Wild Hunt / Дикая Охота

Show me your real darkness

— Обживаешься? Каро выглянул из-за дверцы холодильника и вытер молочные усы над верхней губой. — Еды много. Но она немного странная, — и он промолчал, что странным было всё, начиная с рваной одежды на серафиме и заканчивая цветом неба в ультракороткие сумерки. До учебников климатической географии олень еще не добирался, чтобы понять особенности жизни в тропиках и на экваторе, но научно-познавательную литературу поглощал охотнее всякой другой, так что заполнить этот пробел знаний было вопросом времени. — Холодильник закроешь? — Дэз успел вытащить из дверцы сливки в баллончике. — Да. Все время забываю, что нужно сохранять зиму у него внутри. — Жерар не ругался? — Нет, он очень милый и вежливый. Напоминает мне Дидье, — Каро постарался не погрустнеть лицом при воспоминании о замковом управителе: Дэз имел обыкновение тоже мгновенно расстраиваться, даже не узнавая причины. — А на меня он любит ругаться и гонять отсюда. — Просто ты очень большой, Гаспард, и наглый. — Ну да, а людской инстинкт срабатывает только на защиту тощих и маленьких, — серафим подхватил любовника одной рукой, поднял, усаживая на кухонную полку в метре над полом. — Тебе обидно, большой и могучий обжора? — Вовсе нет, — Дэз уселся под обозначенной полкой и обвил оленя-оборотня за свободно болтающиеся босые ноги. — Расскажи о цивилизации. — То есть? — Да вот как есть, — Каро нарисовал на стене воображаемую линию. — Расскажи. Они отдельно, и ты отдельно. Я хорошо это вижу, да и чувствую. Ну и почитал тут настоящие серьезные книги, не Библию… об этом. Ты был создан сразу совершенным и великолепным, а они, то есть все мы — примитивными, с рычагом катапульты в эву… всё время забываю. В эволюцию. — Ты же часто говорил, что я дурак. Как я могу быть совершенным? — Я имел в виду твой напрочь отбитый инстинкт самосохранения. Которого нет. Но он ведь тебе и не нужен. Зачем он существу, живущему вечно? Это нам приходится трястись за свои шкуры и задницы. — Задница, — довольно повторил серафим и обвил ноги оборотня повыше, за бедра и еще выше. — Отвлечешься ведь сейчас, — Каро надул губы. — Рассказывай. Цивилизация. Как это было. Ты много наблюдал в сторонке и много ржал? — Я принимал некоторое участие. Смотрел на очаги зарождения. Три разные точки, три ключевые расы. Потом разбредания по ареалам с разной погодой и плодородностью почвы, медленные и скачкообразные мутации. Но ты ведь не об эволюционном механизме разнообразия видов хотел услышать, верно? Цивилизация… — голос Дезерэтта изменился, словно подавая сигнал, что первокровный шут прекратил дурачиться. — В какой-то момент они решают, что их жизнь ценнее, чем жизнь всего и всех вокруг, и вырывают себя из природы. Встают над ней, противопоставляют себя ей. Сопротивляются очевидному, ищут лазейки. Борются голыми руками и терпят крах за крахом. Но руки недолго остаются голыми, вооружаются. Ум в борьбе становится всё злее и изощрённее. И так рождается технология. Развивается способность делать вещи, которых в природе изначально не было — но делать их все равно приходится из природных ресурсов. Такая слепота опять приводит к краху. У человека нет ничего, что он мог бы сделать сам. Всё живое идёт от солнца. Он не может питаться напрямую солнцем, только эксплуатировать других детей солнца. Цивилизация становится выжженным кругом на лесах и степях. По центру круга сидят люди и охраняют самое себя от наступления природы за выжженную границу. Я был там. Я бродил среди огней. Я смеялся и ждал, как в театре — второго акта. Природа не имеет злой памяти или желания мстить. Природа, как и бог, слепа, она не разит какие-то мишени нарочно, или даже когда это происходит случайно — это же не ее осмысленные ответные удары. Она просто зализывает раны, стремится к прежней целостности. Представь, на дне этой раны гнойники, а в них микробы в виде людей. Она лечится, а рана не уменьшается, и гноя только больше. И вот она уже вся покрыта ранами, а гной сочится изо всех щелей, она устала и проедена до костей. Это и есть цивилизация. К сожалению. Вечная борьба с болезнью. Однако пациент не может умереть, ведь тогда микробам не будет чем питаться. Цивилизация пытается сохранить равновесие: когда пациент уже не может ходить и самостоятельно дышать — микробы пытаются заботиться о нём, осознав, что останутся без пищи и крова. — А они могли бы жить в мире с природой? Быть не уничтожителями, а ее хранителями? — Нет. Каждое живое существо на земле стремится к полному и безмозглому видовому доминированию. И не достигает цели с помощью механизма саморегуляции, когда другие виды сокращают численность первого, третьи — досаждают вторым, а на них самих охотятся четвертые. Люди выпали из механизма, помнишь? Когда вообразили, что их истреблять нельзя. Что их жизни священны. — Они ведь так решили из-за феномена разума и рассудочной деятельности? — Да. Но посмотри: колдовство наделило оленей разумом. И что, вы понеслись уничтожать лес и безудержно размножаться? — Нет… — Наверное, проблема в том, — Дэз обласкал языком его чуть дрожащее колено и закрыл поблескивающие оплавленным металлом глаза, — что нельзя одаривать разумом хищников. — Люди всеядны. — Это еще хуже. Неограниченность возможностей вкупе с неутолимым аппетитом. — А может, это еще один рычаг эволюции? Разум постепенно заставляет перейти на любую пищу ради выживания. — Значит, нужно отказаться от самой концепции выживания. Полюбить смерть. Внести ее в механизм саморегуляции. Так было у нескольких цивилизаций древних. Майя, инки, ацтеки, шумеры, прекрасный Вавилон. Так называемые варварские кровавые жертвоприношения — вовсе не дань убожеству и жалкости тех времён, наоборот. Человек могущественен, когда понимает, как он слаб, туп и многочисленен, подобно стаду. Нужно подсекать стадо, забивать скот вовремя. Чтобы он не выел всю траву, не выжрал в хлебах всю пшеницу. Великие боги не требовали поклонения. Поклонения требовала природа: она хотела, чтобы человек, вырвавшийся из-под ее опеки, регулировал свою численность сам. И он старался. У него местами получалось. Пока кто-то не решил, что рождаемость должна превышать смертность. Серьёзно, причин под это я не вижу ни одной. — Значит, цивилизация — долгий путь к краху? — Ты должен уяснить одно, малыш: цивилизаций было несколько — замкнутых микробных систем, то скромных, то агрессивных, удачных, процветающих и не очень. Ты видишь сейчас только последнюю, дышащую на ладан. — А ты мог бы показать мне другие? — Да. — Вернуться во времени? — Да. — Я хочу сейчас. — Тогда съешь еще этих хрустящих сырных сэндвичей, оставленных местным добрым дядюшкой Дидье, и я отнесу тебя за картину и сквозь картину — в Вавилон. — У тебя так хрипло зазвучал голос… Я боюсь. — Это были город и цивилизация мечты, — прошептал Дэз басом еще на октаву ниже. — Он не стремился расползтись вширь. Он пытался вырасти вверх. Достать до неба. Достучаться до равнодушных небес. — И как? Получилось? — Почти… — То есть?! У них получилось! — Небеса ответили. Ниспослали живого бога, восхищение, красоту, блеск золота и алмазов, страсть и ужас во плоти. И он правил долгие лета, повелевал своими людьми, а те поклонялись ему преданно и самозабвенно и приносили себя в жертву. — Но ты сказал «почти». — Дело в том, что бог во плоти появился не в самом Вавилоне, а рядом, в соперничающем царстве. Блистательный город-метрополия присвоил небесную находку, отнял в результате тяжкой кровопролитной войны. И божку эта кровь понравилась, он возжаждал еще и еще. Но довольно переливать об этом из пустого в порожнее. Ты увидишь собственными глазами. Ты всё поймешь. — Нет! Я боюсь. Этим богом был ты? — О, что ты, я бы не пришел. Я пацифист. — Гаспард, я потерялся. Ты не за жизнь, не за смерть, мечтаешь о Вавилоне, прославляешь — и в то же время будто ненавидишь его. Давай мы никуда не пойдем, останемся с сэндвичами. А ты расскажешь мне то старое и личное, о чём старательно умалчиваешь. И я постараюсь не забодать тебя из ревности, так как, чую, виноват был во всём какой-то туземный красивый олень. — Ох… — Ведь олень же? — Стопроцентный олень, — подтвердил серафим, не в силах спрятать улыбку. Так, бесхитростно и с попаданием в яблочко, главную головную и жопную боль его жизни еще никто не обзывал. — Но, несмотря на все косяки и гнилые пучки сена, что он собрал своими рогами, он был хорош. Подарил цивилизации надежду. — Он умер? Не мог бы он поработать на благо общества снова, возрождая культ жертв и кровопролития? — Он потихонечку работает, Каро. — Так он правда бог? До сих пор не вышел на пенсию и не скопытился… Дэз расхохотался, представив. — Нет. Давай я всё же отнесу тебя в Вавилон в период междуцарствия, посидим на вершине зиккурата Энлиля, выпьем финикового вина, ты заешь его пресным хлебцем и чечевичным супом, а я постараюсь не съесть тебя, пока ты всё перечисленное аппетитно уплетаешь. И посмотришь на очень длинный закат. Я отнесу тебя в вечер толстой рефракционной дымки, когда огромное оранжевое солнце тает, тает, но никак не может растаять полностью, купается на линии горизонта, и плавится, и наливается в круглый кувшин, само превращаясь в финиковое вино. А рабы внизу сотнями и тысячами падают ниц и возносят молитвы. Тебе понравится. — Уверен, что нет, но ты так меня заворожишь, что глаз оторвать всё равно не смогу. От ужаса хотя бы. — И от неконтролируемого обжорства. Интересно, почему олени даже в человеческом виде столько едят? Боятся, что отнимут? — Всего боятся, — сердито огрызнулся Каро. — Неси давай в родные пенаты. И не урони по дороге в пасть ни к какому хищнику. — Суп твой ему в пасть уроню. Пусть гадкой чечевицей подавится. — А мне?! Где мне? — А тебе двойную порцию хлебцев, тройную, и что-нибудь с мёдом на десерт, чтоб не ворчал. — Прямо как в Замке… — Скучаешь? — Двигай телом, всемогущий и недокормленный.

29.05.2018, 24.09.2020