Шрам

Чем менее история правдива, тем больше она доставляет удовольствия. (Френсис Бэкон)

(Никита Волков) — Ник, — протянул он, мой альфа и законный муж, обнимая меня за шею и даря дразнящий поцелуй в шею. — Ну хватит сидеть возле своего ящика, пошли, пока Степка спит. — Дай мне еще полчаса, пожалуйста, — я обернулся и посмотрел на него. На моего любимого брюнета с цветными прядями в волосах. — Хорошо, но после на нежность не рассчитывай. Я слишком долго сдерживался. — Он наклонился ко мне и легко прикоснулся губами к моему лбу, потом к глазам, давая почувствовать их тепло сквозь веки. — И еще, Ник, - он подождал, пока я открою глаза. — Не носи эти линзы, мне нравятся твои глаза. Они уникальны. И он ушел в другую комнату, давая спокойно закончить работу. Я склонился к монитору и прочитал последнее, что писал. «Я. Люблю. Тебя». Что ж, это, в принципе, конец нашей с ним истории. Когда я только предложил ему эту идею, он согласился, но потом ему надоело «занимать полной фигней, которая не принесет ничего хорошего, только потраченное время и нервы». Однако мой жалобный взгляд и притворная слабость от его грубых слов, которые «сильно давят на психику нашего малыша, и он сильно пинается», сделали свое, и мой муж закончил-таки свою, восьмую, главу. Мы окончили школу и расписались. Теперь я с радостью мог сказать, что у меня есть муж, которого я люблю, и который любит меня. А через месяц мне стало плохо. Головокружение, тошнота, слабость… Я тогда сразу понял, что и к чему. А вот Димка устроил беготню по поликлиникам. Когда ему, наконец, сообщили ту радостную новость, он как-то странно присмирел. Мне оставалось лишь надеяться, что он не запросит аборт. Как оказалось, Димка совершенно не хотел детей. Это мне рассказал Мишка, с которым мы дружим, как это называется, семьями. У него есть любящий его альфа — Дэн. Да, признаться, у них история покруче, чем у нас с Димкой, да и сам Мишка натерпелся многого. Он мне также рассказал, в каких отношениях они были с моим мужем. Первой реакцией была ревность. Жуткая, необоснованная. Но потом, когда Мишка познакомил нас с Дэном, я стал проще к этому относиться. Поговорив с Димой, я понял, что он не особо-то и против детей, просто пока не планировал. Вот и родился Андрюша. Точнее, я хотел Андрюшу, а Дима — Степу. Как все поняли, родился Степан Дмитриевич, который уже двадцать минут спит в своей кроватке. Ему уже семь месяцев. Он большой, радость моя. Кстати, он — альфа. Ох, и намучаюсь я с ними. Единственное, что не любит во мне Дима, — линзы. Он, как говорит он сам, любит мою уникальность. Ну что ж, пусть любит. Наигранно тяжело вздыхаю, сохраняю документ и выключаю ноутбук. Работать мне не разрешается, вот и занимаюсь ерундой: читаю, пишу, снова читаю. Благо, хоть убираться дома разрешают и в спортзал ходить (пока Димка на работе и не видит). Он, к слову, работает на моего отца. Родители, как ни странно, им довольны. А угодить им, особенно отцу, ой как не просто. Устало потягиваюсь, немного хрустя суставами, и снимаю футболку. Нам по двадцать лет, а нормально снимать одежду во время секса так и не научились. Мой альфа жутко не сдержан, поэтому большинство футболок, которые я так люблю, просто рвутся под напором его силы. По дому хожу в бриджах и трусах (это относительно нижней части тела), поэтому первые также снимаются и кладутся на стул. Я пошел в нашу комнату и лег на кровать, прикрываясь тонким покрывалом, несмотря на сентябрь-месяц. Звук воды в душе, соединенном с нашей комнатой, прекращается, и оттуда выходит мой любимый альфа в одном полотенце на бедрах. При взгляде на него сердце замирает, а на душе так тепло. Это чувство, которое испытывал каждый. Это чувство, которое заставляет жить. Это чувство — любовь. Он улыбнулся, так нежно, как мог только он. Медленно подошел к кровати, встал на нее на четвереньки и пополз на коленях ко мне. Махровый кусочек ткани такого издевательства не выдержал и плавно съехал на кровать, открывая вид на нехилое возбуждение. Отвлекшись на тело моего альфы, я пропустил момент, когда он оказался так близко ко мне, и очнулся лишь тогда, когда его губы накрыли мои. Жар его тела сводил с ума, его руки, блуждающие по моему телу и заставляющие выгибаться на простынях, возбуждали мою страсть, а его губы были мягкими и сладкими. Его язык чертил узоры на моем теле, а руки держали мои, чтобы я не смог ничего контролировать. Это была пытка. Сладкая пытка наслаждением. Перемешалось все: дыхание, стоны и крики, руки, ноги, тела. Все было воедино. Потом резкий толчок и жар… Жар и наслаждение, а потом небольшая боль и капелька крови с прокушенного плеча. Толчки ускорялись, и невозможно было определить: кто и где; где кто; где его боль, где моя. Темп рос, дыхание не желало восстанавливаться, а тела разъединяться. И… разрядка. Всплеск, взрыв, фонтан — как хотите. Это чувство. Эту усталость. Этот ритм. Эта любовь. — Ник, — протянул он, после того, как более-менее восстановил дыхание, — я тут подумал, а не завести нам еще одного малыша. Омегу, а? — Я-то не против, только ты будешь с ним нянчится. Я еще от Степки не отошел. Мой альфа счастливо кивнул, и я встал с кровати и пошел в душ. И он, пока я не видел, с виноватой моськой вытащил из-под подушки блестящий квадратик, о котором забыл в самый важный момент. Потом он загадочно улыбнулся чему-то своему и вновь спрятал квадратик под подушку, раскидываясь на кровати.

The End.