Демонология и трехфазная модель травмы: интегративный подход

Обри Тайм открыла дверь своего кабинета и увидела ангела и демона, сидящих в ее приемной, а перед ними на кофейном столике стояла эта полосатая хав…как её там? Это была мирная картина. Азирафель сидел с книгой на коленях, наклонив голову, и читал. Кроули свернулся калачиком на сиденье рядом, прислонившись к Азирафелю, и для всего мира выглядел совершенно мертвым. Бутончик же выглядела просто отлично. У нее был новый горшок: полосатый узор серого и приглушенного красного, напоминающий какой-то текстиль. Когда Кроули впервые упомянул о них, имя Бутончика и её пол стали для неё неожиданностью. Обри Тайм не знала, считать ли это имя большой честью или тонким подколом. С одной стороны, это мог быть способ Кроули позволить ей дать имя растению, позволить ей быть той, кто наделит его индивидуальностью. Если это так, то она знала, что это было глубоко значимое представление о том, насколько прочным стал их терапевтический союз. В качестве альтернативы, это могло быть просто его способом убедиться, что она больше не сможет раздражать его, называя его Бутончиком. Короче, Бутончик была Бутончиком. Ни Азирафель, ни Кроули (ни, как она полагала, Бутончик) не двинулись с места, когда она открыла дверь. Обри Тайм размышляла о том, как лучше всего разбудить Кроули, когда он доказал, что вообще-то не спит. — Знаешь, что она мне однажды сказала? — спросил Кроули. Сначала Обри Тайм подумала, что он не выспался, но потом она поняла, что он просто говорит расслабленно. Он лениво поднял руку в воздух и помахал ею перед лицом Азирафеля, чтобы привлечь его внимание. Он явно говорил с Азирафелем, а не с ней. — Что же? — ответил Азирафель. — Она мне сказала… — продолжал Кроули шутливым тоном, ни один из них явно не испытывал никакого стыда, что они обсуждают её, хотя она стояла прямо перед ними. — Если бы она была там тогда, в саду? Она бы взорвала стену. — Ха! — Азирафель усмехнулся. — Хотелось бы на это посмотреть! — Он поднял глаза и улыбнулся ей, и будь она проклята, если его глаза в буквальном смысле не искрились от веселья. «Кроули, ты засранец», — подумала она. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не успела. — Именно так я и сказал, — сказал Кроули, удовлетворенно кивая. — Кроме того, динамита же тогда не было. — Погоди-ка. — Азирафель нахмурился и повернулся к Кроули. — А что бы ты сделал с динамитом? — Сам как думаешь? То же самое, что делают с динамитом. — Но Кроули, — Азирафель казался немного недоуменным, — у тебя же не было рук. — Не было рук? Есть у меня руки! — теперь настала очередь Кроули сконфузиться. Он замахал обеими руками, сгибая пальцы, как бы говоря: «Вот посмотри на этих гаденышей». — Были у меня руки. — Я тебя умоляю. Я помню, как ты ползал… — Думаешь, только потому, что ты их не видел, у меня их не было? — Что бы ты сделал — взял динамит в рот? — Ты что, думал, что у меня не было рук, пока случайно не увидел меня с ними? — А если бы у тебя в нем клык застрял, что тогда? — Зачем тогда называть меня Кроуликом, если у меня были руки? — Ну… а ноги! — Ноги? — Конечно, это гипотетически, потому что мы уже установили… — Ты меня многоножкой обзываешь? — Ничего подобного! Я просто говорю… — Господа! — вмешалась Обри Тайм, повысив голос настолько, чтобы привлечь их внимание. Обе головы повернулись. «Слава кому-нибудь», — подумала она. — Часики тикают, — сказала она. Кроули поворчал себе под нос, и она предположила, что он все еще обсуждает тему рук, многоножек и происхождения Земли. Но он также начал перестраиваться, вставать. — Я буду здесь, когда закончишь, дорогой мой мальчик, — сказал Азирафель. Его тон внезапно стал намного мягче. Он сунул в книгу большой палец, но все его внимание было сосредоточено на Кроули. Обри Тайм видела, насколько полностью Кроули привлек его внимание. Кроули, со своей стороны, ответил еще одним ворчанием — она ​​поняла, что это было нежное ворчание, и ей стало интересно, насколько более откровенно нежным был бы его ответ, если бы ее не было. Он поднял Бутончик, похлопал Азирафеля по плечу и направился в ее офис. Это была мирная картина. «Во многих отношениях, — подумала Обри Тайм, закрывая дверь и собираясь приступить к работе, — это была абсолютно идеальная картина». *** Кроули растянулся в своем кресле и вытянул ноги, как будто он пытался стоять горизонтально. Бутончик стояла на крайнем столике, солнцезащитные очки были сложены рядом с ней. Кроули больше не носил солнцезащитные очки во время сеанса. — Так как ваше дерево? — спросил Кроули. Он не делал штуку. Ему больше не нужно было делать штуку. Они оба прошли через штуку. У них был договор, обоюдное согласие, обязательство быть открытыми и честными. — Думаю, выглядит нормально, — ответила Обри Тайм, переключив внимание на дерево. Оно выглядело не идеально, но лучше. У него больше не было мертвых листьев, так что это было уже что-то. И оно, и Бутончик находились в долгом процессе исцеления. Однако, в отличие от Бутончик, у ее дерева не было имени. Давать растениям имена просто не для неё. — Вы теперь будете спрашивать об этом каждую неделю? В прошлом было время, когда она задала бы этот вопрос, потому что злилась. В прошлом было время, когда её эта идея выбесила бы, когда она бы зарычала на него за то, что он поднял эту тему. В прошлом было время, когда Обри Тайм ненавидела это дерево. Но она не могла больше ненавидеть его. Она не могла позволить себе ненавидеть то, что так много значило для них обоих. Он пожал плечами. — Вы можете попросить о помощи, если она вам понадобится. В прошлом было время, когда она бы разозлилась, начала беситься и рычать. Но больше нет. — Я знаю, — сказала она. Она улыбнулась. Она улыбнулась, и всерьез. — Спасибо. Возможно, в какой-то момент мне понадобится помощь. Я же ничего не знаю об уходе за растениями. Он открыл рот, как будто у него ответ на языке вертелся, а затем пересмотрел его в последний момент. Затем он сказал таким тоном, который ясно давал понять, какое язвительное засранство он изначально намеревался выпустить: — Да. Да, Травинка, думаю, это уже давно стало очевидным. — Ой, да заткнитесь вы, — сказала она, чувствуя себя дружелюбной, расслабленной, свободной. — Давайте, у нас по плану работа. — Это да, — согласился он. И вот они принялись за работу. *** Трехфазная модель терапии травм не дает точных сроков для каждой из различных фаз. Это связано с тем, что у каждого клиента свои потребности, и продолжительность каждой фазы должна определяться этими потребностями. Тем не менее, существуют некоторые конкретные терапевтические программы, разработанные с использованием трехфазной модели в качестве их фундаментальной основы, которые предлагают предложения относительно временной шкалы. Некоторые из этих программ, например программа, предназначенная в первую очередь для детей и подростков, но которую Обри Тайм модифицировала для использования с Кроули, предполагают, что весь терапевтический проект может быть завершен, по крайней мере иногда, всего за восемь сеансов. С Кроули в качестве клиента это было просто глупо. Обхохочешься просто. Обри Тайм могла признать, что им обоим очень повезло, что Кроули платил наличными. Если бы он полагался на медицинскую страховку, как это делали многие американцы, то давным-давно ее бы проверяла его страховая компания. Они потребовали бы просмотреть записи ее дела, чтобы решить, была ли вся ее работа с Кроули терапевтически приемлемой, учитывая, сколько сеансов она заняла. Ей бы пригрозили прекращением платить, и могли даже заставить вернуть платежи за прошлые сеансы. Конечно, у Обри Тайм было бы больше проблем, чем ее зарплата, если бы ей когда-нибудь пришлось показать кому-нибудь записи дела Кроули. На самом деле, было очень удачно, что он всегда платил наличными. Суть оставалась такова: они с Кроули работали очень долго, по сравнению со стандартом для такого плана лечения. Их терапевтическая работа была бы прервана и сорвана так, как она раньше никогда не считала возможным. Отчасти она была ответственна за то, насколько медленным был прогресс. Частично она была ответственна за то, что они работали так долго с тех пор, как вступили во вторую фазу терапии, что она даже не могла вспомнить, когда в последний раз она упоминала трехфазную модель травмы в любом примечании к делу ее пациентов. Несколько раз они были опасно близки к полной потере сюжета. Оказалось, что лечение травм с использованием информации демонологов было сложной задачей. Однако она признала, что частично ответственна и за то, что они, наконец, сделали это. У них была законченная книга — или, по крайней мере, книга, которая была закончена настолько, насколько это было возможно. Чтобы добраться сюда, потребовался более запутанный маршрут, чем она когда-либо могла представить заранее, но, наконец, они нашли его. Наконец-то. Она протянула ему, чтобы он взял. Это была просто бумага для заметок, скрепленная степлером по бокам. В конце концов, это была не настоящая книга. Провести вторую фазу их совместной работы всегда, всегда было просто тщеславием. Он протянул руку, чтобы принять книгу, но она не отдала. — Я умоляю вас, — сказала она, почти в шутку и угрожающе, — пожалуйста, только не порвите её. Он раздраженно фыркнул. Но это был не ответ, а она не даст ему ответа, пока он не ответит. Ему все еще было трудно принять продукт своих собственных усилий, который не был ни преднамеренно неполноценным, ни полностью совершенным. Она знала, что он все еще ненавидел книгу, и он однажды уже пытался ее порвать. — Ладно, — ответил он. Для нее этого было достаточно, поэтому она позволила ему взять её. Она смотрела, как он ее листал. Теперь он мог это сделать. Он мог пролистать свой пересказ тех ужасных событий, и он мог сделать это без резкого скачка уровня стресса. Он мог это сделать. — Каково это, — спросила она, — после всего этого времени держать готовый продукт в руках? — Хм, — ответил он. Он полистал ее еще немного и прикусил губы. — На Пулитцеровскую не потянет. — Нам это и не нужно. — Рад, что с ней наконец покончено. — Я тоже. Она увидела, как что-то промелькнуло на его лице. Похоже, он быстро нахмурился, но затем всё исчезло. Она не понимала, намеренно ли он скрыл это выражение лица, каким бы оно ни было, или оно просто проявилось само по себе. Он сказал: — Конечно, она еще не закончена, не так ли? Она изменила позу. Она наблюдала за ним, чтобы увидеть, вернется ли это выражение лица. — Нет, вы правы. И я думаю, что нам, наконец, пора поговорить об этом. Кроули сказал ей, что он был честен. Он сказал ей, что все в книге было правдой, насколько он помнил. Он сказал ей это, и она ему поверила. Она полностью ему поверила. Она ему доверяла. Однако он также сказал ей, что есть одна глава, которую она не может знать, которую он не может ей рассказать, что его безопасность, безопасность Азирафеля и даже ее собственная безопасность зависят от ее незнания. И в этом вопросе она ему поверила. Она ему доверяла. — Что вы хотите сделать с отредактированной главой? — спросила она. Он помахал книгой взад-вперёд, будто обмахиваясь ею. — Есть предложения? — спросил он. — Ну… — ей пришлось подумать. — Ответить затрудняюсь, потому что я не знаю, что безопасно, а что нет. Будет ли безопасно написать? Он повернул голову, как будто обдумывал, как будто то, что она сказала, было возможным, но он просто не был полностью удовлетворен. — Думаю, да. Просто нужно проверить, что никто не смотрит, а затем уничтожить написанное, когда я закончу. — В идеале, конечно, вы бы написали, а затем прочитали всю книгу вслух с отредактированным отрывком. — Вот это головоломка. — Может, вы лучше прочитаете Бутончик? Кроули повернулся и посмотрел на свое растение в маленьком серо-красном горшочке. — Нет, не думаю, — сказал он тихим голосом. Он был нежным и щедрым, и не стеснялся этого. — Бутончик уже услышала большую часть книги, и ей это неполезно. — Понятно, — сказала она, и, возможно, ее глаза выдавали, насколько легко он мог разбить ее сердце на части. Кроули, как она поняла с первого дня его встречи, не так легко привязывается. Он чувствовал себя в безопасности, когда был скрыт и самоуверен; ему нелегко было вступить в эмоциональную близость с другими. Однако она также пришла к пониманию того, что, когда Кроули действительно привязывался к другому, это происходило быстро, искренне и бескорыстно. Кроули не применял полумер. Кроули, когда любил, любил всем собой. Кроули позволил себе полюбить это маленькое растение всем собой. Иногда было хорошо разбить себе сердце на части. — Может быть, и нет возможности закончить её, — сказал он. Он сказал это, как будто был разочарован, как будто он счел это нежелательным результатом. Но то, как он это сказал, заставило ее задуматься о том хмуром выражении, которое несколько мгновений назад отразилось на его лице. Это заставило ее подумать, что, возможно, она услышала что-то еще в его тоне. — Мы не можем закончить, пока не закончим книгу, верно? «А», — подумала она. Да, она слышала в его тоне что-то еще. — Завершение книги не означает, что мы должны прекратить работать вместе, — сказала она. — Не означает? — спросил он. Он спросил это, и она подумала, что он звучал как маленький ребенок, который только начал учиться доверять. — Вы всегда можете решить, что мы закончили, когда захотите, но нет. Думаю, нам еще многое предстоит сделать. — Она улыбнулась. Она успокоила. А потом она настояла: — Пока я жива, Кроули, я буду с вами. Его глаза метнулись к ней, как будто он был удивлен, а затем отвернулись. Она увидела, что на его лице промелькнуло что-то сложное, что-то вроде улыбки, но не совсем. Она понимала, что ему было необходимо это заверение. Она подумала, что ему было приятно получить это заверение. Но она поняла и другое: фраза «пока я жива» оставила её со сложными чувствами. — Ну… — сказал он, и теперь его тон изменился. Законченная книга больше не была опасна. — Я мог бы прочитать её Азирафелю. — Могли бы? — Она умолкла и подумала. — Знаете, давным-давно я подумала, что было бы неплохо поделиться с ним всей книгой… — Я этого делать не буду. Она впилась в него взглядом за то, что прервал. — Я сказала «я подумала». Я бы не рекомендовала делать это сейчас, по крайней мере, до тех пор, пока у него не появится собственный шанс проработать все, что произошло. Он посмотрел на обложку книги, провел по ней пальцем. — Для него это тоже было травмирующим событием. — Может быть. Никогда нельзя быть уверенным. Два человека могут пережить одно и то же событие, и один получит травму, а другой будет в порядке. Но я бы не хотела рисковать, пока у него не будет достаточно времени, чтобы все обработать самому. «Эстрада, — вот что она не сказала. — Я ни за что не позволю ему прочитать «Эстраду», только если Дейв не скажет, что он готов». — Отредактированная глава — это совсем другое дело, — сказал Кроули, словно прочел её мысли. (Однако она была почти уверена, что он не мог читать ее мысли. Она проверила и была вполне уверена в результатах.) Он все еще смотрел на обложку книги. — Это его история, так же, как и моя. Он… это наша история. Теперь он посмотрел на нее, как будто что-то его осенило, будто он только что принял решение. Его глаза были полны чего-то, возможно, надежды и решимости. — Я хочу поделиться ею с ним, — сказал он. Он сказал это, и он имел в виду именно это. Он сказал это, и Обри Тайм знала, что это решение не будет отменено. — Вот, что я хочу сделать. Когда Кроули любил, он любил всем собой. — Хорошо, — сказала она. — Тогда давайте разберемся, как это сделать. *** — Как продвигается глава? — спросила Обри Тайм. Она спрашивала об этом на предыдущем сеансе и на пре-предыдущем сеансе тоже. — Еще не готова, — ответил он. Он ответил так же на предыдущем сеансе, и на пре-предыдущем сеансе. — Ага, — сказала она. В отличие от предыдущих разов, он начал выглядеть немного смущенным из-за всего этого. — Может, нам стоит поговорить об этом, — сказала она. — Я просто не могу подобрать нужные слова. — Вы ведь не пытаетесь выиграть Пулитцеровскую премию? Он вздохнул. Он поерзал на своем месте. Он посмотрел на Бутончик, стоящую на крайнем столе, и потянулся, чтобы сместить растение в одну сторону, а затем в другую. Обри Тайм подождала, пока он разберется с мыслями, которыми он должен был поделиться. — Это просто… — начал он. Он нахмурился. Он был разочарован, и она подозревала, что он скрывает какой-то страх. — Как мне найти способ выразить то, что просто невозможно выразить словами? Обри Тайм могла быть много кем. Она могла быть жестокой, могла быть немного придирчивой и могла быть напористой. Она могла быть всем этим, но, тем не менее, она не была достаточно жестокой, или достаточно придирчивой, или достаточно напористой, чтобы указать Кроули, что он буквально только что спросил, как выразить невыразимое. Она поерзала на своем месте. Она подперла рукой подбородок и понаблюдала за ним. — Вы уверены, что это не выразить словами? — спросила она. Он взглянул на нее, потом отвел взгляд. — Может быть, словом из шести букв? Его губы скривились, словно готовясь к ухмылке. — Начинается с буквы л? Вот она, ухмылка. — Рифмуется с «морковь»? Он стонал и ерзал из стороны в сторону. Он снова потянулся к Бутончик, поднял ее, а затем снова опустил. — Мы не используем это слово, — пробормотал он. — Даже если бы я хотел, мы его не используем. Обри Тайм могла быть жестокой, а может быть и придирчивой, и определенно могла быть напористой. Итак, она ответила: — Даже если вы хотите использовать это слово? — Прекратите, — сказал он твердо и взволнованно. Он выглядел так, будто сидеть на месте становилось физически больно. Он выглядел так и покачал головой взад-вперед, решительно, непреклонно и взволнованно. — Вы не понимаете, Обри Тайм. Вы не понимаете. В прошлом были времена, когда на этом все заканчивалось. Были времена, когда он сказал бы это, чтобы отгородиться от нее, используя пропасть между их разрозненными переживаниями, чтобы отвергнуть ее. Были времена, когда ей приходилось подталкивать, уговаривать его и манипулировать им, чтобы он продолжал, рассказывал ей больше, позволял ей приблизиться. Но не сейчас, не с тем, как они были, не с тем, как усердно они оба работали, чтобы добраться сюда. Теперь она знала, что ей просто нужно подождать. Он впустит ее, если она просто подождет. Она подождала. — Все эти садистские говнюки наверху, они знаете, что говорят? — начал он, и она подождала, пока он продолжит. — Они говорят, что любят. Так они говорят. Их нельзя критиковать, ибо, видите ли, все их действия мотивированы «любовью». Все, что они делают, это «любовь», и даже не вздумай перестать принимать эту «любовь». Вы знаете, что их группа однажды напала на Азирафеля? Даже его начальство, хотя он ни разу не сделал ничего плохого. Избили его, загнали в угол и избили. Они навредили ему, и вот что такое «любовь», Обри Тайм. Это единственное, что Азирафель когда-либо знал как «любовь». Он даже не хотел мне рассказывать — они навредили ему, эти отвратительные создания любви, и он не подумал даже сказать мне об этом. Они хотели, чтобы он умер, хотели убить его, и убили бы, если бы мы… — Он остановился. Он крепко стиснул челюсти, повернул голову к потолку и зарычал. После такой горькой речи его дыхание было затрудненным. Его мускулы были напряжены. Он больше не ерзал. Он все еще продолжал свой очень опасный путь. Он был неподвижен, его глаза были сосредоточены на потолке, и она могла видеть в них блеск. Она могла видеть в них гнев, праведность ярости в них, неумолимую силу в них, которую он обычно скрывал. Она могла видеть — она ​​могла видеть его целиком, заключенного в тот глубокий колодец чувств, который вдохновлял его ярость. Она наблюдала за ним, она наблюдала за гневом и яростью в нем, и она наблюдала, как они высвобождались, а затем отпускались. Он был способен на ярость, и он был существом с силой, которую ее смертный разум не мог понять, но он также всегда был нежным и щедрым. Он всегда был нежным и щедрым, поэтому не обращал на нее взгляда, пока ярость не прошла. — Короче, мы не используем это слово, — повторил он. Его глаза все еще были полны чувств, но они были безопасны для нее. Он смотрел на нее, понукая или умоляя ее понять. Она не двигалась на своем месте. Она не изменила позу. Она совершенно не отреагировала на его речь или выраженную ярость. Она не делала ничего подобного, потому что Обри Тайм была его терапевтом, и ему нужен был терапевт, который мог бы слышать его, когда он говорил то, что ему нужно было сказать. — Он заслуживает лучшего, чем это слово, — подытожила она тихо и спокойно. Она сразу же увидела, как напряжение покидает Кроули, как только он осознал, что она сочувствовала, что она поняла, что услышала. Напряжение покинуло его, и он снова устроился на своем месте. — Это слово испортили, — продолжила она. — Совершенно верно, — сказал он. — Его использовали как оружие против него, и вспоминать об этом больно. Он выразился — вроде как заныл. — Вам нужно такое слово, чтобы выразить то, что вы хотите сказать в отредактированной главе, но единственные слова, которые есть в английском языке, использовались как оружие. — Не только в английском, — пояснил он. — В каждом языке. Во всех. Они причинили ему боль во всех языках, которые когда-либо существовали и не существовали. Она кивнула. Она поняла. Она поняла настолько, насколько могла понять такая смертная, как она. — Что ж, Кроули… — теперь она сменила позу, протянула руки, сигнализируя о смещении фокуса, изменении направления разговора. — Итак, давайте подумаем. Что мы делаем, когда нам нужно сказать то, для чего не хватает слов? Он посмотрел на нее. Он выглядел потерянным. Он был похож на маленького ребенка, который потерялся. Но она знала, что он сможет найти дорогу домой. Она и Кроули, они упорно трудились, чтобы помочь ему сделать карты и построить компас, которые всегда позволят ему найти свой путь домой. Она указала на Бутончик, стоящую на столе. Она указала на дерево у окна. Она улыбнулась ему. — Символы, — сказала она. — Мы используем символы. Он слушал. — Посему, я разрешаю вам написать чертовы стихи, — сказала она. Он все еще слушал, но теперь и зыркал. — Мне больно слышать, как вы пытаетесь использовать сленг, — сказал он. Она пожала плечами. Она ухмыльнулась. В конце концов, именно поэтому она это сделала. — Думаете, сможете написать стихи, в которых будет сказано все, что вам нужно сказать Азирафелю? — спросила она. Он подумал об этом. Он постучал пальцами по подлокотнику кресла. — Я постараюсь, — ответил он, и она знала, что он имел в виду именно это. То, что Кроули чувствовал к Азирафелю, он чувствовал всем собой. *** — Давайте выберем дату, — сказала она. Она сказала это, потому что он тянул время. Она сказала это, потому что знала, что Кроули будет продолжать тянуть время. Она сказала это, потому что знала, как сильно Кроули всегда хотел разорвать свою книгу в клочья, и она могла только представить, сколько черновиков отредактированной главы постигла именно такая участь. Она знала, что Кроули не мог принять от себя ничего меньшего, кроме совершенства. Он ненавидел себя от одной перспективы предложить Азирафелю нечто меньшее, чем совершенство. Задачей Обри Тайм было заставить его уже прекратить заниматься этим. Кроули тянул время, и Обри Тайм должна была заставить его прекратить. — Оно будет готово, когда будет готово, — сказал он. — Конечно, — согласилась она. Всегда легче всего заставить кого-то делать то, что ты хочешь, когда ты с ним соглашаешься. — А как насчет того, чтобы сказать, что оно будет готово через две недели? Он ухмыльнулся и заворчал, и казалось, он сейчас будет дуться. — Какое расписание у Азирафеля? — подтолкнула она. — Сможет ли он присоединиться к нам через две недели? Это она ведет себя немножко по-мудацки. Они оба знали, что в настоящее время Азирафель проводит каждый их сеанс, сидя в зоне ожидания снаружи. Она вела себя по-мудацки, потому что хотела, чтобы он сказал тот самый ответ. Он, конечно же, не хотел его говорить. Итак, он не ответил. — Что думаешь, Бутончик? — сказала Обри Тайм, достаточно повернув голову, чтобы было ясно, что она обращается к растению. — Будет ли Кроули готов через две недели? Кроули взглянул на нее. Это был взгляд, говорящий: «Как же я хочу иногда тебя ненавидеть». Она ухмыльнулась в ответ. Это была ухмылка, которая говорила: «Меня это устраивает». Она наклонилась чуть вперед, к Кроули, и прошептала по-театральному: — Что говорит Бутончик? — Если бы я знал, что вы станете так себя вести, когда впервые приехал сюда, я бы не остался ни на один сеанс. Вы ведь это знаете? — Если бы я тогда знала, что стану так себя вести, я бы тоже не осталась. — Она продолжала улыбаться. Приятно было быть открытой и честной. — Что говорит Бутончик? Бутончик, судя по всему, не хотела отвечать. Итак, Обри Тайм снова обратилась к маленькому растению. — Эй, Бутончик, может ли Кроули мне доверять? Снова смотрим на Кроули: «Что говорит Бутончик?» — Да, Травинка, я доверяю тебе, — сказал Кроули, как будто он смирился с тем, что ему придется играть в ее игру, хотя на самом деле он отказывался играть в ее игру. Как же приятно быть открытым и честным. — И может ли он доверять Азирафелю? — спросила она маленькое растение. — Конечно, — ответил Кроули без колебаний, без паузы, даже без вида смиренного принятия того, что он капитулировал перед ее игрой. Потому что то, что Кроули чувствовал к Азирафелю, он чувствовал всем собой. — Еще один вопрос, Бутончик, — сказала она, потому что Обри Тайм знала, как работать с правилом троицы, и она знала, для чего здесь Бутончик. — Может ли Кроули доверять себе? А этот вопрос был ей знаком. Это был больной вопрос, из-за которого было трудно быть открытым и честным. Она по лицу Кроули видела, когда отвела внимание от маленького растения. Она видела по его глазам, что этот вопрос напугал его. — Две недели, — сказала она мягко и нежно, позволяя великому состраданию, которое она испытывала к нему, убрать глупость и легкомыслие последних нескольких минут. Она сказала: — Доверьтесь мне, Азирафелю и Бутончик. Он не сказал «да», но и не сказал «нет». Он не сказал «нет», и поэтому она подтолкнула еще немного. — Вы можете поделиться главой с Азирафелем через две недели. — Хорошо, — пробормотал он. Она видела, что его это пугало до усрачки, но он все равно сказал это. Это наполнило ее сердце чем-то вроде гордости, чем-то большим, чем гордость, чем-то, что она особенно чувствовала по отношению к своим клиентам, которые были готовы выполнять тяжелую работу, даже когда это их до смерти пугало. Это было чувство, которое она испытывала всей собой. *** Следующая неделя была посвящена планированию и подготовке. Они устанавливали основные правила. Они тренировались. Они разыграли, как все пойдет. Они оценили наихудший сценарий, лучший сценарий и наиболее вероятные сценарии. Они сделали все, что могли, чтобы Кроули почувствовал себя комфортно. Они сидели в тишине, пока система Кроули натягивалась, как струна, от нервной энергии, исходящей от попыток доверять себе. — Он не готов, — сказал он. — Этого недостаточно. — А когда будет достаточно? — спросила она, зная ответ. — Никогда, — ответил он, потому что это всегда будет его ответ. — Нет, это неправильно, — сказала она. — Перестаньте пытаться сделать его идеальным. Ему необязательно быть идеальным. Он вздохнул. — Я знаю, что это трудно, но вам придется поверить, что этого достаточно, — сказала она, а затем подтолкнула еще немного. — Вам придется поверить, что вас достаточно. Он снова вздохнул. *** Кроули первым вошел в ее кабинет, а Азирафель проследовал за ним. Она обставила комнату так, чтобы всем троим было удобно сидеть: два кресла рядом, а компьютерный стул напротив них обоих. Кроули, конечно, немедленно пошел и сел на свое привычное место, поставив Бутончик на ее место. Азирафель же, в отличие от Кроули, остановился прямо в дверном проеме. Он одарил Обри Тайм легкой улыбкой, а затем оглядел комнату. Когда он оглядел комнату, ей пришло в голову, что это был первый раз, когда он был в ее офисе, не отвлекаясь на надвигающуюся чрезвычайную ситуацию. Возможно, это был первый раз, когда он мог почувствовать себя комфортно в ее пространстве. — О! — воскликнул Азирафель очень довольным тоном и подошел к дереву на окне. — Я тебя помню! Обри Тайм и Кроули повернулись, чтобы посмотреть, как он потянулся к дереву. Они наблюдали, как Азирафель коснулся одного из листьев дерева. Они наблюдали, как дерево завибрировало и стало немного полнее, а листья стали более крепкими и зелеными. Они смотрели, как Азирафель, даже не задумываясь, исцелил дерево Обри Тайм. — Азирафель! — Кроули зашипел со своего места. — Уйди оттуда! — Что? — Азирафель явно понял, что расстроил Кроули, но он явно не понимал, как и почему. Он повернулся, чтобы посмотреть на Кроули, но остался на месте. — Ты не можешь просто взять и исцелить ее дерево! — Кроули был в ярости. — Но почему нет-то?! — Азирафель защищался. — Господа… — попыталась сказать Обри Тайм, все еще стоя у двери. — У нас даже контракт есть, — заныл Кроули, жестикулируя. — Я только убедил ее, что растительное продовольствие реально существует, а ты пришел и попросту его вылечил? Это было не совсем так. Она признала, что существуют продукты, называемые «растительным продовольствием». После того, как он впервые заговорил об этом, после того, как она перестала смеяться над тем, что она сочла шуткой, после того, как он очень энергично настоял, что это не шутка, она зашла в Интернет и обнаружила, что «растительное продовольствие» — действительно вещь, которую можно купить. Но она все еще не была убеждена, что эта вещь всегда существовала. Она не знала, насколько силен Кроули, но знала степень его мелочности и его готовность довести до конца свою шутку. Она согласилась, что быть смертной с демоном в качестве клиента означало не всегда знать наверняка, существовало ли «растительное продовольствие», прежде чем он решил её в этом убедить. — У вас есть контракт насчет дерева? — сказал Азирафель, как будто сбитый с толку. — Послушай, ты просто не понимаешь, — сказал Кроули. — Это целая штука. Все это символично. Она одержима символами. Тут даже нос нельзя почесать, чтобы она не смотрела на это так, как будто это что-то значит. «И ты тоже иди на хуй, Кроули», — подумала она. — Господа, — она ​​попыталась снова, теперь громче, устремив мощный взгляд на Кроули. Казалось, это сработало, поэтому она смягчила выражение своего лица и повернулась к Азирафелю. Она обратила свое внимание на Азирафеля и набралась всей смелости, чтобы сделать то, что пугало ее до усрачки. — Спасибо, — сказала она и заставила себя серьезно задуматься. Она быстро взглянула на Кроули и продолжила. — Вы увидели, что дереву трудно, и вы помогли ему. Спасибо. Это было несправедливо по отношению к Азирафелю. Он не знал, на что подписался. Он не понимал всей значимости происходящего. Он просто проявил доброту по доброте душевной, даже не задумываясь. Это было несправедливо по отношению к нему, и он, казалось, знал это, и он, казалось, не знал, что с этим делать. Выражение его лица выражало то ли вину, то ли милосердие. — О, ну… — начал он, затем остановился. Его пальцы потянули за жилет. Его взгляд продолжал перемещаться между ней и Кроули. — Не за что. Я просто подумал… — Сядь, Ангел, — сказал Кроули, раздражение полностью исчезло, весь его голос был наполнен тем, что он чувствовал к Азирафелю. Он был терпеливым и добрым, нежным и щедрым. Он всегда был терпеливым и добрым с Азирафелем, даже когда был раздражен и сварлив. Возможно, особенно когда он был раздражен и сварлив. Азирафель подошел и сел рядом с ним. Обри Тайм на мгновение задержалась у двери. Она остановилась и поймала взгляд Кроули. Она остановилась, поймала его взгляд и подождала, пока он кивнул. Она кивнула в ответ. Они были согласны: контракт остается в силе. Затем она подошла и села напротив них обоих. — Итак, — сказала она, собираясь с мыслями, думая, как далеко они ушли от темы. — Спасибо, что присоединились к нам сегодня, Азирафель. — И этим она тоже занимается, — пробормотал Кроули. — Говорит спасибо абсолютно за все. «Старый добрый Кроули», — подумала она, но она не собиралась клевать на его приманку. Ничего страшного, если он чувствовал, что ему нужно ее приманить — она ​​знала, как он нервничал, как сильно она подталкивала его к этому — и она не собиралась клевать на его приманку. — Как вы знаете, — продолжила она, обращаясь к Азирафелю, потому что она собиралась продолжить план, который они так кропотливо разработали, даже если Кроули намеревался и дальше отклоняться от сценария, — мы с Кроули много времени работали над событиями вокруг пожара в вашем книжном магазине. — Верно, да, — сказал Азирафель. Он был предан. Он был так предан делу. Он пришел сюда сегодня ради Кроули, и он был полностью предан делу. Он кивнул и подождал, пока она продолжит. — Вот, я написал это, — сказал Кроули, слишком быстро прерывая ее объяснение. Он сказал это, вытаскивая бумагу из кармана пиджака и протягивая её Азирафелю. — Можешь прочитать, что ли. Они планировали. Они, блядь, готовились. Они придумали хренов сценарий и отработали его, и, конечно же, Кроули всю работу вышвырнул прямо в окно, как только он оказался в реальной ситуации. Обри Тайм потребовался её полный профессионализм, чтобы не закатить глаза настолько, чтобы они вывалились нахрен у нее из головы. — Это ты написал? — сказал Азирафель тихим голосом. Он взял бумагу в руки. Он казался удивленным своим неуверенным тоном и, возможно, довольным своими нежностью и осторожностью. — Мы записывали воспоминания Кроули обо всем, что касалось пожара, — вставила она. Кроули может, и вышвырнул их план прямо в окно, но она-то — нет. Он установил строгие основные правила: она не должна называть то, что они сделали, написанием книги. Кроули был слишком горд, чтобы позволить Азирафелю услышать, как это описывают как книгу. И даже при том, что он ничего не делал, кроме как приманивал ее, и хотя он делал все, что в его силах, чтобы быть своим старым добрым противостоящим собой, она будет уважать его основные правила. — Однако там была одна глава, и он сказал, что не может поделиться ею со мной… — О, да, конечно, — сказал Азирафель, все еще глядя вниз, видимо, сразу поняв. Обри Тайм не обиделась на то, что он её перебил. — Так что просто прочти, — сказал Кроули, и Обри Тайм уже немного обиделась. — Кроули, не могли бы вы сказать Азирафелю, почему вы хотели поделиться с ним этой главой, прежде чем он её прочитает? — спросила она, потому что иди-ка ты на хуй, Кроули. — Нет, — ответил этот осел. — Не могу поверить, что ты что-то написал для меня, дорогой, — сказал Азирафель. Обри Тайм наблюдала, как его взгляд метнулся к Кроули, затем снова к бумаге, затем снова вверх. Обри Тайм следила за его глазами, и она увидела, что они уже стали блестящими. — Это ничего не значит, — пробормотал Кроули, хотя никто в комнате ему не поверил, даже растения. — О, — сказал Азирафель, и это было впечатляюще, насколько значительным мог быть один его слог. — Так что просто прочти, хорошо? — сказал Кроули. Обри Тайм видела, насколько он нервничает, насколько он напуган, насколько уязвимым он позволяет себе быть. Азирафель начал читать, словно из милосердия. Профессиональные психотерапевты, такие как Обри Тайм, могут практиковать множество различных видов терапии. Индивидуальная терапия, при которой терапевт работает с одним клиентом, является, пожалуй, самым известным стилем. Групповая терапия, при которой терапевт работает со всей группой, является невероятно мощным методом, даже если те, кто может получить наибольшую пользу от группы, относятся к ней с подозрением. Обри Тайм практиковала оба этих типа терапии. Она руководила группами и работала с отдельными людьми. Однако были методы терапии, которые она не практиковала, в практике которых она не интересовалась и которые она считала наиболее вероятными эквивалентами того, что с нее сдирают живьём кожу. Семейная терапия была одним из них. Обри Тайм не понимала семьи. И терапия для пар. Обри Тайм не понимала пары. Ей не нравилось разбираться в сложностях взаимоотношений пар, во внутренних механизмах семейной системы. Ей не нравилась потеря контроля, которую она испытывала, столкнувшись с семьей или парой. Они могли быть интересными в клиническом смысле, но она не хотела с ними работать. Взять хотя бы этот сеанс для доказательства: она работала со своим клиентом, разрабатывая план, и он был послушным и добросовестным, когда практиковал его, а потом весь план улетучился, как только появился третий человек в комнате. Обри Тайм ненавидела это. В парах и семьях есть аспекты, и Обри Тайм хватило проницательности понять, что для нее они просто не имели смысла. Она была совершенно уверена, что в них никогда не будет смысла. Она чувствовала, что она просто не была внутренне настроена на то, чтобы разбираться в парах и семьях. Она могла оценить огромную глубину чувства, которое кто-то вроде Кроули может испытывать к кому-то вроде Азирафеля, и она могла быть им изумлена, опечалена, глубоко тронута значением. Но она чувствовала, что не совсем понимала. Она чувствовала, что никогда по-настоящему этого не поймет. Обри Тайм приняла этот аспект самой себя. Возможно, она не понимает, но все равно то, как Кроули смотрел на Азирафеля, пока Азирафаэль читал, могло разбить ей сердце на части. Она чувствовала, как ее сердце разрывается пополам, когда она видела надежду, привязанность и неприкрытую уязвимость на лице Кроули. Она чувствовала их, наблюдая, как тщательно и бесповоротно внимание Кроули было сосредоточено на Азирафеле, и только Азирафеле. То, что Кроули чувствовал к Азирафелю, он чувствовал всем собой. Она наблюдала, как Кроули, казалось, поглощал каждое маленькое движение и звук, исходящие от Азирафеля. Были небольшие звуки: «ах», в какой-то момент, и «ох», даже смешок. Кроули, подумала она, расцветает от этих звуков. Кроули, подумала она, жил ради них. Обри Тайм не понимала пары и семьи, но она могла оценить то, что видела. Она могла оценить, как Азирафель вытирал глаза, читая. Она могла оценить, как Кроули потянулся за салфеткой, даже не глядя, и передал ее своему товарищу. Она могла оценить, как Азирафель принял её, подняв глаза и улыбнувшись с более глубокой нежностью, чем Обри Тайм когда-либо видела в выражении кого-либо прежде. Она могла понять, как много имел в виду Азирафель, когда он закончил читать отредактированную главу, как только он встретился глазами с Кроули, когда он сказал: — О, Кроули, мой дорогой. Кроули. Обри Тайм знала, что Кроули был поэтом. На самом деле она никогда не читала ни одного из его законченных стихов, но знала, что он поэт. — Я хочу поставить это на полку. Да, рядом с «Гамлетом», — сказал Азирафель. «Какого хуя?» — подумала Обри Тайм, но сейчас она не собиралась их отвлекать. Это был не её момент. Этот момент не был связан с ее переосмыслением того, как сильно Кроули не любил ее шутки о Шекспире. В этот момент роль Обри Тайм заключалась в простом наблюдении. Ее роль заключалась в том, чтобы действовать как свидетель, игнорировать все вопросы, которые внезапно возникали у нее в голове. Ее работа, ее ответственность и честь — быть просто наблюдателем и свидетелем. — Ты знаешь, что мы не можем этого сделать, — сказал Кроули. Его голос был глубоким, низким и утешающим. Его глаза не отрывались от Азирафеля. — Мы не можем это оставить. — О да, я знаю… — сказал Азирафель. Он посмотрел на Кроули, посмотрел на отредактированную главу, которую держал на коленях. Он провел пальцами по бумаге, как бы разглаживая ее, как будто она была слишком драгоценной, и мысль о ее уничтожении была ужасной. — Но разве неплохо было бы иметь возможность? О, Кроули. Это просто идеальное произведение. Роль Обри Тайм заключалась в том, чтобы просто наблюдать и свидетельствовать, то есть до тех пор, пока ее роль не заключалась во вмешивании. — Мне интересно, Азирафель… — сказала она тихо, так же тихо откашлявшись. — Не могли бы вы прояснить немного? Когда вы говорите, что это идеальное… — Оно же все-таки от тебя, — сказал Азирафель, не колеблясь, ища глаза Кроули. Он протянул руку в пространство между двумя стульями. Он протянул руку, и Кроули встретил его в этом промежутке. Они вместе потянулись друг к другу и взялись за руки. Они держались друг за друга, держались крепко. — Ты написал это, — продолжил Азирафель. В свободной руке он держал салфетку, и он снова вытер глаза, не отрывая взгляда, не отворачиваясь от Кроули. — Ты написал это для меня, Кроули. Ах, почему ты пишешь не всегда, мой дорогой? Кроули улыбнулся. Он улыбнулся Азирафелю. Обри Тайм смотрела, как Кроули улыбнулся Азирафелю. Она никогда не поймет всего, что может передать такая улыбка, но она могла это оценить. Она могла быть удостоена этой чести, если ей была предоставлена ​​роль наблюдателя и свидетеля. — Мы должны сжечь её, — сказал Кроули. — Да, — сказал Азирафель. Он казался покорным, но потом на его лице промелькнуло что-то многозначительное. Он как-то про себя улыбнулся. — Да, мы должны сжечь её, а потом возьмем пепел и утопим его, верно? — Да, — ответил Кроули, и настала его очередь улыбнуться. Его улыбка быстро перетекла в довольную ухмылку. — Да, именно это мы и сделаем. Она понятия не имела, что содержалось в этой отредактированной главе. В этом и заключался весь смысл этого упражнения: удержать ее слишком смертный разум от познания всего, что описано в отредактированной главе. Однако она задалась вопросом. Она задалась вопросом, что это могло бы быть, что позволило Кроули так много выразить Азирафелю. Она задалась вопросом, как перспектива взять что-то красивое, сжечь его дотла, а затем утопить, могла иметь романтическое значение, которое Кроули и Азирафель явно в этом видели. Ей было интересно, что же произошло за это время между схваткой в ​​Тэдфилде и их обедом в «Ритце». Она могла только задаваться вопросом. Ей пришлось задаться вопросом, что же такое Кроули выразил в стихах, что, по-видимому, имело такое большое значение для них обоих. Ей пришлось задаться вопросом, как это вписывается в остальную часть изложения о травме, которое она теперь так хорошо знала. Ей пришлось задаться вопросом, какой была бы версия всего этого изложения о травме у Азирафеля, на что была бы похожа вся книга, если бы Азирафель написал её. Ей также пришлось задаться вопросом, что же произошло на самом деле, как бы выглядела история, если бы ее рассказывал кто-то, кто не участвовал в этих событиях, кто-то, кого они не травмировали. Ей пришлось задаться вопросом, какой была бы история недели, когда мир еще не закончился, если бы ее рассказал какой-нибудь всеведущий рассказчик, какой-то беспристрастный наблюдатель, который мог бы описать все это с бесконечной ясностью и точностью. Она могла только задаваться вопросами. Обри Тайм не верила в существование такого беспристрастного наблюдателя. Она считала, что не жила в мире, в котором каждый был бы вправе рассказать историю целиком, изложить ее непредвзято. Она знала, Кто объявит Себя беспристрастной и непредвзятой зрительницей, но Обри Тайм отвергала это. Она отвергала Ее как авторитет, как беспристрастного рассказчика, как источник истины. Обри Тайм не верила, что живет в мире, где может существовать всеведущая книга, и, наблюдая, как Кроули и Азирафель держатся за руки над отредактированной главой, которую ей никогда не разрешат прочитать, она знала, что никогда не поймет всю их историю. Она все это знала. Она также знала больше. Она знала, когда видела, как Кроули смотрел на Азирафеля, и как Азирафель смотрел на Кроули, когда она размышляла над всеми причинами, по которым Кроули отвергал слово «любовь», защищал Азирафеля от этого шестибуквенного слова, когда она размышляла обо всем, что она знала о себе, её клиенте и его сверхъестественном партнере, она знала: как бы эта история ни выглядела, кто бы ни рассказывал ее, с какой бы точки зрения она ни была представлена, это наверняка была история любви. Обри Тайм не верила, что она из тех людей, которые заслуживают быть свидетелем такой истории любви. Она чувствовала, насколько она её не заслуживала. Но она была благодарна. Она была благодарна и считала, что переживать такие моменты во время работы с таким клиентом, как Кроули, больше всего для такого человека, как она, похоже на благодать. Обри Тайм была благодарна за роль, которую ей отвели в качестве наблюдательницы и свидетельницы. *** Она попрощалась с Азирафелем. Она закрыла за ним дверь, а затем вернулась в свое компьютерное кресло, все еще стоящее напротив Кроули. Азирафель ждал еще пятнадцать минут, пока она и Кроули проводили последнюю проверку. Совместное занятие, подобное которому они только что провели, всегда лучше всего сопровождается возможностью осмыслить то, что произошло. — Все было не так уж и плохо, — сказал Кроули. — Ага. — Думаю, все прошло хорошо. — Конечно. — Я рад, что сделал это. — Бинго, — сказала она. И улыбнулась.