нам не от кого защищаться. Враг внутри. Но он уже покидает Замок. — Вы… вы о себе? Гаспард перешёл подъёмный мост не оглядываясь.

* * *

Лес встал мёртвым частоколом деревьев, ни вздоха, ни крика, ни шелеста. И ветра, перебиравшие вечнозелёные кроны, ушли неохотно, изгнанные, но и тишина не обняла это место со всех сторон. Что-то звенело в лесу, тоньше комариного писка, раздражало глаза, уши и ноздри, но пряталось выше деревьев, не называя себя, не показывая лица. В поисках дыма и огня герцог прочесал несколько гектаров своих притихших и опустевших зелёных угодий, не обнаружив ни того, ни другого. Изрядно попотевший и сбитый с толку, он выпал из густой чащи плотно смыкавшихся над головой ветвей на открытую поляну и обомлел — пожар бушевал наверху! Небо над лесом полыхало, от края до края лиственного горизонта и, наверное, ещё дальше, сколько хватало глаз, охваченное оранжевым и зелёным заревом, похожим на длинные полупрозрачные занавеси. И солнце скрылось в этих занавесях, окутанное, усыпленное и бесполезное, сквозь небесный пожар просвечивали холодные звёзды. — Что это? Как это?.. — прошептал герцог, резко тормозя свой бег и валясь на спину. Когда-то в детстве, слишком давно, чтобы запомнить хорошенько, он уже видел нечто подобное. Но совсем в других краях, далеко на севере, за двумя морями, на варварской земле, населенной суровыми и дикими племенами. Он рос там недолго, пока с северянами воевал его отец, воевал за короля и потерпел поражение. Небеса вспыхнули в день решающего сражения, ознаменовав наступление долгих сумерек и лютого холода, который главным образом и победил южных захватчиков, заставил их отступить. Но что ледяной небесный пожар забыл здесь? В этих краях сроду не случалось суровых зим с собачьим холодом и полярными сияниями. Герцог прекратил недоуменно задирать голову, пересёк поляну и углубился в заповедную часть леса, в которой обыкновенно не охотился сам и запрещал охотиться другим. Именно здесь, в глубокой чистой заводи, он набрёл на купающегося оленя-оборотня в первый раз, именно сюда его ведут в ловушку — если ловушка есть и поимка его герцогской светлости кем-то спланирована и подготовлена. Он медленно обошёл узкий ручей, вытекавший из кристальной заводи, заприметил между скалами, нависшими над водой, укрытие наподобие пещеры, вошёл в него, пройдя сквозь шумящую завесу маленького водопада. Нашел остатки очага и матрасы, сплетенные из жёлтой соломы и клевера. Олени, возможно, стояли тут лагерем, но недавно ушли. Капканов нет, следует двигаться дальше в их земли, рискуя напороться на часовых или своеобразный рогатый патруль. Он боялся и не хотел этого — потому что не хотел ранить или убить сородичей Каро: несмотря на напутствие надрать всем задницы, Гаспард был уверен, что Каро не простит ему вред, нанесённый семье. Он быстро дошёл до центра заповедной области — в этом месте небесный пожар как будто сошёлся из множества концентрических кругов и линий в одну точку и спустился до самой земли. И поджег её — точнее, поджёг растущую из земли зелень, один ярко горящий, но не сгорающий куст черной бузины, зелёный и оранжевый. Гаспард припомнил кое-что из пьяных проповедей аббата Монтеня и его долгие заутрени с монотонным чтением Библии. В ветхозаветных текстах присутствовал куст, не только горящий, но и говорящий. Колдовство уступило место чему-то божественному. Но к добру ли это? Герцогу стало не по себе. Меж корней горящего куста он увидел расселину, тёмную и широкую, похожую на кровавую трещину, жирно блестевшую по краям. Она ширилась в стороны, земля, дерн и сухой подлесок и мелкие камешки осыпались в неё, но нельзя было рассмотреть, куда они падают и что там внизу, не подобравшись совсем близко. Герцог рассудил, что ему совсем неинтересно это знать в его-то молодые годы, и попробовал отступить, пока не поздно. Но трещина стремительно поползла к нему, будто увидев, кто пришёл, увидев, хоть и не глазами, сама земля резко расступилась и втянула его вглубь, а затем закрылась, плотно сомкнувшись, будто и не было никаких расселин. И бузина догорела, роняя дымящиеся чёрные ягоды с тонких закопчённых ветвей, а зарево пожара в небесах потускнело, побледнело и понеслось домой — на север. На заново рождённом солнце греться, правда, было некому: герцога от поверхности земли отделяло не меньше двух метров глинистой почвы. — Поздно портки сушить. В гробу я видел такие ловушки и смастеривших их оленей, — Гаспард подбодрил себя голосом в кромешной тьме. Вытащил из волос самые крупные комья земли и поломанные веточки с листьями и начал мерить шагами свою импровизированную могилу, поздравив себя с тем, что в высоту каверна хотя бы просторна — можно стоять во весь рост. Насчитал всего восемь шагов вперёд и уперся в покатую стену. Назад получилось двенадцать, влево — три, а вправо… — Чёрт! — споткнулся о ступеньку и грохнулся на колено. Ещё одна! Две узкие ступени вверх. Он раздражённо ударил по ним — однако добротные, каменные, даже не шелохнулись. А ещё выше нога запнулась о что-то металлическое и пустотело загудевшее. — Что? Старинный склеп? Все-таки рогатые пожиратели луговой травы решили меня похоронить! И как изящно — заживо! Ещё и не найдёт никто вовек моих костей! Хитрозадые скотины… Он довольно ловко нашарил у предполагаемой гробницы железную крышку, схватился за плохо прилегавший край и поднял — силищи, помноженной на ярость, как раз хватило. «Спальное» место, как назло, было кем-то занято. Покойник, возможно, крайне возмущённый вторжением и нарушением своих загробных прав на сон, проснулся и громко закашлял, распространяя в затхлый воздух подземелья многовековую пыль и ещё больше затхлости и прелости. Откашлявшись как следует, он зажёг крохотную лучину и посветил ошеломлённому герцогу прямо в лицо. — Имею честь приветствовать представителя фамилии лер де Лоррейн? — учтиво спросил усопший, немного отодвинув огонь от глаз и носа Гаспарда. — Да, — вымолвил Гаспард спустя добрую минуту. Его так пришибло откровением о древнем мертвеце, что и агрессия куда-то вся запропастилась. — Я Симеон. Твой предок, герцог и маркиз. — Ты хорошо сохранился, э-э-э… Симон? Твоё имя в летописях малость исковеркали монахи, ленивые и вечно пьяные. — Да и о ратных подвигах моих наверняка поднаврали. — Как ты умер? В фамильном предании говорится, что ты лежал, израненный, в тысяче миль отсюда, на Святой земле, там и принял славную смерть. — Я не умер. То есть по рыцарскому кодексу я давным-давно скончался, оттого и на людях не появлялся, стыдно же, однако… А какой нынче год? — 1599. — Вот как? Проклятьем Мойры я пятьсот лет здравствую в этой беспросветной земляной яме, лёжа в железном саркофаге, и не могу испустить дух окончательно. Перед тем как воткнуть мой же меч мне между рёбер, ведьма участливо шепнула, что вечно живым я есмь гарант колдовского несчастья целой плодородной долины, и близлежащих гор, и богатого живностью леса. Земли, которыми меня наградил король, и потомки мои до последнего колена — все падут под проклятье, но несчастье их будет для меня ново и диковинно, я не пойму его. Так она меня наставляла, а затем коснулась нечестивыми устами к полученным в бою ранам, и те затянулись. Лишь та, нанесенная ведьмой меж ребер, открыта, но не гноится. В неё Мойра вложила некий дар, замотанный в тряпицу, и велела… — Разреши, Симон, я перебью. Не эта ли объёмистая тряпица у тебя в левой руке? — Она самая, — предок заметно смутился и поправил свою напыщенную речь: — Ну не совсем я обеспечиваю исполнение проклятья, а вот эта колдовская вещь в старой плащанице. И, по чести говоря, дух я не испустил тоже благодаря ей и только потому, что держу её крепко, внутри той раны или в кулаке. — Стало быть, хрыч старый, ты боишься смерти? Пятьсот лет как трусишь предстать перед Создателем? Так много нагрешил при жизни, а? — А кому помирать захочется? Тебе, молокососу, ещё рано понимать такое. — Обойдемся без нотаций. Мне надо разобраться с чертовщиной, напавшей на долину, Симон или Симеон, с твоей помощью или без. Во втором случае я просто прошу прощения, что проявляю неуважение к старшим, избивая их. Неупокоенному первому герцогу была необходима хотя бы одна свободная рука, чтобы давать сдачи, так что догорающая лучина упала на земляной пол, где и погасла сразу. Сражаться пришлось в темноте хоть глаза выколи, а ведь завязавшаяся между де Лоррейнами потасовка была зрелищной! Костлявый труп, на котором почти не осталось мяса, оказался на диво крепким и обеспечил Гаспарду не только отчаянное сопротивление, но и отвесил вслепую пару отличных затрещин. В разгар драки им на головы просыпалась земля, задрожавшая от стука многочисленных копыт, большой пласт её вместе с корнями деревьев рухнул преимущественно на действующего герцога, таки погребая заживо и выполняя угрозу, сказанную в шутку. Повинны в обвале, как он и предсказывал, были не кто иные, как олени. Зато в разрушенный склеп просочился свет, много света, обжегшего высохшую белесую кожу Симона. Тот радостно вдохнул полной грудью свежий воздух, прежде чем исчах окончательно в скелет, а затем и скелет рассыпался в мелкую пыль. И случилось это не от вмешательства жесткого солнца: олений предводитель вырвал у без пяти секунд покойника из серых заскорузлых пальцев заветную тряпицу с неведомым колдовским артефактом. После чего вся рогатая шайка дала дёру в неизвестном направлении. Брошенный под завалом Гаспард собирался по привычке встряхнуться и вырваться на волю одним могучим прыжком. Но в момент приёма-передачи артефакта от человека к подозрительному зверю-перевёртышу в груди у него, официально не признанного полубога, затрепыхалось и заболело что-то — придавив к земле куда сильнее упавших сверху камней. — Я умираю? — нехотя переспросил он сам у себя, лишённый сил и ощущающий, как в затылок начинает дышать обречённость. — Каро был прав? Сначала подло лишат бессмертия, а потом… Надо догнать пятнистых воришек, Господи, отобрать проклятущую ветхую тряпку, но как, как… На своё счастье, он пока не знал, насколько всё плохо. Умирать начал не только он, а вся долина, каждое дерево и травинка — стремительно увядать, чернеть и скукоживаться. Нечеловеческим усилием воли герцог всё же выбрался из-под обломков склепа, но для того лишь, чтобы пробежать несколько метров на чистом герцогском упрямстве, никого, само собой, не догнать и снова попасть в плен. На этот раз — в плен глубокого обморока.