Wild Hunt / Дикая Охота

— Хоть твой возлюбленный и молчит, паника в его глазах громче любого крика или визга. Прежде чем мы приступим, я скажу ему, как обстоят дела. В двух словах. Хорошо? Гаспард? Герцог, сам вышедший из подвала с не слишком адекватным выражением лица, поднял руку, безмолвствуя. Но, судя по всему, это означало согласие. Демон в джентльменском наряде, изобретённом двумя веками позже, кивнул и подошёл к пареньку неровной походкой. Похоже, он хромал и нуждался в трости… также изобретённой несколько попозже. Каро цеплялся взглядом и за другие детали облика — тонкий тёмно-вишнёвый галстук, прямоугольные бриллиантовые запонки и слегка заострённые чёрные ногти адского посланника — лишь бы не думать о том, что сейчас услышит. — Мальчик мой, долину пожирают безыменные хтонические чудища, отправленные сюда по приказу высших судей, чья воля, к сожалению, сильнее моей, твоей или герцогской. Ваш мирок проваливается в пустоту, вместе с небом и горами, и меньше чем через час прекратит своё существование. Однако есть шанс обратить процесс пожирания вспять и спасти хоть часть движимого и недвижимого имущества. Для этого я уполномочен украсть твоего герцога на третий этаж Замка в его опочивальню и, возможно, не вернуть обратно. Я ничего не гарантирую. Если он тебе дорог — попрощайся с ним сейчас. — Не буду прощаться, — выдавил оборотень глухо. — Не прощаюсь, понятно? И кто ты такой? Ты меня пугаешь! Гаспард, не ходи с ним, он причинит тебе вред! — Причинит, — заметил герцог печально. — Был бы выбор — не пошёл бы. Детка, прости. — Сам со мной прощаться не смей! Боги, зачем я вообще с тобой связался… — он припустился прочь, держась за голову и грубо расталкивая всех вставших на пути животных. — Не беги за ним, — Асмодей с недюжинной силой перехватил Гаспарда за огромное плечо. — Ему больно, некуда приткнуться, и не к кому — тебя он сейчас натурально ненавидит за всё произошедшее с момента вашей встречи в речной заводи. Пусть найдёт себе укрытие и схоронится там один в тесноте и тишине. Найдет какой-нибудь средневековый шкаф — у вас есть шкафы? — в крайнем случае, просторный ларь. И успокоит бешено колотящееся сердце. — Кстати о птичках… — Молчать. Двигай наверх, живо. Они пробились к спальне почти что с боем: в Замке было не продохнуть от топота лап и хлопанья крыльев, кажется, вся фауна леса сгрудилась здесь, до самой распоследней варакушки и землеройки. Де Лоррейн подпер дверь изнутри массивным креслом и сам ещё для надежности прислонился. — Если ничего не выйдет, Каро должен знать, что именно мы безрезультатно затевали. От меня, а не от тебя: тебя он впервые видел и может не поверить. Подай мне перо и пергамент. — Помнится, у тебя был ужасающий пьяный почерк, — демон с усмешкой исполнил его просьбу. — Удивительно, что он обучен чтению и грамоте. В ваши-то варварские времена. — Хватит подзуживать, ты гад хитрый, а он лапочка. Диктуй. — Ладно. Знаки препинания сам расставишь? — Диктуй! — В гробу у отказавшего почить с миром предка хранилось его — Гаспарда, то есть твоё — сердце. Настоящее. Долбаное неубиенное сердце серафима. Приукрась сам безобидными синонимами. И добавь, серафимы — это… — Он знает: тут кроме библейских текстов читать нечего, он даже в иерархии ангелов и ангельских чинов разбирается. Так, минуточку. Почему я говорю «тут»? Словно я не… Я чувствую себя в твоём присутствии… иначе? — Гаспард прочертил на листе рваную чернильную полосу. — Что ты со мной сделал? — Ничего. Но ещё сделаю. А ты всегда тонко ощущал будущее, оно догоняло тебя быстрее и настигало прежде других, ты не торопился в нём жить, но предвкушал и предвосхищал, — Асмодей с сожалением констатировал в глазах герцога непонимание и скуку. — Забудь последнее, что я сказал. Точно не желаешь объяснить любимому, что отличаешься от обычных шестикрылых? — Нет. — Но по библейскому канону серафимы довольно отвратительны на вид, а их крылья и вовсе сделаны из тысяч смотрящих в разные стороны глаз с птичьими веками. — Господи, и что? Злой дух, ты сам сказал, у нас меньше часа! Ну покрасивее я других серафимов удался, ну везунчик — закрыли тему. Диктуй же, святым Варфоломеем прошу! — Я, то есть незнакомый бледный упырь, пятьсот лет назад заварил у вас кашу с колдовством и ведьмой из Анси с тайным умыслом. На самом деле я серафиму прихожусь почти родичем и неравнодушен к его судьбе, но об этом в письме можно опустить. Серафим крепко насолил начальству в небесной канцелярии, и его решено было покарать долгим изгнанием и амнезией. Поскольку его проступок был невероятно тяжким, а наказание, даже такое — слишком мягким, следовало ужесточить меры. Так просто могучих серафимов ещё и не прогнать согласно внутреннему небесному протоколу, поэтому решено было вырвать его из истории мира и непрерывного потока времени, зашвырнув в соседний безблагодатный мирок, замуровав и запечатав на земле в виде генетического кода, который всплыть должен был через определённое повторяющееся число скрещённых комбинаций, следовательно… — А можно выразиться по-простому? Я ни слова не понял, а уж малыш-олень решит, что ты опять колдуешь и порчу на него наводишь. — Было задумано, что преступный серафим исчезнет, а затем через время родится заново — и очень далеко от родины. — Ну вот сразу бы так. Теперь понятно хоть, что я за форма нечеловека. А чем я насолил на небесах? И кому конкретно? — Не скажу. При желании сам вспомнишь потом. А чтоб серафим не знал, что он — серафим, из его груди вырвали сердце. Или нет — вырвали Сердце. Напиши с большой. — Почему? — Потому что. В Сердце заключена львиная доля души серафима, а также все его воспоминания. Природа Сердца смертоносна и вообще такова, что плавит землю, воду и частично воздух, и находиться относительно безопасно вынутым без своего владельца оно может только в руках у обычного человека. Вверенное людям оно тем не менее пассивно влияет на ареал местности квадратом… ну, размер вашей долины с озером и горами. Бледный упырь, которому была поручена экзекуция над серафимом, ювелирно всё обставил так, чтобы вмешательства с небес и божьего промысла не было заметно — словно бы люди вредили людям, с помощью магии и проклятия ведьмы. Но вот незадача: когда пятьсот лет прошло и свежее воплощение серафима уродилось в герцога Гаспарда, то есть в тебя, и выросло до нынешнего состояния — любовь разбудила Сердце. А Сердце начало активнее влиять на воздух и окружающую среду, поневоле возникло даже полярное сияние, случились и прочие странности в лесу. Страх сильно оглупляет и тащит за собой ещё телегу неприятных последствий. Олени как раз перепугались до полусмерти, впали во временное помешательство, попросили стайку кабанов порыться в земле и раскопали гроб с Симоном, твоим прапра… много раз дедушкой. А дальше катастрофа свалилась на долину из-за того, что Сердце отняли у человека. Скромная человеческая аура глушила и нейтрализовывала его мощь. А тут оно раскрылось и засияло на полную, и в лучах его таится не тепло и свет, а быстрая смерть. Тут нечем было помочь. Олени — не люди. И демон-упырь, то есть твой покорный слуга, тоже, прости за прозу, нелюдь. — Я уже отобрал у тебя Сердце, оно формально моё, но и я не человек. Что делать вообще? Разве у нас есть настоящий план спасения? Что написать Каро о том, зачем ты потащил нас наверх? Выиграть время, которого у нас нет? — Вокруг есть люди, полно людей. Но если бы всё было так просто, я бы ещё утром вышел из подвала самостоятельно, проломив стену, и вручил бы твоё Сердце твоему управляющему. Дидье — хороший человек, почел бы за честь быть твоим сердценосцем. — Тогда почему ты так не сделал? Наша погибель неотвратима, да? — Точка невозврата была пройдена во время твоего обморока. Знаешь, почему ты ощутил дуновение смерти и лишился чувств? Это Сердце вытянуло из тебя… тебя. Но затем вернуло обратно часть твоей души, ведь вы неразрывное целое. Но пока ты был формально мёртв, оно стало неуправляемым. То, что можно было контролировать, заглушив, вышло из-под контроля. А ведь Сердце и до этого было… не медовыми сластями. Ты видел, во что превратился Симон? А он был даже не слишком живой на момент получения подарочка и хорошенько забальзамированный. Повторяю, что Сердце несёт в себе могущество серафима и саму его душу — твою душу. А это означает могущество такого масштаба, что ты… мог бы уместить на ладони тысячи таких долин с горами как эта. А затем сомкнуть кулак и раздавить их. Одним движением. Понимаешь? И всё это — заключено в четырёхкамерном мышечном мешочке! — Матерь Божья… — Понимаешь. Оттого Сердце опасно теперь для всех, даже для простых смертных: спустя секунду после передачи из рук в руки от Дидье остался бы улыбающийся обугленный труп. А меня бы ты застрелил из своего лука в бешенстве, за такую халатность. — Сдаюсь, — Гаспард бросил перо. — Только глупец не признает, что положение отчаянно и безвыходно. И всё же ты не заказываешь в честь моей кончины обедню и заутреню. Значит, надежда есть? Что придумал твой дьявольский ум? — Немного. Самое элементарное. Но оно же по принципу бритвы Оккама должно сработать. Я предлагаю вставить Сердце в твою грудь. И посмотреть, что из этого выйдет. — А… ошибочка не выйдет? — по вытянувшемуся лицу де Лоррейна можно было понять, что он мгновенно достиг предела терпимости к выходкам незваных гостей, а затем успешно перешагнул его. Без скандала. Просто где-то в закромах мыслей пообещал себе вытянуть из бледного сатаны все не менее бледные жилы. Но потом. Когда мир будет спасён. — У меня уже есть сердце так-то. Может, ты не заметил. — Допиши в своем письме, что нехороший упырь пожимает плечами: мол, не хочешь операцию по замене — никто второй раз предлагать не будет. — Но герцог хочет! Хочет! Чёрт… Правда, последствий этого не знает. Ни ты, ни я. — Ладно. Кустарно в сыром подвале и полной антисанитарии операцию по пересадке сердец проводить негоже, поэтому мы и поднялись в твою относительно чистую спальню. Вот на этой ноте и ставь точку. В любви там нигде признаться постскриптумом не надо? Я на всякий случай спросил. Кладу твоё послание на стойку с оружием. Приступим. Ты удачно полураздет, а штаны снимать не нужно. — А ты когда-нибудь раньше проводил такие операции? — Нет, — демон невозмутимо достал из кармана пиджака остро заточенный скальпель. — Передумал? — Нет! Просто дай мне… да, именно это. Для обезболивания. Хоть частичного… Гаспард залпом выпил литр пятидесятилетнего арманьяка, нетвёрдой рукой поставил высокий графин на пол и лёг под нож. Сердце легло рядом и потихоньку начало прожигать голубую хлопковую простыню. — Неизвестно, очнусь ли я. Последний вопрос. — Дай угадаю: почему ты «Дезерэтт»? Имя уникальное. И вполне красивое. Очень тебе подходит, отражая весь твой неутолимый голод и жажду. Гордись. — Спасибо, конечно, но я о другом: из чего сделано тряпьё, в котором Сердце пять веков лежало и не просвечивало? Тут пять секунд прошло, а моя постель уже загорелась… Демон расхохотался. — Из волос с твоей спины соткали, и еще паучьи нити для прочности вплели. Шучу. Или нет. Лежи смирно и постарайся не орать, у меня чувствительный слух.

* * *

— Насчет шкафа или сундука ты был абсолютно прав, — серафим откинул крышку и извлёк из посудного ларца растрёпанного и сонного юношу. Каро был свернут калачиком, но сам живо разогнулся и попытался отпихнуть бывшего герцога и дать стрекача. О том, что герцог — бывший, свидетельствовали свежие кровавые стежки в грудине. Больше ничего в облике как будто не изменилось, если не считать глаз: они и прежде будто лучились и казались каплями горячей булатной стали, а теперь эта сталь расплавилась окончательно и потекла, приняв неправильную нечеловеческую форму, не круглую. Неправильную. Всё как-то неправильно. — Пусти, — тихо попросил Каро и отступил на несколько шагов. У стоящего чуть в стороне ухмыляющегося дьявола теперь больше общего с Гаспардом, чем… чем у кого-либо другого в целом мире. Оборотень переводил взгляд с одного на другого и обратно, не понимал, что же конкретно изменилось, и хмурился. Он не уверен, что хочет знать, что случилось наверху и какой ценой спасены долина и ее жители. — Наверное, лучше было погибнуть. — Что? Почему ты так говоришь?! Детка… Каро выглянул в узкое окно-бойницу. Лес на месте, ни пожара, ни странного сияния в воздухе. И синие горы в сумерках мирно сливаются с небом. А за время, пока он прятался в ларце, болея душой и переживая, все звери разбрелись обратно по норам и гнездам, в замке пусто, не считая слуг, убирающих бедлам и навоз, оставшийся от вынужденного зоопарка. И не считая этого неприятного дьявола с кровавой ухмылкой. Она пугает пуще прежнего. — Он уйдёт? — отрывисто спросил парнишка, указывая на Асмодея пальцем. — Мы можем остаться одни? — Он уйдёт, — коротко ответил Гаспард, правда, не слишком радостным тоном. — Но мне нужно перекинуться с ним парой слов. А потом я всё тебе расска… — Не надо. — Как так? — Ничего не надо! Не нужно, не хочу знать. Ничего не хочу. Я вернусь в лес ненадолго. До завтра. — Ты же сказал, что нам надо остаться наедине! — Уже не надо, — Каро быстрым шагом вышел из кухни, прихватив на выходе гроздь винограда и кусок козьего сыра. — Не преследуй его, — демон уже привычным жестом схватил серафима за плечо, удерживая на одном месте. — Пусть придет в себя и соберётся с силами. Он вернётся. Он гордый и всё должен сам делать, не принуждай. Быть с тобой — то ещё испытание. — Моди… — Надо же, и как обращался ко мне — вспомнил. Дэз, ты очень ему дорог. Но он другой. И ты тоже… очень другой. С момента, как вновь стал полностью собой. Просто уважь его желание. Радуйся, что все его родичи выжили, он может встретиться с семьёй, чтобы поругаться с отцом по какой-либо очередной глупой причине и убежать. У него не отняли эту возможность, этот сознательный выбор. Так легко отказываться от чего-то, когда это просто у тебя есть. Понимаешь? — Нет. — Отталкивать руку помощи, а не взывать о помощи в полном одиночестве. Злиться на семью, а не быть сиротой. Может быть, не ценить в полной мере то, что имеешь, но в то же время это блаженное неведение. А знание утраты кого угодно убьёт, почище апокалипсиса. — Я по-прежнему не понимаю, о чём ты, но задницей чувствую, что ты умнее меня и что я всегда к тебе прислушивался. Точнее, я это тоже вспомнил. — Ну что ж, похвально. А дебоши в моем особняке вспомнил? И летающие с балкона рояли? Сердце почище петабайтного диска информацию для тебя всю сохранило. — Да всё припомнил¹. И неприятное тоже. Каро только не сболтни, что я вообще родом не отсюда. И что никакого «отсюда» по большей части не существует. — Не скажу. Я домой собираюсь, забыл? Обеспечу вам уединение. Ксавьер по тебе скучает, кстати, привет передавал. — Ему поставили кого-то на замену? — Не-а. Энджи его охраняет. Не очень доволен, но можно подумать, его кто-то спрашивал, — демон с хитрым вздохом достал из рукава полупустой графин, но наполненный не местным арманьяком. — Послушай, старина, этот мирок мы починили ненадолго, он нежизнеспособен. Искусственный всё-таки, протянет ещё максимум полгодика. — Но за это время я подготовлю Каро к переходу. Надеюсь. — Готовь и готовься к сюрпризам, он не раз и не два проклянёт тебя за то, кто ты есть на самом деле. Назовет выкрутасами и ненужными сложностями. Ты серафим страстный и пылкий, чувственный герой-любовник и герой-алкоголик, дурак и весельчак. — Это-то он как раз хорошо знает. И его это вроде устраивает. — Но еще ты серафим перворожденный и первопламенный, дизайнер-модельер звёзд и планет. И мудрость твоя гнездится не в разуме. Это переварить будет куда сложнее, — из другого рукава демон, чуть замешкавшись, вытряхнул два хрустальных кубка. — Еще по Джонни Уокеру? — Наливай. И в следующий раз через межмировую ракетную систему земля-воздух бурбон со льдом принеси, а то надоели теплые ячменные настойки.

02.06.2017 — 20.04.2018