Мистер Орёл

      — Ючжон, что-то случилось? — Хеджин обеспокоенно заглядывает в твои глаза, а ты вздрагиваешь, понимая, что где-то с минуту просто зависла и сидела с чашкой кофе в руке.       — Нет-нет, просто задумалась, — улыбаешься подруге и ставишь кружку на стол, — скажи, ты когда-нибудь видела золотых орлов в наших краях?       — Дай-ка подумать… — она задумывается. — Пару раз видела, такие большие, быстро пронеслись в небе, я даже толком рассмотреть их не успела.       — Они были примерно такого размера? — показываешь руками, но девушка качает головой.       — С учетом того, что они были далеко от меня, то тяжеловато сказать об их размерах, — подруга накручивает в задумчивости локон на палец, — я бы сказала, что примерно… Такого размера.       Сравниваешь размеры, которые она показала, с теми, которые запомнила по Джину, и понимаешь, что Сокджин, как минимум, в полтора раза больше стандартной птицы. Тебя это, откровенно говоря, напрягает, хотя, думается тебе, логичным объяснением может служить то, что Ким – птица-оборотень, способная превращаться в человека.       — А почему спрашиваешь? — вновь вырывает тебя из мыслей Хеджин, помешивая ложкой и растворяя сахар в своей чашке.       — Да, на неделе, видела раненного орла, — ты не так уж и сильно врешь, скорее, просто недоговариваешь, — он был таким большим, мне это показалось странным. Больше, чем все те, которых я видела раньше.       — Знаешь, — подруга откидывается в кресле и скрещивает руки на груди, — если уж и говорить об орлах. Я слышала легенду одну, коллега рассказывала.       Придвигаешься ближе и складываешь руки на столе, кладешь на них голову и смотришь на девушку, показывая, что готова слушать.       — Не знаю, откуда это пришло, я не особо вникала в суть, но, в общем… — она задумывается, — есть на этом свете какой-то лесной дух. Он постоянно перерождается в новом облике и меняет точки мира, как перчатки. Типа, я не знаю… Пятьдесят лет он прожил в Африке, а, умерев, перерождается в Бразилии под новым ликом. Что-то в этом духе.       — Лесной дух? — ты задумываешься, пытаешься вспомнить, есть ли в Африке леса.       — Это обобщенное понятие, — продолжает Хеджин, — говорят, он отвечает за благополучие и процветание природы, там, где земля становится плодороднейшей, урожай — богатейшим, да и, в целом, экологическая обстановка улучшается, говорят, что это Лесной дух прошел.       — Интересненько, — тянешь, представляя, почему-то, Сокджина с лейкой, старательно поливающего помидоры в твоей теплице, пропускаешь смешок и ловишь невольный взгляд подруги.       — Смешно тебе, да? — она, все же, ухмыляется. — Говорят, у духа этого есть вторая половинка. Найдя ее, он становится полноценным.       — А до этого он что, раздробленным был?       — Ой, я без понятия, так говорят, я лишь слова пересказываю. Вроде, его половинка в разы слабее, она более… Приземленная, что ли, ближе к реальным существам, к нам с тобой, к тому голубю за окном, — девушка машет рукой в сторону гуляющих по тротуару голубей.       Невольно тебе вспоминаются слова мужчины о том, что люди слабые. Проводишь какую-то параллель и тут же трясешь головой. Ты что, уже успела примерить на него эту легенду? Вот же молодец, Ючжон, ты, и правда, очень умный человек! Можешь собой гордиться, хоть гордиться тут и нечем!Ты его даже не знаешь, но уже меряешь на него разные лики! Прикладываешь ладонь ко лбу, Хеджин смотрит на тебя, как на ненормальную. Да уж, ты заслужила только такие взгляды.       — Ладно, это было, и правда, интересно, — ты отпиваешь еще кофе и откусываешь кусочек от малинового печенья, — но, знаешь, мне вот любопытно, почему вы с коллегами это обсуждаете вообще?       — Откуда мне знать, — она жмет плечами, — им лишь бы языками чесать. Ты бы знала, сколько легенд, сказок и баек я узнала.       — Ты же учитель, тебе положено столько всего разного ждать, — ты хихикаешь.       — Знаешь, я как-то прекрасно жила и без альтернативных историй про Белоснежку, Золушку и Рапунцель.       — О, а что там?       — Я тебе вечером ссылки кину, почитаешь. Мне лень пересказывать.       Ты надуваешь губы, но лишь для виду, доедаешь с подругой корзинку печенья, что вы заказали на двоих в кафе, и переводишь тему, спрашиваешь ее о муже, о дочке, о племянниках, интересуешься, не нужно ли ее маме подвезти никаких материалов для подтекающей крыши. Пока что, ты не зовешь ее в гости, ведь боишься знакомить ее с Джином. Тебе безумно хочется посидеть у себя дома с Хеджин на полу, в окружении одеял и подушек, включить какой-нибудь сопливый романтический фильм и громко хрустеть пережаренным с твоей легкой руки попкорном. Увы, пока этот недоорел живет у тебя дома – это невозможно.

***

      На небе рыжим и алым растекается закат, а ты осторожно открываешь дверь и проходишь в дом, тут же бежишь открыть окна, так как внутри излишне душно, замираешь у третьего окна, так и не взявшись за ручку. Джин всегда открывает все окна нараспашку, в твоем доме из-за этого даже холодно. А сейчас… Все окна закрыты, а в самом доме подозрительно тихо. Окликаешь его, но ответа не получаешь, поднимаешься по лестнице и заглядываешь в каждую комнату, но не находишь мужчину в доме. В его комнате замечаешь на помятой постели несколько длинных перьев. Подбираешь их, присаживаешься на кровать и рассматриваешь каждое, крутишь в пальцах. Длинные, темные, блестящие, безумно красивые, с редкими вкраплениями черного, ты замечаешь даже, совсем тонкие, белые полоски.       Собираешь их и складываешь на прикроватный столик, подходишь к единственному окну, которое открыто на зимнее проветривание, смотришь из него на свой двор и вздыхаешь. Замечаешь, что на газоне валяется мячик, оставленный Лили, выходишь из комнаты и направляешься вниз, нужно бы занести его домой, а после отвезти брату и племяшке.       Выходишь во двор, присаживаешься, руками подкатываешь мяч к себе, когда замечаешь каплю на своей руке. Затем еще одну. Они горячие, скатываются по коже, оставляя теплые следы, ты понимаешь, что это твои слезы, поднимаешься и утираешь их рукой, шмыгаешь носом, кажется, сейчас разревешься, словно маленькая девочка. Внутри все горит обидой, тянет болью, ты не ожидала, что Ким тебя так неожиданно бросит, надеялась, что он, хотя бы, попрощается. А мужчина просто молча исчез, рубанув по твоему сердцу своими острыми когтями, отчего оно кровит, а ты задыхаешься.       Медленно поднимаешься по ступенькам, присаживаешься на диван, пружины немного поскрипывают, напоминают тебе твое внутреннее я, что сейчас кричит, вся в слезах, вот-вот, да вырвется наружу. Стираешь рукой прочертившие лицо дорожки слез, другой катаешь на ляжках мяч, смотришь покрасневшими глазами на темнеющее небо, пелена слез, дрожащих на ресницах, размывает потихоньку изображение. Вновь вздыхаешь, давишь в себе всхлипы, прикрываешь глаза и стараешься глубоко дышать, считаешь про себя до двадцати, медленно, проговариваешь сухими губами каждую цифру.       — Ты вернулась раньше, — вздрагиваешь от знакомого голоса и распахиваешь глаза, тут же впиваешься взглядом в Джина, что медленно обходил дом.       Он тут же замирает, внимательно смотрит в твои блестящие, мокрые глаза, все красные, четко видит каждый сосудик, видит, как у тебя расширяются зрачки при виде его. Мужчина совсем не дергается, когда ты вскакиваешь с места и собираешься кинуть в него мячом, лишь хмурится, пытаясь понять причину твоего гадкого настроения. Закусив губу, ты бросаешь на диван мячик и быстро сбегаешь по ступенькам, подбегаешь к нему и сжимаешь в крепких объятиях, обхватываешь за талию, смыкаешь руки и жмешься, закрываешь глаза и трешься щекой о кофту, чувствуя жар тела под ней.       — Я-я думала, ч-что т-ты… — заикаясь, пытаешься сказать, но у тебя совсем не вяжутся слова в предложения.       — Я летал на гору, думал, ты вернешься совсем к ночи, понял, что ты дома, когда обнаружил дверь открытой, — Сокджин так спокойно это произносит, а у тебя от его голоса в сердце нежность разливается, сжимаешь его еще сильней, хотя куда уж там, итак крепко друг к другу прижаты.       — Я думала, что ты улетел от меня, — у тебя уже получается произносить слова без запинок, — думала, что оставил, даже не попрощался…       — Ючжон, — его рука осторожно ложиться на твою голову, он гладит тебя, а ты прикрываешь глаза и радуешься глубоко внутри себя, — я не хочу улетать, я хочу с тобой остаться.       — Но, ты же просил отпустить…       — Просил, — Ким впутывает свои пальцы в твои волосы, — и ты отпустила. Но теперь я не могу отпустить тебя.       По твоему лицу расползается дурацкая, счастливая, улыбка, отпускаешь его и заглядываешь в ясные, нереально красивые глаза, находишь его руку и сплетаешь с ним пальцы, аккуратно, чтобы не поцарапаться о длинные ногти, другой рукой притягиваешь его за шею и упираешься своим лбом в его, закрываешь глаза и просто дышишь, пропитываешься его запахом, таким необычным для человека, но и Ким – не человек совсем. Сокджин пахнет пухом, хвоей и чем-то терпким, он весь пропитан ветром и свободой, от этого аромата у тебя кружится голова.       Сокджин сжимает твою руку, его внутри всего разрывает от накативших чувств, грудь тяжело вздымается, а ноздри дрожат. Для него это соприкосновение рук, это переплетение пальцев значит в разы больше, чем для людей — поцелуи и речи о высоких чувствах.       Для него ты значишь больше, чем все остальное в этом мире.