Wild Hunt / Дикая Охота

Хоть бы раз милосердный Господи послал глубокий и покойный сон, но нет. Бесконечное падение в тартарары, засасывание как под чёрную воду в чертоги самого сатаны, только без волн и плеска и, конечно, никакого покоя и довольства. И никакого отдыха — тело ныло от усталости, облаченное в походную одежду, которая, кстати, почему-то была мокрой насквозь. Но он очнулся — и очнулся в родных пенатах, и на том спасибо: кто-то потрудился, притащил на своём горбу в поте лица… Но почему не переодел своего знатного герцога в сухой выходной камзол?! Так можно и чахотку подхватить. А с него после колдовских шалостей малолетней Клодии довольно всяких недугов. Он пробормотал в адрес неизвестных спасителей благодарность, переходящую в крепкое ругательство, и не рассчитывал, что кто-то будет рядом и услышит. А также увидит, как он начал раздражённо срывать с себя всё, разрывая на части, словно ненужные тряпки. — Ты что, не в себе? Гаспард, куда ты штаны с себя снимаешь?! — Я умер, дорогой, покойников не судят, — прохрипел герцог и быстро стянул рубаху через голову, зашвыривая за полог кровати. — А если нет — почему не умер-то? Самое время, по-моему. Скорбишь по мне? — Ты по-прежнему дурак бессмертный, что творишь? — Хватит над головой вопить, и так всё болит. Каро, подай мне охотничьи штаны с портупеей, раз не нравится на голого глазеть. — Нравится, но у нас нет времени ни на кувыркания, ни на долгие препирательства. — А на короткие кувыркания? Каро отмахнулся, был пойман за тонкую соблазнительную руку и обездвижен, но не растерялся и прошипел: — Нет времени совсем ни на что. В окно погляди, великий герцог. С миром происходит какая-то неведомая жопа… то есть, извиняюсь, катастрофа. Синие горы складываются и скукоживаются, точно завядшие цветы, и травы, и дерн, все плодородные почвы будто под землю проваливаются, звери табунами и стадами в первобытном страхе бегут к Замку, потому что, похоже, на твоем Замке эта, эм… — Жопа. — Да, на нас катастрофа тут и закончится. Замок — в центре ведьминского круга и апокалипсиса. — Апокалипсиса? А это слово откуда знаешь? — В требнике у аббата Монтеня подсмотрел. Что делать-то будешь? — Говоришь, в Замке всё кончится… — Ну, я бы не ручался за это головой и рогами, но всё к тому идет. Что ты задумал? Казалось, дурная новость должна была вызвать у очнувшегося Гаспарда ужас, тревогу и озабоченность всеобщим и личным выживанием. Однако на его сладострастной физиономии вместо этого отразился живейший интерес и даже азарт, заставившие оборотня забеспокоиться о душевном и психическом здоровье его знатного любовника, по совместительству — великовозрастного дитяти. Количество вопросов разной степени невежливости приближалось к дюжине, но Каро хранил молчание, многозначительно вздохнув только, и решил проследить, куда направится Гаспард. А понесла герцога нелёгкая, заставив забыть о переодевании в мало-мальски приличный наряд, вниз, к основанию Замка — в незабвенный подвал.

* * *

— Что там можно так долго делать? — пробурчал Каро, прижавшись ухом к крепкой дубовой двери. Ему пришлось её невольно целовать, запертую изнутри, а такого предательства он не ждал. Ну кто вообще привинчивает на таких важных дверях щеколду, ещё и не с той стороны? Это снаружи запирать подвал надо, чтоб пленники оттуда не выбрались, а не… — А ведь в замковом подземелье, наверное, и от вражеских нападений можно укрыться, если там внушительные запасы продовольствия и согревающих напитков? — пробормотал он неуверенным голосом и покраснел, почувствовав себя глупым и обманутым. — Да уж, молодец. Такими темпами кто-то может недели провести взаперти, не нуждаясь ни в чём… если захочет. Но у нас нет недели, мир дохнет и рушится! Гаспард! Гаспард! Ты ведь не сбежал? Не укрылся от беды, ты спасёшь нас?! Ты спасёшь меня? — он прокричал это надрывно и пронзительно, заставив крепкие доски, обитые железными полосами, дрожать, но тщетно — не дождался никакого ответа. Зато звери, сгрудившиеся на полутёмной винтовой лестнице пролетом выше, перестали тявкать, ворчать и скулить: притихли, испугавшись его слов больше, чем львиного рыка. Каро схватился за голову, падая на отсыревшие камни, из которых был сложен пол. В груди у него уж много часов жила и здравствовала боль, понуждая плакать, хотелось плакать безумно, но после всех пережитых злоключений, кратковременных радостей и новых злоключений боль лишь потянулась к глазам, сухим и очень уставшим, давно нормально не спавшим. И он просто сидел дальше, невольно охранял самую важную дверь, подперев рукой лоб, на подёрнутое сумеречными мыслями лицо свешивались угольно-чёрные волосы, сквозь них всё равно ничего не было видно, да и смотреть было не на что. Поэтому веки он в конце концов смежил, сморенный усталостью хоть на краткие мгновения… и не заметил, как длинные волосы, лежавшие на сыром полу, начали светлеть, внезапно, но постепенно — от кончиков к корням. И не успели полностью, у корней оставшись чёрными, а на концах волосков — цвета слоновой кости. — Детка? — прозевать скрипение тяжелой и с трудом отворяющейся двери подвала мог только глухой. Но Каро же не мог в одночасье оглохнуть? Не мог. Однако сильно ослабел, забыв про еду, истощился ожиданием… и попросту уснул. Разбуженный коротким возгласом, он тревожно вцепился в своего герцога и спросонья не понял того, что услышал дальше: — А почему ты… побелел? — Побледнел? Тут холодно. — Нет, твои волосы, — Гаспард зажал в пальцах длинную густо-медовую прядь, показывая поближе. — Ты теперь почти белокурый. И даже брови! Что я пропустил? Что здесь происходило? Каро, недоумевая, поднял брови, которые действительно сложно теперь было назвать чёрными, потом решительно закатил глаза. — Да какая разница? Неужели это сейчас важно? Лучше скажи, что я пропустил! Что ты делал в подвале, почему так долго? Столетие прошло! Мы же все умрем, мы и так покойники, приговорены к ужасной смерти, считанные часы и минуты остались, а может, и их не осталось, говори же! — Я искал кое-что. — И? Нашёл, что искал? — Не совсем. Ну, во-первых, я нашёл там твоего папашку… извини, сэра Леви. Он не был мне рад, а я был рад ещё меньше, что он избрал для игры в салочки мой драгоценный подвал с винным погребом. Я не смог разобраться с ним по-рыцарски на рапирах, потому что он не обучен фехтованию, не понял, почему я отвесил ему оплеуху тяжелой латной перчаткой (но было приятно его бить, сознаюсь). И во-вторых: в подвале нашли себе убежище ещё три десятка разных спасающихся от апокалипсиса оленей и зайцев. И знаешь, твои родичи такие отборные, спортивные, подтянутые, мышцы чередуются с тоненькими прослойками жирка, и ведь какое же хорошее жаркое получилось бы к Пасхе, и мясо на вертеле и в горшочках, а с почками и печенью — праздничные пироги… Каро кашлянул. Ему пришлось: потому что выше свои новые возмущённые брови он поднять уже не мог. Гаспард ухмыльнулся с непередаваемо хищным и одновременно виноватым и извиняющимся видом. — Ах да, да… забылся. Этикет. — Голову тебе оторвать и на стену финальным охотничьим трофеем прибить. Хорошо смотреться будут. Рядом с моими рогами, — Каро язвил сквозь зубы, хотя плакать хотелось всё сильнее. Гаспард непробиваем, неисправим, не… — Что там в-третьих? — А в-третьих, одна стена обвалилась, мой любимый пивной бочонок чуть не лопнул под градом камней и штукатурки, но я всё расчистил и спас хмельной урожай. И пошёл по открывшемуся тоннелю, попутно удивляясь и проклиная уж больно хитрого и осторожного предка. Симон редким трусом был, катакомб под Замком видимо-невидимо понастроил. — И тебя поэтому так долго не было? Заблудился там в лабиринте? — Не в лабиринте: шел по прямой, там рукой подать было. Но стенные ниши завалены солониной, вяленой рыбой в мешках, сушеными грушами и сливами, и смолой для факелов, и самими факелами. Каков негодяй, каков лицемер! Битком набил подвал, чтоб прятаться, а не сражаться с врагами короны, пировать и не горевать. А потом ещё сам себя, видать, испугался, пристыдился и скрыл от потомков, все запасы замуровал. Но не об этом речь. — А о чём? Ты перейдёшь наконец к делу? В-четвёртых? — Нет, никакого в-четвёртых. Я зажёг факел и пришёл в престраннейшую комнатушку, где на стенах и полу было голо и пусто, но по центру стоял каменный трон, а на том троне восседал… кто-то. Бледный, ухмыляющийся, оскал как у мертвяка, но, клянусь Богом, это был уже не мой предок. Красногубый, ну чисто упырь сказочный, и зубы как… у меня кровь в жилах на секунду заледенела. В одежды облачён диковинного чужеземного покроя. Но хотя бы в остальном — такой же, как я. — Тоже придурок? — Нет, тоже дворянин. По холёным рукам заметил и до того, как он заговорил со мной, проявив такт и учтивую деликатность. И он тоже бессмертный. А почему ты меня всё время оскорбляешь? — А почему ты меня не поднимешь с ледяного пола? Конец света ещё не означает, что место, которым я сижу, должно страдать, отсыревать и заболевать. Или ты его больше не любишь? — Люблю… — герцог впервые по-настоящему стушевался и крепко прижал к себе паренька, придерживая за худенькую пятую точку. — Тебе дальше интересно, рассказывать? — Рассказывать, — Каро надул губы, но всё же прижал их к щеке Гаспарда в обиженной имитации поцелуя. — Древний упырь-аристократ сообщил, что он — сатана, ждал меня пятьсот лет, один месяц и пятнадцать суток. Затем сознался не без гордости, что это он на самом деле был тем мудрейшим колдуном, надоумившим и надурившим Клодию и ведьму-предшественницу, Мойру. И это он заварил всю кашу с долиной и неподдельными чарами, обратил оленей в людей, а затем сделал так, чтобы пришлым людям путь сюда был заказан, чтобы мы жили как за завесой, чтоб не тревожили нас чужестранцы. — Ты захотел начистить его аристократическое лицо? — Захотел. Но он меня остановил — фокусом, как бродячие фигляры делают. Вот его руки пусты и сложены на коленках, а вот он уже протягивает мне заветное тряпье — вещь, за которую я боролся с Симоном и которую твой папенька буквально из-под носа у меня умыкнул. — Так ты небось удивился? Он прыткий. — Я оторопел. Испугался, что Бартоломео валяется где-то с перерезанным горлом, то есть уже не валяется, потому что Дидье распоряжается растопить печи для пирогов и разжечь костры пожарче для вертелов. Я спросил напрямик, что с твоим отцом, но бледнолицый дьявол загадочно промолчал на это. И предложил мне перейти к делам насущным. — Развернуть тряпицу. — Да. — Ты развернул? — Да. И вся правда вскрылась. — Какая правда? — Это из-за неё ты, наверное, и посветлел волосами, Каро. — Какая правда, Гаспард?! Герцог сжал его сильнее и развернул лицом к широко отворенной двери. Из подвала, приглаживая галстук, выступил мужчина в тёмно-сером деловом костюме, болезненно худощавый, точно скелет, но при этом в росте уступавший хозяину Замка всего пару дюймов. — Он представился как Асмодей, — произнес Гаспард дрогнувшим голосом. — Я припомнил демона с таким же именем в церковных фолиантах. А меня он назвал Дэз… Дезерэттом. Это имя мне тоже кажется безумно знакомым, хотя доселе оно не встречалось нигде. И мне не меньше, чем тебе, детка, хочется знать — как и почему.