Невидимка

— Не эту… Девушка потерянно коснулась своих волос. Марилла сделала белые ленты специально для неё, так что Энн носила их каждый день (а когда мисс Катберт не видела и ночью), позабыв на комоде те, что привезла из приюта. Несмотря на то, что внешне они были очень похожи, для Энн существовала колоссальная разница: от одних веяло страхом и одиночеством, другие были полны теплом и заботой. И теперь Гилберт забрал её сокровище. И хотя это была достойная плата за спасение жизни, рыжеволосая ощущала, как тревога и печаль нарастают в ней с каждой секундой. Губы непроизвольно сжались и все тело напряглось. Что если мисс Катберт спросит, куда делась одна из лент? Неужели придется сказать, что она потеряла её?! — Отдай! — девушка замерла от ужаса и унижения, когда услышала собственный дрожащий высокий голос. Вот сейчас он точно вернётся, посмеяться над ней. — Ты все-таки не умеешь держать слово, — Гилберт говорил ласково, но Энн все равно не желала смотреть на него, хмурясь в пустоту. Парень сидел на корточках прямо возле кровати, пытаясь заглянуть ей в глаза. Ленточка мягко опустилась на колени девушки (разумеется, теперь прикрытые одеялом). Руки с бледной кожей, украшенной веснушками, ловко схватили белую ткань, прижимая её ближе к девичьей груди. — Я отдам тебе другую. — Не хочу. Другие тебе не дороги. Гилберт сел на кровать рядом с рыжеволосой. Энн попыталась отодвинуться, но плотно закутанная в одеяло, она едва могла пошевелиться. — У тебя есть ещё кое-что, что ты можешь мне отдать. Девушка наконец собралась с силами, чтобы взглянуть на Блайта. Ей хотелось выглядеть как можно более стойко и сдержанно, но непролитые слезы, блестящие в уголках глаз, и пальцы, беспокойно сжимающие ленточку, мешали воплотить желание в жизнь. — А я должна? — по крайней мере голос не подвёл её, прозвучав на сей раз спокойно, хоть и немного тихо, — ну, хорошо, так и быть, что это? — Твоё имя. Ты так его и не назвала. Тёмные глаза неотрывно глядели в серые, и как бы не хотелось Ширли гордо произнести Корделия, солгать под таким пристальным взглядом, кажется, было невозможно. — Энн, — немного обречённо сказала она. Имя показалось таким коротким и простым, совершенно не звучным. Хранившим воспоминания о том, как часто ей приходилось слышать брезгливость в этих трёх буквах. — Энн, — с какой-то особенной интонацией повторил Гилберт, будто стремился выжечь его в своей памяти. Девушка сжала кулаки, ощущая как возвращается к ней сила духа. — Не так! Энн с двумя н. Обязательно нужно произносить обе н, иначе не получится! Блайт коротко рассмеялся под негодующим взглядом чужих глаз. — Я понял, впредь буду произносить правильно. В его собеседнице отнюдь не было уверенности в том, что она хочет, чтобы он и в будущем звал её по имени. С другой стороны, если бы Гилберт никогда больше не произнёс своим приятным мужским голосом короткое «Энн», рыжеволсая, пожалуй, испытала бы разочарование. Ленточка уже была натянута между пальцами обеих её рук, коротко вздохнув, Ширли добавила: — И не думай, что я была расстроена из-за неё. — Ты была расстроенна? — наигранно удивился парень, — я не заметил. Лучи утреннего солнца касались его пушистых ресниц, ног, облаченных в школьные брюки, и даже костяшек пальцев, настолько бледных, что они едва не сливались с простынями. Гилберт улыбался. И девушка почему-то больше не могла увидеть в этой улыбке скрытые мотивы, она была такой же тёплой, как свет, заливающий комнату, и такой же простой, как её имя. — Значит теперь мы квиты? — Я подумаю, — прищурившись, отозвался парень, — Энн. Теперь имя действительно звучало более длинно и красиво, будто принадлежало прекрасной принцессе, но девушка не позволила этому себя отвлечь. Что за странный ответ на вопрос? Разве они не договорились? Едва она собралась облечь возмущение в слова, Гилберт растворился в воздухе, оставив после себя лишь смятую постель. — Очень удобно вот так уходить от разговора, чёрт тебя дери! Энн поспешно прикрыла рот рукой, не хватало ещё, чтобы Марилла услышала, какие ругательства знает её дочь.

***

Руби вернулась из школы с опухшими глазами, слегка искусанными розовыми губами и нахмуренными бровями идеальной формы. В остальном она выглядела безупречно, как фарфоровые куклы, с которыми играли только очень богатые дети. — Что случилось? — спросила мисс Катберт, выпуская из рук кухонный нож. Девушка всхлипнула, однако на сей раз вслед за этим звуком влага не начала течь по её щечкам. — Я ходила к своему дому. Хотела отнести немного тех печеньев, которые вы дали мне с собой, отцу. Но его там не было. Зато были мальчики из моего класса. И ничего более не объясняя, Гиллис расплакалась. — Насколько я знаю, твой отец вместе с мистером Барри уехал за строительными материалами в Шарлоттаун, — Марилла чувствовала себя ужасно неловко один на один с чужим ребёнком. Она всегда была сдержанной и никогда не понимала людей, в пустую жалующихся и льющих слезы, как эта девчонка. Руби потерянно кивнула и направилась в сторону лестницы. — Скорее бы Энн выздоровела, тогда бы все обращали внимание на неё, а не на меня. — Да, хотелось бы, — любезно поддержала её Марилла, слабо понимая о чем вообще речь, — передай ей, чтобы спускалась и помогла мне. Да и тебе самой неплохо было бы присоединиться. Я научу тебя печь те печенья, и ты сможешь отнести их отцу завтра. Гиллис тяжело вздохнула. Завтра… Завтра! Да у неё смелости не хватит пойти на стройку хоть еще раз. «Подружка сиротки пришла! Надеюсь, наша малышка Руби не подхватила вшей.» О, как как же безумно пьянили и раздражали школьных хулиганов её круглые и вечно влажные глаза. Дразнить её было сплошное удовольствие, любое слово или действие вызывало яркий отклик в виде слёз. И только благодаря Джози Пай, которая с первых дней в школе взяла покровительство над девочкой, никто никогда не цеплялся к Гиллис всерьёз. Но теперь речь шла о связи с Энн, с некоторых пор ставшей объектом для насмешек номер один. Как они могли упустить возможность поддеть Руби? До этого никто из класса не вступал в такой близкий контакт с сироткой, кроме разве что Дианы. Но попробуй задеть Барри. Сильную, до неприличия богатую, а самое главное красивую настолько, что при виде её слова застревали в горле. Это не Руби с её вечно детским лицом и выражением напуганного зверька. Подсознательно Гиллис понимала свою слабость, делающую её идеальной жертвой. И, может, поэтому становилась только плаксивее из-за страха стать изгоем. Впрочем девушки были по-прежнему милы с ней, сочувствовали вынужденному сожительству с Энн, успокаивали, а Джози даже подарила некоторые из своих атласных лент, зная, что Руби особенно тяжело было принять мысль о сгоревших украшениях и нарядах. Девушка тяжело вздохнула, протягивая руку к двери. Ей не хотелось терять своих подруг и быть объектом для насмешек парней, тем более, мать всегда говорила, что однажды ей нужно будет выйти замуж за кого-нибудь из них. Но в тоже время Руби никак не находила в себе сил быть грубой с Энн, ведь они виделись каждый день и спали на одной кровати. Быть грубой вообще было не в характере Гиллис. Она вошла в комнату. Ширли сидела на одеяле, задумчиво теребя в руках грубую белую ткань. Фи, и как кто-то заплетает волосы такими безвкусными ленточками? — Марилла зовёт тебя. Девушка вздрогнула от неожиданности и тут же лучезарно улыбнулась при виде Руби. — Хорошо, я иду. Рыжеволосая тяжело поднялась, стараясь опираться лишь на одну ногу. — Доктор уже приезжал? — как бы между делом поинтересовалась Гиллис, которая никогда не могла быть равнодушной к чужой боли. — Да, это все-таки растяжение. Он сказал, что я поправлюсь где-то через две-три недели, а пока чувствую себя пленником, что не может сбежать из-за тяжёлых кандалов и отчаянно мечтает о том дне, когда его ноги снова будут лёгкими! Кстати, что со строительством? Энн резко занесло вправо возле двери, и она непременно упала бы, если бы Руби не удержала её за руку. Можно было просто стоять и смотреть, как сиротка летит на пол, как поступило бы большинство её одноклассников. Но Гиллис не могла ненавидеть Энн, даже если ненависть была единственным, как ей казалось, способом оставаться в безопасности, даже если она не понимала половины того, о чем говорила Ширли, даже, если всю жизнь она свято верила в то, что отличаться — это преступление. — Думаю, я уйду из этого дома раньше, чем ты поправишься. — Вот как? Хорошо, — немного печально ответила рыжеволосая. И эта печаль отдалась в сердце Руби, выходя наружу новыми слезами.

***

Травма ноги стала для Энн причиной сразу нескольких разочарований: во-первых, она никак не могла пойти в дивный увядающий лес, дразнящий её своим видом из окна, во-вторых, хоть Диана и старалась приходить к ней, как можно чаще, девушке все равно не хватало времени, проведённого с подругой, и они теряли драгоценные совместные минуты из-за того, что Энн не ходила в школу, в-третьих, Марилла навестила своего давнего друга без неё, из-за чего была упущена чудесная возможность познакомиться с настоящим путешественником. Но были и положительные моменты. Тот факт, что рыжеволосая не посещала занятия, дал ей возможность усердно учиться дома, где ничто не отвлекало. Она даже заставила Блайта, время от времени бесцеремонно заходящего к ней, устроить орфографическое соревнование вроде тех, что проводил мистер Филипс. Если раньше Ширли терялась, то теперь была готова с гордостью продемонстрировать учителю то, что она не только не отстаёт от других детей, но даже и с лёгкостью сойдёт за успевающую ученицу. Каждый раз, когда Блайт запинался, забывая написание слова, торжествующая улыбка без спросу загоралась на её лице. Он оказался достойным соперником, а потому победа над ним ощущалась даже слаще пирогов Мариллы. Гилберт появлялся в её комнате, когда мисс Катберт не могла найти подходящей «сидячей» работы, а Диана с Руби были ещё в школе. В первое его появление Энн была раздражена и даже всерьёз думала просто игнорировать, но природная болтливость девушки, а также превосходное умение Блайта выводить людей из себя сделали своё дело. Постепенно она смирилась с тем, что он приходил: прекратила метать в него подушки или демонстративно отворачиваться. Научилась принимать его присутствие без злости. Смирилась с насмешливой и ласковой улыбкой, ямочкой на щеке, непослушными кудрями, глубоким темным взглядом. Природа её знакомого будоражила воображение Энн. Но она не находила в себе сил прямо спросить, кто он такой. И зачем приходит к ней. И нет ли тут подвоха. Ширли читала в книгах о самых разнообразных духах: от прекрасных фей до безобразных демонов. И все они были похожи одной единственной чертой — привычкой дурачить людей. Быть одураченным всегда больно, особенно тогда, когда искренне веришь кому-то, поэтому лучше было не обманываться и не доверять. И она пыталась, но иногда (слишком часто) забывала о том, что Гилберт не обычный человек. И тогда ей становилось особенно легко и приятно с ним. Но стоило противному внутреннему голосу напомнить о том, что со стороны она бы выглядела сумасшедшей, беседующей с пустотой, радость становилась отравленной. Однажды, собравшись с мыслями и, отругав себя за прежнюю нерешительность, Энн спросила у своего непрошенного гостя: — Когда ты перестанешь приходить? На мгновение черты его лица исказились точь в точь, как в день их ссоры: челюсть стала напряжённой, а глаза — совсем потерянными. Но уже спустя секунду, она начала сомневаться в том, что правда это видела, ведь губы парня уже сложились в привычную усмешку (рыжеволосая была уверена, что если бы лисы умели улыбаться, то выглядели именно так). — Когда надоест ваше общество, мисс Ширли. Может из-за того, что она была заперта дома и из развлечений у неё были лишь парочка книг, вид из окна и собственное воображение, в голове начали появляться совсем странные мысли. Вроде тех, что ей было бы скучно и одиноко, если бы Блайт не пришел, и что без парня учить орфографию невесело и что они не могут расстаться, пока Энн не раскусила его, поняв его сущность и намерения. — Я не вещь, которая может надоесть, — девушке показалось, что это досточно хлёсткая фраза, одна из тех, что могла бы произнести независимая принцесса Корделия. — Поэтому и говорю, что это случится не скоро.

***

Первый воскресный поход в церковь с Катбертами! Как же долго она ждала его! До этого никак не представлялось шанса совершить этот крайне важный для укрепления семейных уз ритуал: в первое воскресенье с момента её приезда был городской пикник, а затем Энн повредила ногу и была заперта дома. Иногда, когда они с приютом посещали церковь, девушка видела, как люди приходили туда со своими родственниками и вокруг них витала неповторимая аура родственных душ и взаимной любви. За три недели Энн так привыкла проводить время лишь с родителями, любящей подругой и Руби, которая очевидно изменила свое мнение о ней и с радостью принимала участие в их с Дианой играх, что холод во взглядах одноклассников стал для неё отрезвляющим, напоминая, кем её считали и где её место. В церкви никто не позволил бы себе открытых насмешек, но очевидно, что в школе уже ждало очередное сражение. Впрочем скоро Ширли заметила, что вызывает далеко не такой острый интерес и активное обсуждение, как на городском пикнике. Жители Эвонли постепенно начали привыкать к ней, а известие о её храбром поступке по крайней мере уничтожило слухи о том, что приёмные дети непременно поджигают дома семей, что их приютили. Кроме того, появилась гораздо более свежая новость, чем её усыновление — помолвка Присси и мистера Филипса. Когда Диана и Руби рассказали ей об этом, Энн не смогла сдержать отвращения. Учитель казался ей стариком, полным желчи, злости и самолюбования. И хоть Марилла позже объяснила ей, что новоиспечённый жених не так уж и стар, возраст в любом случае был не главным недостатком в этом списке. Мэттью мягко взял дочь за руку, вырывая из потока мыслей, и кивнул в сторону здания из белого камня с прекрасным высоким шпилем. Энн была поражена церковью. Да, она раньше уже видела их, но почему-то именно церковь Эвонли казалась ей лучшим местом для молитв Богу: она вся как будто бы тянулась вверх, а внутри пахло чем-то сладким и умиротворяющим. Присев на лавку рядом с родителями, она старалась вести себя, как можно тише, и не выражать свое восхищение вслух (что было крайне сложно), потому что ранее Марилла строго наказала ей не шуметь в церкви. — Милый Мэттью, — девушка все же не удержалась от слов, — правда воздух здесь чище, чем где бы то ни было? Старик кивнул с благодушной улыбкой и приложил палец к губам, показывая взглядом на священника, готовящегося начать проповедь. Рыжеволосая покорно замолчала, находя среди сидящих Диану и Руби, съехавшую от них в свой новый дом совсем недавно. Похоже здесь был почти весь Эвонли, не хватало лишь Гилберта Блайта. Но Ширли почему-то было куда проще представить его в холодном мертвеющем лесу, идущим по отжившей своё листве, нежели склонившим голову в молитве. Он был странным, даже больше, чем она, и это согревало душу. С ним не нужно было сдерживать свой нрав, потому что он не являлся частью общества, которому она стремилась понравиться. Теперь же, когда Энн была окружена этим самым обществом со всех сторон, она начинала задыхаться, жадно втягивая чистейший воздух церкви. Не то чтобы она была напугана, ей просто было тесно и мерзко от того, что Билли Эндрюс косился на неё с другой стороны помещения с самым противным в мире выражением лица. Как же она устала от этого. Пастор что-то говорил, но девушка не могла слушать. Три недели, в течение которых рядом были лишь те, кто принимал её, подошли к концу. Завтра солнце взойдёт вновь и Создатель хочет, чтобы она опять была достаточно сильной, чтобы преодолеть чужие предрассудки, даже если раны на сердце лишь покрылись коркой и ещё даже близко не зажили. Энн отвернулась от Билли к окну. Зачем он так смотрел на неё? Совсем как в то сентябрьское утро, когда толкнул на землю, склоняясь над девичьим лицом и занося руку для удара. Когда надорвал белый фартук и оставил синяк на коленке. Когда девушка была беспомощна и только появление Гилберта спасло её. Но спасители не всегда будут оказываться рядом и рано или поздно она останется с Эндрюсом один на один. И тогда, как она защитит себя мозолистыми от многолетней работы руками, которые так и не стали достаточно сильными, чтобы остановить мужские? Гилберт уйдёт, когда Энн ему надоест, сам об этом сказал. Все уходили, всех раздражали безудержная болтовня, отвратительные рыжие волосы и уродливые колени. Ну, и пусть уходит! Сама справится, как справлялась раньше! Девушка вздрогнула, с ужасом глядя на собственное отражение в оконном стекле. Почему? Почему она сейчас так похожа на Руби? С морщинкой между бровей и готовыми вот-вот расплакаться глазами? Марилла бы увидела, сказала бы, что в церкви так себя не ведут.

***

Эндрюс недобро усмехнулся, когда сиротка отвернулась. Впрочем и ему нужно было быстро опустить голову вниз, будто бы он молился все это время, а не то отцовского гнева не избежать. Спина саднила еще с прошлого раза. Билли не из тех, кто особо о чем-то задумывается, но даже и его практически пустой голове хватило трех недель, чтобы прийти к определённым выводам. С Ширли явно что-то не так: колдовство ли это или же дурман, но она смогла лишить его сознания в то осеннее утро, а затем каким-то чудом выбралась из горящего дома, выход из которого был практически завален пылающими балками. Он был уверен, что рыжая дворняга умрёт. Он видел, как она упала, сквозь щель в ставнях (миссис Гиллис много раз просила мужа заделать её). Невозможно было спастись при таком раскладе, но она спаслась. Теперь Билли был уверен, что она использует грязные приёмы, доступные очевидно только мерзким рыжим женщинам, страшилки о которых им с сёстрами в детстве рассказывала няня. Если у неё хватило наглости напасть, опозорив его, так что друзья до сих пор потрунивали на тему того, что его побила девчонка, то Эндрюс в не сомнения хорошенько отплатит ей кем бы она ни была. Энн ещё пожалеет о том унижении, что нанесла ему, ведь в мире есть всего одна вещь, которая удаётся Билли и приносит ему удовольствие — делать жизнь других невыносимой.